7.6 Quand tout s’arrête

***

      Март выдался сухой и ветреный, отчего сов сносило порывами, они сбивались с курса, и почта приходила с опозданием. Новостей о Сириусе все еще не было, и казалось, что он растворился в воздухе.       Встречи с Флер и Седриком были нечастыми, так как те были заняты подготовкой к третьему этапу Турнира, а сама Элайна провалилась в экзамены с головой. Девушка ловила себя на мысли, что скучает по тем простым моментам, когда не нужно было никуда спешить, ничего доказывать и ни о чём серьёзном думать.       Прогулка в Хогсмид с Беатрис стала глотком свежего воздуха, хотя день выдался серым, а затянувшие небо облака обещали дождь. Подруги шли по главной улице, вдыхая запахи еды из "Трех метел" и свежей выпечки из пекарни. Вокруг толпились ученики, смеялись, обсуждали последние новости. И вдруг прозвучал знакомый взволнованный голос. - Салливан, это же грим! - голос гриффиндорца прозвучал неподалеку.       Подруги переглянулись. - Что Грим здесь забыл? - Элайна, сменив маршрут, потянула подругу в переулок. - Может, кто-то из старших его провел? - Беатрис, хоть и не сильно удивленная, все же задумалась. - Уизли?       Однако, завернув за угол, они увидели совсем другое. В узком переулке между старым книжным магазином разворачивалась странная сцена.       Салливан стоял на коленях, обеими руками вцепившись в огромного черного пса. Пес был тощим, его ребра проглядывали сквозь грязную шерсть, уши были прижаты, а в глазах метался дикий блеск. Он явно пытался вырваться, но Салливан держал крепко, не обращая внимания на грязь, которая пачкала его мантию.       Рядом суетилась пожилая женщина с седыми пушистыми кудряшками и темно-синей шляпкой. Она выглядела взволнованной, то и дело тянула руки к псу, но тот рычал и отворачивался. - Нет-нет, Невилл, это обычный песик, - приговаривала женщина, доставая палочку. - Салли, милый, не сжимай так сильно. - Ох, конечно, - пуффендуец усмехнулся, но руки не ослабил. - Не ожидал, что вы, мисс Флиберт, желаете моей смерти от бешеного пса.       Девушки застыли на месте. Мопси Флиберт - известная эксцентричная пожилая волшебница, жившая в домике на окраине Хогсмида. Многие знали ее любовь к собакам: она держала их дома несколько штук, к искреннему огорчению соседей, жаловавшихся то на лай, то на запах, то на то, что ее питомцы пугают сов. - Ой! Элайна! Беатрис! - Невилл, стоявший чуть поодаль и безуспешно пытавшийся помочь Салливану, взволнованно обернулся. - Как хорошо, что вы пришли!       На его лице читалось облегчение. - И это грим? - усмехнулась Беатрис, понимая, что речь шла не о маленьком пуффендуйце, а о "предвестнике смерти".       Подходя ближе, подруги внимательно разглядывали пса, который уже почти не двигался из-за замедляющих чар. Глаза собаки, серые и уставшие, смотрели куда-то вдаль, мимо всех собравшихся, будто он видел что-то, невидимое для них. - Ты, что, принял его за настоящего грима? - Элайна скрестила руки на груди, наблюдая за тем, как Невилл, покраснев до корней волос, переминается с ноги на ногу. - Ну да, этот дворняга же полноценный предвестник смерти - добавила Беатрис тоном, в котором точно не было насмешки.       Мопси тем временем закончила колдовать. Пес обмяк, разлегшись на каменной кладке, и лишь тяжело дышал. - Бедное создание, - вздохнула старушка, поправляя шляпку. - Грязный, худой и такой напуганный. Сбежал, наверное, от жестокого хозяина.       На мгновение повисла тишина. - Что будете с ним делать? - спросила Беатрис, кивнув на пса. - Ухаживать, конечно, - Мопси уже склонилась над собакой, протягивая ему еду. - Ваши друзья мне очень помогают в последнее время.       Пуффендуйки удивленно глянули на младших, осознавая, чем те занимались все это время. Невилл смущенно улыбнулся, а Салливан пожал плечами, отряхивая колени, и только радовался, что инцидент разрешился без серьезных укусов.       Глядя на бродячего пса, Элайна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то с ним было не так, но она отогнала эту мысль. Не хватало еще видеть заговоры в каждой бродячей собаке. Старушка вместе с парнями потащила пса в сторону своей хижины, приговаривая что-то о теплой лежанке и горячем бульоне. - Странный пес, - тихо сказала Беатрис, глядя им вслед. - Странный, - согласилась Элайна. - Но, наверное, просто голодный.       Они не стали больше думать об этом, так как в Хогсмиде было чем заняться и кроме встреч с бродячими собаками, стоившими им драгоценного времени.

