Глава 6. В гостях у собственных "потом"

      Яков брёл по коридору, но каждый раз ощущал, будто стоял на месте и никуда не двигался. Это место не менялось. Оно было одинаковым, сколько ни иди. Только плитка под ногами менялась, сияла и переливалась. Она звенела под ногами у сотен духов тысячей дребезжащих осколков, гудела хором голосов. Юноша вглядывался в таблички на дверях, надеясь найти хоть какую-то логику, но буквы плясали хороводы перед его глазами. "Обещал жене ремонт… 1998 год" превращалось в "Не навестил мать в больнице", а "Вернуть книгу коллеге" – в "Не извинился перед братом". Надпись "Забыл день рождения дочери" и вовсе капала с таблички чёрной, маслянистой росой. Где-то под потолком кружились блеклые, как выцветшие фотографии, образы несделанных дел. Где-то духи стенали, летали над потолком, кружились мухами.       Яков, стиснув зубы от давящей тяжести в груди, инстинктивно сделал то, что умел лучше всего. Он подошёл к ближайшей тени – полупрозрачному силуэту старика с недолеченной хромотой.       – Успокойтесь, я помогу, – сказал он, протягивая руку, чтобы ощупать несуществующую ногу.       Но его пальцы прошли сквозь силуэт. А пациент не обратил на него внимания. Он просто продолжил ходить по кругу, наступая на одну и ту же треснувшую плитку. Его стон становился частью фонового шума этого места, вечный симптом, лишённый причины.       Яков попытался помочь ещё нескольким. Результат тот же. Его навыки, его готовность взять на себя чужую боль здесь бесполезны. Это не пациенты. Это символы. И от этого понимания его собственная ответственность, которая всегда была его двигателем, медленно начала превращаться в тяжесть. Он не мог им помочь. Не сейчас… Это не его обязательства. Спустя ещё пару шагов пришлось остановиться. Дальше воздух становился плотным, как подтаявшее сливочное масло. Дышать становилось нечем.       – Чудной ты… – послышалось откуда-то с потолка. Врачеватель встрепенулся и едва не упал, споткнувшись о криво лежащую плитку. С ним рядом приземлился шут. Он был едва ли выше самого Якова. Сказать, что это был шут, можно было только по его дурацкой шапочке с бубенцами.       Его одежда была грязной и засаленной, будто туда ежедневно плакались тысячи вдов. Цвета стали серыми, грязными. На краях его пестрого камзола отсутствовала пара бубенцов. Те, что были на его шапке, издавали звук, похожий на хлюпанье болотного слизняка. Мокрый, чавкающий звук сопровождал каждое его действие. Его лицо до боли напоминало человеческое, юношеское. Под его глазами растеклась тушь, склянка от которой лежала в его нагрудном кармане. Улыбка была кривой, будто он держал кисть в пальцах ноги и рисовал на лице в полной темноте. Якову стало не по себе. В детстве он однажды увидел клоунов и сильно перепугался. С тех пор ему становилось тошно от вида людей, которые пытались казаться смешными. Это существо было прямым выводом страхов и отвращения врача. К тому же, этот вид был негигиеничен.       – Впервые вижу тут живую душу… Ты выглядишь таким важным! Ты так сильно надулся от важности, что сейчас из ушей полезет слово "надо"… Хи-хи… Ух-ох…       Плитки под ногами задребезжали от смеха, смешанного с плачем. Якову стало не по себе. Обернутый новогодней гирляндой шут был противоположен в своих эмоциях. Пока он смеялся, тут и там прорезались молодые поганки. Но как только он плакал, весь коридор сотрясал смех. Шут его не отпустил. Он попрыгал вслед за целителем, а потом остановился рядом с ним.       – Что случилось, мой юный друг? Ты выглядишь бледным, как поганка? Хочешь анекдот? – он подпрыгнул и завис в воздухе. После чего перевернулся вниз головой и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Жизнь – как плохой фокусник: всё время пытается вытащить из тебя кролика, а достаёт только старые носовые платки и неоплаченные счета. Аплодисменты!       