Часть 2 Дом родной

Я кивнул сам себе, принимая решение. Если этот дом — пасть, то я войду в неё добровольно, не дожидаясь, пока меня затащат силой. — Пап, — мой голос прозвучал удивительно спокойно в наступившей мертвой тишине, — давай я открою ворота, а ты загонишь машину. Всё равно разминаться надо после такой дороги. Отец посмотрел на меня с каким-то болезненным сомнением. Он всё ещё переваривал мой недавний «срыв», и эта внезапная рассудительность и готовность помочь, кажется, пугали его не меньше, чем слова об ОПГ. Но перспектива не выходить лишний раз на мороз, видимо, перевесила. — Ладно, Тош... — он замялся, потирая переносицу. — Только осторожнее там. Снега навалило, может примёрзли. Фонарик возьми в бардачке. — Не надо, я и так увижу, — бросил я, уже нажимая на ручку двери. Щелчок замка прозвучал как взвод затвора. Стоило мне только приоткрыть дверь, как внутрь ворвался ледяной, колючий воздух тайги. Он мгновенно вытеснил запах дешёвого табака и семейного страха, наполнив мои лёгкие ароматом мёртвой хвои и чистого, звенящего холода. Я шагнул наружу. Снег под подошвами моих ботинок не просто хрустнул — он взвизгнул, словно я наступил на мелкое животное. Я выпрямился, и мир вокруг меня распахнулся во всей своей мрачной, первобытной красе. Свет фар «Волги» разрезал темноту двумя длинными, дрожащими конусами. В этом искусственном свете снежинки казались роем белых насекомых, бьющихся в агонии. Я огляделся. Прямо передо мной возвышались ворота — массивные, сколоченные из почерневшего от времени дерева, скреплённые ржавыми железными полосами. Они выглядели как вход в крепость, которая давно сдалась врагу. За ними, чуть в глубине двора, притаился дом. Он был огромным. В моей памяти он казался чуть меньше, но сейчас, на фоне низкого неба, этот старый сруб выглядел как припавшее к земле чудовище. Окна второго этажа, затянутые изнутри мутной плёнкой или тяжёлыми шторами, смотрели на меня с немым укором. Дом бабушки. Место, где время остановилось и начало гнить. Я кожей чувствовал, как из тёмных углов этого строения на меня смотрит... что-то. Не призрак, нет. Что-то более древнее и голодное. Я перевёл взгляд в сторону, туда, где заканчивался забор и начиналась тайга. Лес здесь не стоял просто так. Он наступал. Чёрные лапы елей тяжело свисали под грузом снега, перекрывая друг друга, создавая непроницаемую стену. Между стволами царила такая абсолютная, густая тьма, что казалось, будто там нет пространства — только чёрная материя, готовая поглотить любой свет. Мне почудилось, что на границе света фар, там, где заканчивается жёлтое сияние и начинается синева сумерек, колыхнулась тень. Слишком высокая для человека. Слишком резкая для качающейся ветки. Я замер, прищурившись через запотевшие очки. «Не сейчас», — подумал я, чувствуя, как сердце начинает привычный, рваный танец в груди. — «Ещё не время. Сейчас я просто открываю ворота». Я подошёл к створкам. Железо засова обожгло пальцы даже через перчатки. Я схватился за тяжёлое кольцо и потянул. Металл отозвался протяжным, мучительным стоном, который разнёсся по всей округе, отражаясь от стен леса. Этот звук был похож на крик — тот самый, который я слышал перед тем, как всё закончилось в прошлый раз. Снег у подножия ворот спрессовался в ледяную корку. Мне пришлось навалиться всем телом, чувствуя, как старое дерево упирается, не желая впускать нас внутрь. С каждой секундой, что я стоял спиной к лесу, затылок обдавало жаром чужого взгляда. Я знал: они смотрят. Из-за деревьев, из-под корней, из-под нависших сугробов. Лесной народ проверяет своего нового гостя. Наконец, правая створка с грохотом поддалась, открывая путь во двор, заваленный сугробами и старым хламом. Я отступил в сторону, тяжело дыша. Иней мгновенно осел на моем воротнике. Я посмотрел на машину. Отец сидел за рулем, его лицо в свете приборной панели казалось восковой маской. Он ждал. Мать всё так же смотрела в одну точку. Я поднял руку, давая