***

      Для Элайны, как для семикурсницы, апрель тянулся особенно тяжело: выпускной курс давил, задания сыпались одно за другим, не давая спокойно выдохнуть. Почти все свое время она проводила в библиотеке среди пыльных книг, пергаментов и тихого шороха переворачиваемых страниц. Там было проще: мир снаружи как будто переставал существовать.       Если редкие встречи с друзьями можно было объяснить занятостью турниром, то с Этьеном все упиралось уже не только во внешние обстоятельства, но и в их разные ожидания. Со временем редкость встреч перестала быть просто совпадением графиков и начала превращаться в источник напряжения.        Каждый раз, когда им все-таки удавалось пересечься, француз будто пытался наверстать упущенное: задавал больше вопросов, дольше задерживал разговор и искал повод остаться рядом. В его словах и взгляде читалось желание быть ближе, чаще видеть ее, проводить время не урывками, а по-настоящему вместе.       Вот только девушку это начинало тяготить, и она все чаще ловила себя на том, что ей нужно пространство. Любое дополнительное "обязательство", даже такое человеческое, как отношения, ощущалось как еще одна ноша на плечах.       Когда она отстранялась, говорила, что занята или устала, парень воспринимал это острее, чем она ожидала. Для него это выглядело как холодность или постепенное отдаление. Он не всегда говорил об этом прямо, но это чувствовалось в его реакциях: в коротких паузах перед ответом, в чуть более резком тоне, в вопросах, на которые он будто и не желал услышать ответ.       Из-за этого возникали недопонимания. Не громкие ссоры, они оба были не из тех, кто повышает голос, а скорее тихие, тягучие выяснения отношений, после которых оставалось ощущение недосказанности и странной, липкой усталости. Этьен хотел больше близости, а Элайна же, наоборот, все острее чувствовала потребность в одиночестве и нескольких часах, когда она принадлежит только себе и не должна никому ничего объяснять. И чем сильнее он тянулся, тем сильнее ей хотелось сделать шаг назад.       Она не рассказывала об этом подругам, но не потому, что боялась осуждения, а потому, что не могла подобрать слов. Как объяснить, что человек, который тебе вроде нравится, вдруг начинает казаться тяжелым? Что его забота превращается в давление, а желание быть рядом в напоминание о том, что ты "недостаточно стараешься"? Элайна не знала, как это сформулировать, поэтому просто молчала и ждала, сама не зная, чего именно.       Поэтому, когда Салливан в один из редких свободных дней предложил выбраться в Хогсмид, она сначала хотела отказаться. Слишком много дел и слишком мало сил, ведь столько всего накопилось внутри. Но в итоге все же согласилась, возможно, просто потому, что устала от однообразия.       Они шли по улочкам деревни, где уже чувствовалось приближение весны: витрины лавок становились ярче, люди оживленнее, а в воздухе витал запах сладостей и напитков. Некоторое время они молчали, просто наслаждаясь прогулкой. - Как там с Этьеном? - будто между прочим спросил Салливан, бросив на кузину быстрый взгляд. - Давненько не видел вас вместе.       Элайна чуть напряглась. Вопрос был ожидаемым, но все равно неприятным. Она отвела взгляд, разглядывая витрины, словно искала в них ответ. - Ну... мы оба заняты, понимаешь, - произнесла она не сразу. - И, если честно, мне сейчас не очень хочется встречаться. Это стало… обременительно.       Салливан даже замедлил шаг, удивленный ее тоном. Раньше она никогда не говорила так открыто. - В смысле? - он нахмурился. - Он тебе разонравился? Почему ты ничего не говорила? - Салли, все нормально, - она мягко перебила его, хотя в голосе скользнула усталость. — Просто не хочется постоянно контактировать, так как мы бывает ссоримся, а это... выматывает. Ничего серьезного не случилось.       