Но коридор не отреагировал. Духи будто его не слышали. Шутка потерялась в тишине. Якову стало стыдно за шута. Но тот не обратил внимания. Он захлопал в ладоши и сделал сальто прямиком в появившуюся откуда-то лужу. После чего отряхнулся, поднялся на ноги и взмахнул руками в сторону. Врач начал первым:       – Мне нужна твоя помощь… Я кое-кого ищу здесь… но совсем не знаю, куда идти.       Шут задумался. Он встал и зашагал по коридору вокруг Якова. Его бубенцы неприятно хлюпали.       – Здесь все кого-то, что-то ищут. Или все кого-то или чего-то ждут. Что дела сделаются сами, что раны заживут без надзора. Поэтому родился я! Я – воплощение всех "Начну завтра", "Ещё успеется", "Оставлю на потом". Посмотри, кто я теперь! Я так часто смеялся с этих обещаний, что не заметил, как стал плакать! Я самый настоящий главный обманщик и шутник! – ткнул он пальцем в свою грудь и выпятил её. Самодовольные глаза свернули в тон гирлянде на шее.       От этого признания душа Якова свернулась, как прокисшее молоко. Он вспомнил книгу по ботанике, за которую так и не сел в свободное время. Шут, кажется, почувствовал его смущение и похлопал его по плечу.       – У тебя ещё всё не так тяжело, мой милый друг! Здесь находились люди и посмешнее.       – А у меня что? – поинтересовался Яков и тут же прикусил губу. Вопрос получился слишком любопытным.       Его собеседник склонил голову набок и закатил глаза. Глаза прокрутились вокруг орбиты и встали обратно.       – А ты у нас… Самый интересный экземпляр! – в руках у шута появилась большая лупа, которой он осмотрел парня с ног до головы. В буквальном смысле, – пока остальные берут долг в банке, ты берёшь долг у самого себя, понимаешь? Бесконечно берёшь и трепетно возвращаешь, только уже не тем. Ты так много себе должен…       Парень подлетел к потолку и расправил свиток, который появился рядом с ним из воздуха. Свиток был большим, длинным. Он упал и подкатился к ногам Якова, пока шут под потолком его просматривал.       – За тобой должок! Право на ошибку. На отдых… Тут ещё отложенное "я не могу"... У-у-у, голубчик, как много! Расплачиваться когда планируешь? Долг уже наступает на хвост времени!       Парень коснулся свитка. Это всё его долги? Но почему он не знал о них раньше? Ему никто не сообщал, что долг копится даже от таких мелочей, как эта. Но кажется, всё это время он нёс на плечах тот невидимый долг, о существовании которого и сам не знал. Однако его кредитная история записывала всё и неустанно следила за всеми его действиями.       – С такой историей магию не выдают. Да и никому не выдают. Ты не первый, не последний. На что тебе магия? Чтобы время останавливать да обязанности откладывать?       – И что теперь делать…?       – Долги закрывать, пока не схватили!       Шут снял со своего головного убора один из золотых бубенцов и бросил его Якову. Тот зазвенел ярче и звонче, нежели у шута. Врачеватель посмотрел на него и сглотнул нервно, сжимая его в руке. Но после услышал отголосок в звоне: "Что ты отложил на потом, хотя потом уже стало никогда?". Голос утих. Шут исчез. Осталась лишь тишина и отдаленные стоны обязательств.       Врачеватель сунул бубенец в карман и развернулся прочь от густого воздуха. Он вздохнул и начал поочерёдно заглядывать в каждую дверь, что была перед ним. За одной он увидел больничную палату. Вокруг лежавшего там ребёнка бродил дух женщины, которая стенала и ныла, прижимая к груди маленькую игрушку. С таблички капала солёная насыщенная жидкость. "Повидать сына после работы".       