знак, что можно ехать, и в этот момент мой взгляд снова скользнул к лесу. Там, в десяти метрах от меня, за толстой сосной, я отчетливо увидел край белой маски. Или мне просто очень хотелось её увидеть, чтобы убедиться — кошмар начался официально? — Заезжай, пап, — прошептал я одними губами, не сводя глаз с темноты. — Входи в ловушку. «Волжанка», натужно урча и выбрасывая клубы сизого дыма, вползла во двор. Свет фар мазнул по облупившейся краске на стенах дома, выхватил из темноты старую, обледенелую качель, которая под порывом ветра издала короткий, жалобный скрип. Металл о металл — звук, от которого у меня внутри всё сжалось. Отец заглушил мотор. Тишина, воцарившаяся во дворе, была не просто отсутствием звуков. Она была материальной, тяжёлой, как ватное одеяло, которое давит на грудь. — Приехали, — выдохнул Борис, роняя руки на руль. Мать первой вышла из машины. Её каблуки сухо застучали по расчищенной дорожке, ведущей к крыльцу. Она не оглядывалась на лес, словно если она не будет на него смотреть, он перестанет существовать. — Антон, — её голос, резкий и бесцветный, разрезал морозный воздух. — Не стой столбом. Помоги отцу с сумками. А я пойду дом открывать. Холодина-то какая... Господи, хоть бы ключи подошли. Она пошла к крыльцу, на ходу доставая из сумочки тяжёлую связку ключей. Они звякали в её тонких пальцах — предвестники того, что сейчас откроется дверь в наше новое «завтра». Задняя дверь машины медленно открылась. Из салона, потирая заспанные глаза и прижимая к себе зайчика, выбралась Оля. Она застыла на месте, маленькая, хрупкая фигурка в огромном зимнем пальто. Её носик мгновенно покраснел от мороза, а облачко пара от дыхания окутало лицо. — Тоша-а-а... — протянула она, и в её голосе зазвучали те самые капризные, детские нотки, которые раньше меня раздражали, а теперь заставляли сердце обливаться кровью. — Тут так темно. И пахнет... пахнет старыми тряпками. Она сделала неуверенный шаг по хрустящему снегу, озираясь по сторонам. — Почему здесь нет фонарей, как в Москве? — она шмыгнула носом и поправила шапку, которая сползла ей на самые брови. — У меня ноги замерзли. И Жужа замерз. Я хочу домой, в нашу квартиру... Пап, давай поедем обратно? Пожалуйста! Тут страшно. Деревья такие злые... Она посмотрела на меня, и в её больших глазах отразился свет фар, которые всё ещё тускло светили. Она ждала от меня поддержки, защиты, какого-то привычного ворчания, которое означало бы, что всё в порядке. Но я знал, что деревья не просто «злые». Я знал, что они голодные. — Оля, не выдумывай, — устало отозвался отец, открывая багажник. Тот отозвался натужным скрежетом. — Вот сейчас печку затопим, чай попьем, и будет совсем как дома. Ну-ка, беги к маме на крыльцо, не стой на морозе. Оля обиженно надула губы, её нижняя челюсть задрожала — не то от холода, не то от подступающих слёз. — Не будет как дома, — тихо пробурчала она, волоча Жужу за лапу по снегу. — Дома не было так тихо. Дома мультики были... А тут даже собаки не лают. Только лес шумит. У-у-у-у... слышишь, Тош? Он как будто дышит. Я молча подошёл к багажнику. Отец уже вытаскивал тяжёлые клетчатые сумки — те самые, в которых уместилась вся наша прошлая жизнь. — Беги к двери, Оля, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не выдал того ледяного ужаса, что сковал мой затылок. — Мы сейчас придем. Я принесу твои вещи. Я взял две самые тяжёлые сумки. Ручки больно врезались в ладони, но эта физическая боль была почти приятной — она отвлекала. Я обернулся к лесу в последний раз перед тем, как войти. Забор здесь был старым, кое-где штакетины вывалились, образуя чёрные дыры-провалы. Мне показалось, что из одной такой дыры на меня смотрит пара глаз. Не человеческих. Но я лишь крепче сжал ручки сумок и пошёл вслед за отцом, к светлеющему проёму двери, где мать уже воевала с замком. Мать наконец проворачивает ключ, и дверь с тяжёлым вздохом распахивается, впуская семью в затхлое нутро дома. Внутри