Он не стал давить дальше. Просто кивнул и позволил разговору течь, давая ей возможность выговориться. Иногда ей действительно нужно было сказать вслух то, что давно копилось внутри.       Разговор постепенно сошел на нет, когда они свернули в один из переулков. Там, в тени домов, они заметили знакомую фигуру пса. Он выглядел уже лучше, чем раньше: не такой худой, шерсть хоть и оставалась грязной, но не казалась клочковатой. Увидев их, он насторожился, собираясь скрыться, но заметив палочку в руке Салливана, замер, будто передумал. - Вы что, его уже приручили? - с легким удивлением спросила Элайна, наблюдая, как пес сел, когда они подошли ближе. - Не говори так, - усмехнулся Салливан, присаживаясь и доставая еду. - Он просто... сотрудничает. И вообще, он очень гордый.       Элайна села на скамейку рядом, с интересом наблюдая за ними. - И как же вы назвали такого гордого бродягу? - она усмехнулась, усмехнулась девушка, не замечая, как пес при этих словах едва заметно дернул ухом. - Пока никак, - признался он, протягивая псу новое угощение. - Хотя мисс Флиберт и старалась. Сначала были нормальные варианты, вроде Уголек, Пушистик, но потом ее понесло: Бука, Малыш...       Элайна не сдержала смех, перебивая кузена. - Малыш? Серьезно? Он же выглядит так, будто может кого-нибудь съесть и даже не подавится.       Пес, словно понимая, что обсуждают его, недовольно зарычал, но продолжил есть. - Мы с Луной и Невиллом тоже не продвинулись далеко, - добавил Салливан, улыбаясь своей мягкой, немного виноватой улыбкой. - Барки, Шегги... ему не нравится ни один вариант. Он такие лица кривит, что мы уже бросили попытки. - Может, потому что вы слишком стараетесь? - хмыкнула Элайна, скрещивая руки на груди. - Дайте ему обычное имя. - О, точно! - театрально воскликнул он, начиная очищать шерсть пса. - Он же большой и черный. Назовем его Блэк, гениально, правда?       Пес, до этого не особо реагировавший на их глупую перепалку и полностью поглощенный едой и мытьем, резко дернул головой и уставился на Салливана с таким выражением, будто все понял. Глаза его, вдруг ставшие странно осмысленными, расширились.       На секунду повисла тишина, а потом оба расхохотались, привлекая внимание редких прохожих. - Ну уж нет, только не это! - отсмеявшись, Элайна махнула рукой, вытирая выступившие от смеха слезы. - Это слишком иронично даже для тебя. Давай просто... Пушистик? Хотя он слишком страшный для Пушистика...       Оба все еще хохотали, пока пес потихоньку успокаивался, его хвост снова опустился, а уши расслабились. Салливан вдруг задумался, по-новому вглядываясь в морду пса. - Он все время ворчит, недоволен... и выглядит так, будто готов укусить любого, кто ему не понравится, - он прищурился. - Прямо как барсук.       Элайна приподняла бровь. - Только не говори... - Барсук! - с довольной улыбкой объявил он.       Пес протяжно завыл, явно протестуя против такого решения. Этот вой был таким комичным в своей безысходности, что они снова залились смехом, уже не в силах остановиться. - Будет почетным пуффендуйцем? - с иронией заметила Элайна. - Судя по реакции, и это имя ему не нравится. - Да ему ни одно имя не нравится! Мы ему столько вариантов предлагали! - фыркнул Салливан, продолжая вычищать его шерсть. - Так что пусть будет Барсуком. Как-нибудь привыкнет. - Он тебя за это явно презирает. - довольно заметила девушка, глядя на пса, который отвернулся от Салливана с видом оскорбленного достоинства. - Глупости! - Салливан даже не поднял головы. - Это пуффендуйская сосредоточенность. Он просто обдумывает свое новое имя. Примеряет его, так сказать.       Пес фыркнул почти как человек, и, поднявшись, неторопливо пошел в сторону дома мисс Флиберт, даже не оглянувшись. - Видишь? - усмехнулась Элайна. - Даже благодарить не стал. - Привыкнет, - повторил Салливан, пряча пустую бумагу в карман. - Барсуки они такие, сначала огрызаются, а потом становятся самыми преданными.

