Глава 7. Диагноз: героическое выгорание. Лечение: светящееся семечко и воспоминание о сатире

      – С новым счастьем? Совсем уже? – проворчал парень и поднялся на ноги. Ощущения были неприятные. После подобного столкновения юноша чувствовал себя потерянно. Коридор казался светлее, пока шут пританцовывал рядом. Колокольчики звенели болотным хлюпаньем, пока их владелец не остановился, дорисовывая кисточкой новую улыбку.       – Ты успешно прошел мое испытание! Так уж и быть, долг я тебе вычеркну. Часть, – из свитка с характерным шорохом было вычеркнуто пара строк.       На душе вмиг стало легче, будто часть былого груза испарилась. Но оставалась следующая часть. Ее нужно было отработать. Как и всё в этом мире. Особенно здесь – в жутком коридоре, наполненном разнообразными душами тех людей, кто брал, а потом бегал от коллекторов последствий. Шут шмыгнул, поправляя оленьи рога, после чего посмотрел на список, снова на Якова, призывая идти следом. Целитель пошел, смотря вперед. Там, где раньше был туман, не дающий дышать, теперь осталась лишь белая дымка. Не дожидаясь согласия, шут что-то быстро написал в записке, вложил ее в карман Якова и толкнул вперед. Летя сквозь завесу, юноша сразу понял, что летит через снег.       Снежинки царапали его щеки, когда он поднялся из сугроба и огляделся. Лес. Большой зимний лес, укутанный пуховым одеялом. Снег падал и падал, оседая на плечах. Становилось холодно, руки мерзли. Яков поднялся и отряхнулся, сразу пряча ладони в карманах и осматриваясь. Пошарившись в них, он нашел бумагу, сложенную в аккуратный квадратик. Расправив его, врач прочитал: “Я беру, но не краду. Храню, но не коплю. Отдам, но не верну. Чтобы взять меня – надо дать больше, чем я стою. Что я такое?”. Внизу был нарисован маленький чертик. Он ехидно улыбался, держа в руке трезубец. Но вскоре ему надоело, и он скрылся прочь, падая на снег безобразной кляксой.       Яков прочитал загадку дважды, прежде чем наконец понять, о чем идет речь. Но вопрос оставался непонятым. Парень просто не понимал, о чем речь. Вначале ему показалось, что речь о долге, но сразу выявились несостыковки. Пришлось отложить и идти дальше. Снежному пейзажу не было ни конца, ни края. Птицы кричали среди веток, летали и прыгали по снегу. Снежинки оседали на их темных спинках и ракушках. Всё это место показалось сказочным и волшебным. Недалеко от места падения, прямо на снегу, было выведено: “Лес холодного одиночества”.       Ели трещали от ветра, пока Яков шел среди деревьев. Ему было совершенно неясно, где искать. Мысль о том, что ему просто нужно что-то произнести, отпала сразу. Глупо было надеяться на поблажку. Грел только мешочек, но его тепла не хватало. Снежный пейзаж заставлял дрожать.       Пройдя несколько метров, а по ощущениям – и половину целой планеты, юноша остановился. Среди ледяного пруда, покрытого прозрачной корочкой, росло сухое дерево. На его ветвях лежал ледяной шар. Подойдя ближе, опасаясь, что лёд треснет, юноша взял в руки шар и разглядел внутри него семя. Растение он не определил из-за мутной оболочки, но то, что это было семечком, было очевидно. Это и было испытанием. Только как его оттуда достать?       Позади послышался кашель. Целитель спрятал за собой шар и обернулся. Из-за ёлочек вышел мужчина. Это был высокий, худой человек, который опирался на палку, высеченную из сосны. Укрывал его тело только плотный тулуп, который явно достался ему от родственника. Длинные волосы были распущены и разбросаны по плечам. В них путался снег.       – И что это ты там держишь? – спросил подозрительно незнакомец, делая шаг ближе.       Яков неловко сделал шаг назад, скользя на ледяном покрове под ногами. В хмурых чертах он узнавал себя. Только уже взрослого. Хмурого. Озлобленного. В глазах этого двойника не было ни любопытства, ни страха – только усталая, ледяная ясность, которая пугала больше любой ярости.       – Ты знаешь, что это, – глухо сказал Яков, сжимая в кармане холодное семя. Оно вдруг стало обжигать ладонь.       Между пальцами, рядом с семенем, он нащупал что-то твёрдое и холодное – старый ржавый гвоздь с чердака Виктора. Бессмысленный трофей, который он по какой-то причине сунул в карман тогда, в самом начале всего этого безумия. "Глупость", – мелькнула мысль. Но другой не было. Он вытащил гвоздь и, не глядя на отшельника, с силой ткнул им в ледяную оболочку шара.       Раздался скрежет, похожий на звук ножа по стеклу. На идеальной поверхности появилась лишь тончайшая белая царапина. Лёд был тверже стали. Гвоздь выскользнул из онемевших пальцев и упал в снег, оставив на нём рыжее пятнышко ржавчины. Бесполезно.       – Знаю, – отшельник кивнул, и его губы искривились в подобие улыбки. Он видел эту жалкую попытку. – Это твоя глупость, завернутая в надежду, как гнилой зуб в золотую фольгу. Железом тут не возьмешь. Ничем не возьмешь, если не понимаешь сути.       Он не просто сделал шаг. Земля под его ногами захрустела, и морозный узор пополз по снегу к сапогам Якова. Воздух сгустился, стало трудно дышать.       – Думаешь, возьмешь его – и что-то изменится? Ничего не изменится. Ты устанешь. Они все устают…       – Кто "они"? – выдохнул Яков, пытаясь оторвать подошвы от прихваченного льдом снега.       – Все, кто нёс. – Отшельник ткнул палкой в снег, и ледяные шипы выстрелили из земли веером перед Яковом, отрезая путь к отступлению.       – Старик с хромотой на чердаке исцелился? Баблена стала счастливее? Этот козлоногий дурак перестал шмыгать носом?       Каждое слово било точнее скальпеля и тяжелело, как гиря на плечах. Яков чувствовал, как спина сгибается под невидимой тяжестью.       – Ты устанешь, – голос отшельника стал густым, как смола. – И поймёшь, что легче лечить деревья. Они не стонут. Они просто… есть.       Морозный узор добрался до щиколоток Якова и начал ползти вверх по штанинам, сковывая холодом. Апатия окутывала разум ватной пеленой. "Он прав… Как же устал…" Семя в кармане стало ледяной глыбой, тянущей вниз.       – Дай сюда эту игрушку, – отшельник протянул руку. Его пальцы не дрожали от холода – они сами были этим холодом. – Оставь её. Останься. Здесь есть хижина. Будем лечить снегирей. Настоящая работа. Без "спасти мир".       Искушение было осязаемым. Яков почувствовал, как пальцы сами разжимаются, чтобы выронить семя. Его веки налились свинцом.       И тут – резкий, рваный звук. Не в ушах – в самой грудной клетке. Хриплое, наглое шмыганье. И голос, точь-в-точь как у Ларона, но будто сквозь стену льда: "Эй, лекарь! А если я тут замерзну, ты меня отогреешь своим важным видом?"       Яков вздрогнул всем телом, как от удара током. Лёд на штанинах дал тонкую трещину.       – Нет, – прохрипел он. Голос был тих, но в нём зазвенела та самая сталь, что режет бинты и вскрывает нарывы. – Ты не прав.       Отшельник нахмурился. Воздух вокруг него завихрился, поднимая снежную пыль в колонну. Холод усилился вдесятеро, выжимая слезы из глаз и боль из старых ран.       – Ты лечишь снегирей, – Яков говорил сквозь стиснутые зубы, заставляя себя сделать шаг навстречу ледяной буре. Каждый шаг давался как восхождение на гору. – А я… я могу ошибаться. Могу не спасти. Но если я остановлюсь…       Он вытащил руку из кармана, разжимая закоченевшие пальцы. Семя на ладони треснуло, и из трещины брызнул слепящий, тёплый свет. Он резал ледяную мглу, как луч фонаря.       – То этот дурак так и будет шмыгать носом один! И я этого не допущу!       Яков крикнул последние слова, и крик был похож на молитву и на боевой клич одновременно. Он сделал ещё шаг, и лёд на его ногах рассыпался с хрустальным звоном.       Отшельник отпрянул. Его фигура заколебалась, как мираж. Не от боли, а от наплыва чужой, живой, неистовой воли.       – Ты – моя усталость, – Яков уже не шёл, а наступал, и свет от семени отбрасывал его огромную, колеблющуюся тень на двойника. – Моё желание сдаться. Я тебя понимаю. Я почти согласился. Но я не ты.       Он вытянул руку со светящимся семенем вперёд, не для атаки, а как знамя.       – Я выбираю идти! Даже если устану! Даже если будет больно! Потому что он там! И он ждёт!       С этими словами свет из семени ударил в отшельника полной силой. Тот не закричал. Он просто раскололся, как ледяная скульптура под лучом солнца. Треск, звон – и тишина. На месте двойника осталась лишь лужица талой воды, быстро впитывающаяся в снег, да его палка, упавшая набок. Яков стоял, тяжело дыша. Семя в его руке пылало ровным, теплым светом, отгоняя холод и наливая тело новой, дрожащей от напряжения, но несгибаемой силой. Позади захрустел снег.       – Я уж думал, я своего принца буду ждать до медового месяца, – послышался знакомый козлиный голос. Сердце Якова затрепетало. Знакомый голос Ларона вывел его из апатии, возвращая воодушевление. Он так соскучился за это отсутствие, что был готов обнять этого сатира и никогда не отпускать. Но обернувшись, он совершенно не нашел то, что искал. Вместо низкого сатира, он увидел сидящего на ветке филина, который смотрел на целителя большими янтарными глазами.