За другой дверью скрывался красивый закат. На качелях сидел дух, который бесконечно раскачивался взад-вперёд. Лил дождь, но не появлялось даже луж. Табличка пахла цветущей вишней и совсем не вписывалась в атмосферу коридора. "Успеть на встречу".       Пройдя немного дальше, Яков открыл другую дверь, более длинную и узкую. За ней по маленькой комнате ходил призрак высокого студента с грустным лицом. Табличка на двери пропиталась чем-то чёрным и непонятным. "Сознаться в убийстве".       Каждая дверь была разной. Уже после седьмой у Якова начала кружиться голова. Он ощущал, как начал обрастать всеми этими обязательствами. Ему хотелось закрыть их все за не успевших людей. Рассказать, отнести, посмотреть… Всё это становилось его личной ответственностью. Медленно, но верно он заряжался этим коридором, этими мыслями. Но звон бубенца в кармане продолжал нести его вперёд.       Наконец, он дошёл до начала коридора и обернулся. Прямо в полу была ещё одна дверь, которая явно позволяла себя топтать. Без имени. Без подписи. Подойдя ближе, врач увидел в отражении свое собственное лицо: большие глаза, лохматые волосы, выбившиеся из аккуратной причёски. Бубенчик звякнул и затих. Дверь была сухой на ощупь и чистой, казалось, единственной, которая не была грязной. Когда юноша сел и дёрнул за ручку, он понял, что летит вниз, в открытую комнату.       Комната была идентична его дому. Якову даже показалось, что он вернулся в свою избу, пока не увидел себя со стороны: молодой мальчик, только ставший врачом в селе, сидел над большой книгой. В стакане рядом стоял букет полевых трав. Юноша узнал его и попятился. Та самая книга по ботанике, которую он так и не написал. На страницах было выведено корявым почерком: "Взрослый мир лишает крыльев волшебства".       Духа Якова отвлек звонок в дверь. Тот встал, подошёл и начал с кем-то говорить. Надпись испарилась. Юноша попытался взять в руку перо, но не смог его поднять. Его двойник вернулся на место, сделал чёрточку, и его снова отвлекли. Он встал и подошёл к двери снова. Написанное испарилось, пока хозяин снова не вернулся. Юноша в ужасе схватился за голову. Он понял, о чём говорил ему шут: долги перед самим собой. Это была его комната с его личным долгом – невыполненное обещание. Книга стала его новой ловушкой. Двойник отходил, и всё написанное стиралось. С каждым разом он писал всё меньше, в какой-то момент даже не успевал брать перо. Дух кружился вихрем. Яков смотрел беспомощно на эту картину, ощущая, как его охватывает ужас. Он действительно так выглядит со стороны? Как белка в кофемолке, которую забыли выключить?       В какой-то момент он ощутил, как начинает таять. Его силуэт становился полупрозрачным, как у тех духов, что он видел. Комната забирала его сомнения себе, оставляя его на месте двойника. Всё его тело становилось прозрачным, а комната начинала разрастаться. Бросаясь вперёд, парень закричал без звука и закрыл рукой книгу перед глазами двойника.       – Этого никогда не случится!       Книга взлетела и завертелась. Из нее вылетел билет в ботанический сад, которому было уже около шести лет. Двойник схватился за голову и осыпался вместе с книгой и гербарием в вазе. Парень прижал к себе билет, и холодная бумага обожгла ладонь, как прикосновение к собственной, давно забытой печали. Не задумываясь, он прыгнул вверх. Неведомая сила вытолкнула его прочь и оставила лежать на плитке в коридоре. Где-то в кармане пустой мешочек дрогнул и потеплел, словно в него упала одна-единственная, но очень яркая искра. Искра отпущенного "потом". Над ним стоял шут с оленьими рогами на голове и красным носом на лице.       – Что мы делаем первого января? Правильно, откладываем жизнь на потом. С новым счастьем! А старое, прошлогоднее, оно ещё на антресолях пылится.