***

      За две недели до третьего этапа Турнира, когда напряжение в замке достигало точки кипения, Элайна случайно наткнулась на Фреда и Джорджа в пустом коридоре. Они сидели на подоконнике, склонившись над потрепанным блокнотом, и что-то яростно вычисляли, водя пальцами по колонкам цифр. - Неужели вы готовитесь к экзаменам? - усмехнулась она, проходя мимо. - Признаки конца света.       Парень поднял голову, и на его веснушчатом лице расплылась та самая заговорщицкая улыбка, которая означала, что они с братом затеяли очередную авантюру. Не слишком законную, но очень прибыльную. - Хуже, Фоули, - сказал он, понижая голос до трагического шепота. - мы на пороге финансового открытия. Третий этап, ставки и все такое. - Вы ненормальные, - покачала головой Элайна, но в ее голосе не было осуждения. - Спасибо, - хором ответили близнецы и снова склонились над блокнотом, синхронно, как одно целое, забыв о ее существовании.       Уходя, пуффендуйка поймала себя на мысли, что этим двоим нельзя не завидовать, так как они умели превращать любой страх в игру, а любую трагедию в расчет. И сейчас, когда замок замер в ожидании неизвестности, их азарт казался почти мужеством.

***

      Дни до начала июня неожиданно ускорились. Еще вчера казалось, что до экзаменов и всех финальных событий целая вечность, а теперь недели сжимались в короткие отрезки, не оставляя пространства на раздумья.       Свободные часы девушка часто проводила с Луной, Невиллом и Салливаном. Их встречи ак-то сами собой сложились вокруг пса, которого в итоге так и продолжили звать Барсуком, правда скорее из упрямства, чем из согласия животного.       Они находили его в том же переулке или неподалеку, приносили с собой еду, одеяла, какие-то мелкие вещи, которые, по их мнению, могли сделать его жизнь чуть лучше. Луна однажды притащила странную подвеску, якобы служившую успокаивающим амулетом, и, к всеобщему удивлению, пес позволил повесить ее на шею.       Элайна наблюдала за всем этим с легкой улыбкой, так как в этих встречах было что-то простое и теплое, чего ей так не хватало в перегруженной части жизни. Барсук, хоть и продолжал ворчать и временами огрызаться, уже не выглядел таким настороженным. Он позволял им приближаться, терпел прикосновения и даже иногда, казалось, расслаблялся рядом с ними.       С Беатрис и Хейди все было куда спокойнее и привычнее. Они почти не выбирались никуда вместе, но регулярно пересекались в библиотеке. Достаточно было просто сесть рядом, обменяться короткими фразами и снова уйти в свои конспекты. Иногда к ним присоединялись Флер или Седрик: ненадолго, между своими делами. Эти встречи были мимолетными, но словно напоминанием, что они все еще где-то рядом, пусть и живут сейчас в другом ритме.       С Этьеном все продолжалось, но уже иначе. Они по-прежнему встречались: иногда гуляли, перебрасывались новостями, пытались держаться за привычный формат общения. Со стороны это могло выглядеть почти так же, как раньше, но внутри все изменилось.       Этьен стал напряженнее, и дело было не только в редких встречах. Он начал слишком много додумывать, и все в его голове быстро превращалось в признаки отдаления. Ему казалось, что она стала холодной, что специально держит дистанцию и уже не заинтересована так, как раньше.       И чем больше он об этом думал, тем сильнее накручивал себя и ее. В его восприятии прошлое постепенно начинало казаться лучше, чем было на самом деле, и на фоне этого идеализированного "раньше" настоящее выглядело почти как проблема, которую нужно срочно исправить.       Он ждал от нее больше вовлеченности именно тогда, когда у нее не было на это ни сил, ни внутреннего ресурса, что только усиливало ее желание дистанции. Вскоре рядом с ним стало сложнее дышать.        Его ожидания, пусть и не всегда озвученные напрямую, словно давили, а попытки "вернуть как раньше" делали только хуже, потому что для нее "как раньше" уже не существовало.

***

      Наступил июнь, и все в замке опять заволновались, ожидая начала турнира. В день турнира, за ужином, Флер буквально не умолкала. Она сидела рядом с Элайной, постоянно наклоняясь к ней, словно боялась, что ее кто-то подслушает, хотя вокруг и так стоял общий гул. - Ты правда его знаешь? - быстро шептала она. - Того рыжего друга Гарри... Билл, да? Он ведь... - она замялась, нахмурившись, - какой он вообще? Забавный? Серьезный? Он любит французское вино?       Элайна сначала отвечала спокойно, коротко, стараясь не углубляться, но Флер не останавливалась. Француженка перескакивала с одного на другое, от волос Билла к его любви к его работе, от работы к его серьге, от серьги к тому, носит ли он ее каждый день. Она явно отвлекалась от собственных переживаний перед последним этапом, и это отвлечение было таким детским, таким искренним, что пуффендуйка не могла на нее сердиться. - Флер, - тихо сказала она, чуть наклонившись ближе, - Я понимаю твое восхищение Биллом, но ты сейчас стоит думать о турнире. - Да-да, конечно... - Флер махнула рукой, но уже через мгновение снова вернулась к вопросам, будто не могла остановиться, будто внутри нее работал мотор, который нельзя было выключить простой просьбой. - А он танцует?       Элайна вздохнула и закрыла глаза на секунду, чувствуя, как у нее начинает болеть голова. Ответить на это было нечего.

***

       Вечером все стекались к полю для квиддича, где уже возвышались трибуны, заполненные учениками, преподавателями и гостями. Повсюду слышались голоса, шаги, приглушенный смех и тревожные обсуждения.       Фред и Джордж снова принимали ставки, как будто это было их личное маленькое королевство хаоса, а не финал Турнира, на котором решались судьбы чемпионов. Они работали быстро, слаженно, с тем особым, почти одержимым азартом, который у них всегда появлялся рядом с чем-то запретным или хотя бы сомнительным. - Давайте, не стесняйтесь, ставки принимаются! - бодро объявил первый, разворачивая пергамент так, будто это был официальный документ, а не список сомнительных предсказаний. - Абсолютно честная система, - добавил второй с серьезным видом. - Мы тут, вообще-то, статистику развиваем. Высокую науку, между прочим.       Элайна заметила их не сразу, хотя они выделялись даже здесь, где почти каждый пытался казаться занятым чем-то важным, и почти сразу взгляд зацепился за тех, кого она не ожидала увидеть здесь вообще. Юстас и Элизабет стояли рядом.       Не случайно проходили мимо, а действительно слушали. Юстас чуть наклонился вперед, скрестив руки, с тем спокойным и игривым выражением лица, которое означало, что ему интересно. Элизабет стояла рядом, чуть повернув голову, и на ее лице было что-то вроде сдержанного любопытства.       Элайна просто стояла и смотрела на эту картину: на близнецов, отчаянно жестикулирующих и что-то доказывающих ее матери; на людей вокруг, снующих туда-сюда; на Юстаса, который в этот момент расхохотался какой-то шутке Фреда. И от этого становилось даже немного смешно: ее семья, такая серьезная и прагматичная, оказалась ровно там, где и должна была быть: в центре хаоса, с блокнотом для ставок в руках.       Небо к тому времени стало густо-темным, почти черно-синим, и на нем уже зажигались первые звезды. Воздух был прохладным, но напряжение, витавшее вокруг, не давало почувствовать холод.       Мистер и миссис Делакур выглядели собранными, но в их взглядах, в том, как они то и дело переглядывались, читалась неподдельная тревога. Они говорили с дочерью мягко, но серьезно, словно старались одновременно поддержать и напомнить о рисках. Габриэль, маленькая и бледная, держалась за руку отца и не сводила глаз с сестры.       Чуть поодаль стояли Элизабет и Юстас, приехавшие поддержать и Флер, и Седрика. Они обменивались короткими фразами с другими взрослыми, но их взгляды то и дело возвращались к лабиринту.       Когда чемпионы один за другим начали входить в лабиринт, трибуны притихли. Высокие зеленые стены сомкнулись за ними, скрывая все, что происходило внутри. Теперь зрителям оставалось только ждать.       Элайна сидела у самого края трибуны, там, где лучше всего был виден вход. По бокам были Элизабет и Салливан, а чуть дальше Грим оживленно разговаривал с Габриэль, стараясь, кажется, отвлечь ее от волнения. Мистер и миссис Делакур беседовали с Юстасом, но их взгляды то и дело возвращались к лабиринту.       Этьен сидел где-то вне поля зрения, и, к своему внутреннему смущению, она была этому даже рада. Мысль о том, что он сейчас где-то там, со своими тревогами, вопросами и вечным "раньше было лучше", на секунду мелькнула, но тут же исчезла. Сейчас на это просто не было места.       Время тянулось медленно. Сначала ничего не происходило. Только ветер иногда проходился по трибунам, шурша одеждой и заставляя кого-то поежиться, но даже это казалось слишком громким на фоне общего молчания.       А потом Флер вынесли из лабиринта, отчего по трибунам прошел тревожный шепот. Габриэль вскочила, ее лицо мгновенно побледнело. Родители поспешили к дочери, и вокруг началась легкая суета.       Элайна сжала пальцы на краю скамьи. Прошло еще время и следующим вывели Крама. Он сам подал сигнал, но выглядел не лучше. И вот тогда стало ясно, что в лабиринте остались только двое.       Где-то рядом Салливан тихо выдохнул, но ничего не сказал. Элизабет тоже молчала, лишь изредка переводя взгляд с лабиринта на преподавателей, будто пытаясь по их лицам понять хоть что-то.       Трибуны замерли окончательно, и даже самые разговорчивые теперь молчали. Воздух стал тяжёлым, почти неподвижным. Пуффендуйка не отрывала взгляда от входа в лабиринт. Именно в такие моменты ожидание становилось почти болезненным, а неизвестность давила сильнее любого исхода.

***

      Когда на краю лабиринта наконец появились две фигуры, трибуны словно взорвались. Люди вскочили с мест, кто-то закричал и зааплодировал слишком громко и резко после этой тягучей тишины. Радость была почти истеричной, рваной, неоформленной. Они вышли. Оба.       Этого было достаточно, чтобы на секунду забыть обо всем остальном. Элайна тоже резко подалась вперед, вглядываясь. Сердце колотилось так, что заглушало почти все звуки вокруг. Она еще не понимала, кто победил, да это и не имело значения, главное, что они выбрались.       Дерево под ладонями было холодным и шершавым, но она этого почти не чувствовала. Сердце билось так сильно, что отдавалось в горле, в висках, заглушая все вокруг. Каждый удар казался отдельным звуком, громче криков толпы. - Он мертв!       Слова Фаджа тут же пронеслись над окружавшей их толпой, которая сотней голосов выплеснула эту ужасную новость в тьму ночи. Сначала слова прозвучали как что-то чужое, не имеющее к ней отношения.        Элайна даже не сразу поняла, что именно услышала, будто звук дошел раньше смысла. Но толпа уже подхватила, вбивая ей эту фразу тысячу раз, с каждым повторением все глубже и необратимее: - Он мертв! Он мертв! Седрик Диггори! Мертв!       Толпа, беспокойно шевелясь, начала двигаться как единое тело. Люди толкались, наступали друг другу на ноги, тянулись вперед, словно хотели увидеть, убедиться, опровергнуть. Темные силуэты сдвигались ближе, сжимая пространство. - Что с ним? Что с ним случилось? Диггори мертв!        Шум вокруг стал глухим, искаженным, будто кто-то резко убавил звук, оставив только обрывки: крики, всхлипы, чужие голоса, которые повторяли одно и то же снова и снова.       Она продолжала смотреть вперед, но взгляд больше не фокусировался. Картина перед глазами будто расплылась и потеряла четкость, а фигуры людей смешались в одно неразборчивое пятно.       Седрик не мог быть мертв. Он же только что был там, шел в лабиринт. Дышал и говорил.       Она вдруг вспомнила, как он улыбался вчера в коридоре. Он тогда махнул ей рукой и сказал что-то обычное, неважное, да она даже не запомнила что, потому что не придала значения. Думала, что завтра увидит его снова, и они успеют еще много раз поговорить, посмеяться, сыграть в квиддич на выходных.       Седрик всегда был рядом так, будто у него на это было бесконечно много времени. Он находил место для других даже тогда, когда у него самого его почти не оставалось. И от этого мир рядом с ним казался чуть менее жёстким, чуть более возможным. Он улыбался так легко и тепло, что казалось, мир не может быть совсем плохим, раз в нем есть такие люди. Он был ее другом детства.       Толпа вокруг начала двигаться, люди вставали, тянулись вперед, кто-то спускался вниз, а кто-то наоборот отступал назад, словно пытаясь уйти от услышанного. Со всех сторон доносились всхлипы, крики и плач, но внутри девушки было странно тихо.       Тишина была такой плотной, что она почти физически ощущала ее в груди. Ни мыслей, ни слов, ни слез, а пустота, которая росла и росла, заполняя собой все. Она не слышала, как Салливан позвал ее по имени, и не заметила, как Элизабет положила руку ей на плечо и что-то сказала Юстасу, который тут же подошел ближе. Она просто сидела и смотрела туда, где люди, сбившись в кучу, окружили неподвижную фигуру на земле.       Седрика больше нет. Эта мысль была слишком большой и тяжелой, не помещаясь в голове и не укладываясь в привычные рамки. Поэтому Элайна просто сидела и смотрела в пустоту, чувствуя, как время течет мимо, а внутри нее что-то беззвучно трескается и осыпается, как старая штукатурка.       В таком состоянии она и не заметила, как Элизабет и Юстас, практически подняли ее на руки, чтобы увести подальше. Тело не сопротивлялось, оно просто не принимало участия в происходящем. Ноги не слушались, и если бы ее отпустили, она, наверное, просто осталась бы стоять или упала.       Она не сопротивлялась, не рвалась к Седрику и не пыталась пробиться сквозь толпу, но и не шла сама на выход. Она просто позволила вести себя, как куклу, у которой оборвали нити.       Где-то спереди быстро и молча шли Беатрис и Хейди, ведя их в гостиную Пуффендуя, словно скорость могла удержать реальность от распада. Салливан шел следом, пытаясь закрыть мантией Грима, чтобы тот не видел и не слышал криков. Потом все стало еще более размытым.       Она и не заметила, как они оказались у в них в комнате. Хейди, Беатрис и Элизабет быстро собрали вещи, пока откуда-то взявшийся Фило, пытался напоить ее каким-то отваром. Затем они будто трансгрессировали на улицу, где стояла карета их семьи, запряженная гранианами.       Полет прошел как в тумане. Слезы текли по щекам, но Элайна их не замечала, не вытирала и не пыталась остановить. Дышать было тяжело, грудь сдавливало, и, казалось, она была на грани: ещё чуть-чуть и истерика вырвется наружу чем-то громким и страшным. Но криков не было. Она не могла издать ни звука, голос отказал, будто кто-то перерезал невидимую нить.       Она смутно осознавала, что они едут вчетвером. Салливана с ними не было. Это отметилось где-то на краю сознания, без вопроса, без удивления, а как факт, который не требовал ответа. Ком в горле не позволял даже толком дышать, не то что спрашивать. Всю дорогу она просидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту, где иногда мелькали одинокие огоньки деревень.

***

      Две недели дома сначала показались странно тихими, как будто сам воздух стал плотнее и мягче, приглушая любые звуки. Карета прибыла поздно вечером, и с тех пор дни начали складываться в одинаковые, немного размытые отрезки времени.       Сначала Элайна не выходила из комнаты, тело будто перестало понимать, зачем нужно вставать с постели раньше, чем это становится неизбежным. Утро начиналось не с мыслей, а с ощущения тяжести в груди, которое не проходило даже после сна.              Элизабет и Лукреция вели себя спокойно и очень точно. Они не задавала лишних вопросов, не пытались вытянуть из нее разговор и не требовали быть сильной. Просто были рядом, иногда приносила чай, оставляли еду на столике у двери, а иногда просто садились в кресло в углу комнаты и читала, не нарушая тишину.       Присутствие Юстаса и Маршалла ощущалось иначе. Они могли зайти на несколько минут, сказать что-то простое, почти бытовое или проверить, как она ест или спит, и так же спокойно уйти, будто ничего особенного не происходило. В их поведении не было ни суеты, ни попытки исправить ситуацию. Только ровное, взрослое понимание, что некоторые вещи не лечатся словами.       Элайна почти не говорила. Сначала это казалось временным, но потом тишина стала привычной. Мысли приходили обрывками и так же быстро уходили, не задерживаясь. Иногда она ловила себя на том, что просто сидит у окна и смотрит, как ветер двигает ветви деревьев, не пытаясь ничего осмыслить.       Ночами было сложнее, так как сон приходил не сразу, а если приходил, то был рваным, наполненным странными, неясными образами. Она просыпалась и долго не понимала, где находится, пока взгляд не цеплялся за знакомые предметы комнаты. В такие моменты тишина казалась особенно густой.       Она не планировала возвращаться в Хогвартс, да и в принципе ничего не планировала. Будущее, еще недавно такое четкое и распланированное, теперь казалось размытым и несуществующим. Было только здесь и сейчас: комната, окно, ветер за стеклом и огромная, зияющая пустота там, где раньше был Седрик.

***

      Салливан в Хогвартсе после Турнира остался как будто между делом, в том странном состоянии, когда учебный год уже почти закончился, занятий не было, а замок просто медленно "доживал" последние недели, наполненные свободным временем, пустыми коридорами и бесконечными разговорами о том, что произошло в лабиринте, которые повторялись снова и снова.       Утро начиналось поздно, завтрак превращался в долгую паузу между обедом, а потом кто-то обязательно находил его в коридоре, в гостиной или у выхода из замка, и спрашивал либо о Седрике, либо об Элайне и о том, как она вообще "держится". Салливан отвечал спокойно, коротко, без лишних деталей, потому что понимал, что любые подробности быстро превращаются в чужие догадки.       Он почти все время был в движении, но это было не занятостью, а скорее слонянием. Он мог часами идти по коридорам без цели, наблюдать за двором или искать пропавшего куда-то Барсука. Но все это время, где-то под поверхностью этих бесцельных дней, у него в голове постоянно держалась одна простая задача, которую он не мог позволить себе потерять или отложить. Деньги.        Салливан просто оказался в этой системе как тихий посредник, который должен был делать все незаметно, не привлекая внимания ни студентов, ни преподавателей, ни тем более самой семьи Уизли, для которых это все должно было выглядеть как обычная удача, а не чья-то внешняя поддержка.       И вот в последний день, незадолго до прощального пира,Салливан вместе с Невиллом оказался у входа в спальню старшекурсников. Невилл, надежный гриффиндорец, который ни разу не задал лишнего вопроса за все эти дни, решил не спрашивать, зачем другу понадобилась именно эта спальня, и просто провел его до нужной двери.       Зайдя, он оставил небольшой сверток под одеялом одного из близнецов. Пергамент был самым обычным, без гербов, без подписей или опознавательных знаков. Только короткая, выведенная аккуратным, почти нейтральным почерком строка: «Благодарность за разоблачение Людо Бэгмена и за веселье.»       И больше ничего: Ни имени, ни объяснений или намека на то, откуда это пришло. Они ушли сразу после этого, продолжив говорить о чем-то незначительном, и коридор снова остался пустым, как будто ничего не произошло.       А где-то дальше по замку жизнь продолжалась, и Фред с Джорджем, сами того не зная, уже были богаче, чем минуту назад.       После прощального пира, когда ученики потянулись к экипажам, Салливана кто-то окликнул в толпе. Он обернулся и увидел Фреда, который стоял, прислонившись к каменной колонне у выхода, скрестив руки на груди. Он выглядел так, будто не собирался никуда спешить и у него было еще много времени. - Ты же кузен Элайны, да? - спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Это был скорее ритуальный вопрос, способ начать разговор, который нельзя было начать иначе.       Салливан чуть было не засмеялся от такого странного и очевидного вопроса, ну кто еще мог быть кузеном Лайни в этой школе, если не он или Грим? Но он сдержался и просто кивнул, не отводя взгляда.       Фред чуть склонил голову набок, и на секунду с его лица исчезла привычная шутливость, оставив что-то более серьезное, почти внимательное. Он не улыбался и не пытался разрядить атмосферу стандартной шуткой. - Она как? - спросил Фред наконец, и голос его прозвучал ниже обычного, без привычной задоринки. - Я имею в виду... по-настоящему.       В нем не было того дешевого интереса, с которым обычно спрашивают, чтобы потом пересказать другим. Это было скорее молчаливое подтверждение: я знаю, что все плохо, и просто хочу услышать, что не стало еще хуже.       Салливан замялся на секунду, подбирая слова. Фред не торопил и не пытался заполнить паузу ничего не значащей фразой. Он просто стоял и смотрел, пока вокруг текла жизнь: кто-то прощался, смеялся или плакал, а они двое стояли в этом странном, вырванном из времени пространстве, где не было места ничему, кроме этого разговора. - Дома, - наконец сказал Салливан, и это слово прозвучало тяжелее, чем он ожидал. - Она держится... по-своему. Но ты же знаешь Элайну, она не из тех, кто показывает, что внутри.       Фред кивнул медленно, обдумывая услышанное, как будто запоминал эти слова, но не стал развивать тему дальше. Он умел чувствовать границы даже когда вел себя так, будто их для него не существует, переступая их с завидной регулярностью.       Парень хлопнул брюнета по плечу с такой силой, что тот едва удержался на ногах, и это было уже привычнее: ни слова о чувствах, только улыбка и возможность сделать вид, что ничего особенного не произошло. - Ладно, ты это... береги ее там, - добавил Фред, уже отходя, но на полпути обернулся. - И скажи, что если этот ее француз... ну, сам знаешь. У нас в всегда найдется пара-тройка хлопушек, которые могут случайно взорваться в неподходящем месте.       Он подмигнул, впервые за весь разговор, и растворился в толпе, которая уже почти исчезла в дверях. А Салливан остался стоять, чувствуя на плече тепло его ладони, и думал о том, что мир, кажется, не сошел с ума до конца.