пахнет пылью, нафталином и глубокой зимой. Оля первая заскакивает в сени, пытаясь скрыться от темноты двора. Тяжелые сумки с глухим стуком приземлились на дощатый пол прихожей. Внутри дома воздух был неподвижным и таким густым от пыли, что казалось, его можно резать ножом. Запах старого дерева и давно не топленной печи мгновенно забил ноздри. — Так, не стоим в проходе, — распорядился отец, шумно выдыхая и стряхивая снег с плеч. — Карина, где свечи? Фонарик едва светит. Я молча начал стягивать куртку. Пальцы, онемевшие от мороза, плохо слушались, и пуговицы казались скользкими льдинками. Оля уже скинула свои сапожки и теперь стояла в одних колготках на холодном полу, испуганно прижимаясь к косяку. — Холодно... — прошептала она, ежась. — Мам, тут пол ледяной! — Надень тапочки, они в боковом кармане большой сумки, — бросила мать, пробираясь вглубь коридора с ключами в руках. — Борис, неси сумки в комнату, я попробую разобраться с выключателем. Бабушка говорила, щиток где-то в сенях. Я повесил свою куртку на старый, покрытый паутиной крючок. Вешалка жалобно скрипнула под весом одежды, словно протестуя против незваных гостей. Обернувшись, я увидел отца: он стоял посреди прихожей, обложенный баулами, и выглядел совершенно потерянным в этом огромном, мрачном пространстве. Его лицо в полумраке казалось старше лет на десять. — Давай, пап, — я подошел и перехватил самую массивную сумку, ту, где были кухонные принадлежности и часть инструментов. — Куда эту? В залу? — Да... да, Антон. Давай всё пока в одну кучу, — он кивнул, благодарно посмотрев на меня. — Потом разберемся. Главное — печь. Если не протопим, к утру превратимся в ледышки. Мы начали челночные рейсы: от входной двери — вглубь дома. Каждый мой шаг отзывался стоном старых половиц. Дом словно присматривался ко мне, узнавая в нынешнем подростке того мальчика, что когда-то бегал здесь по выходным. Но я уже не был тем мальчиком. Я заносил сумки в гостиную. В свете фонарика, который отец поставил на стол, вещи отбрасывали на стены длинные, уродливые тени. Старый шкаф-стенка, сервант с мутной посудой, зачехленные простынями кресла — всё это выглядело как кладбище забытых вещей. Оля семенила за нами, стараясь не отставать ни на шаг. — Тош, а почему тут зеркало закрыто тряпкой? — она указала на высокое трюмо в углу, накрытое серой, пыльной простыней. — Мне страшно. Кажется, там кто-то стоит за ней. Я замер с сумкой в руках. Я помнил это зеркало. Помнил, как в прошлый раз боялся даже взглянуть в его сторону. — Это просто чтобы пыль не оседала, Оль, — спокойно ответил я, хотя по спине пробежал холодок. — Помоги лучше папе, найди в сумке чайник. Мы сейчас попробуем согреть воды. — Хорошо... — она шмыгнула носом и принялась копаться в узлах, стараясь не смотреть в темные углы комнаты. Отец тем временем возился у печи, заглядывая в топку. — Дров бы принести... — пробормотал он себе под нос. — Антон, поможешь? Там в сарае должны быть заготовки. Один я долго буду таскать. Я посмотрел на черное окно. Там, за тонким стеклом, была ночь и тайга. И я знал, что сарай — это первый шаг в сторону того самого забора. Я кивнул, подхватывая пустые оцинкованные ведра, стоявшие у входа. Железо было ледяным, оно мгновенно обожгло ладони, но я даже не поморщился. Мы с отцом вышли на крыльцо. Снаружи стало еще темнее. Тайга теперь не просто стояла стеной — она словно нависла над самым двором, тяжело дыша холодом. Снег под ногами предсмертно хрустел. Мы шли к сараю, и луч фонарика в руках отца дрожал, выхватывая из темноты то обледенелый край поленницы, то корявые ветви яблони, похожие на скрюченные пальцы. Отец молчал. Его спина была напряжена, он постоянно оглядывался, прислушиваясь к каждому шороху — будь то скрип качелей или треск промерзшего дерева в лесу. Наверное, он всё еще ждал, что из теней выйдут те самые люди в кожаных куртках. — Пап, — начал я, когда мы подошли к тяжелой двери сарая. Голос прозвучал глухо в этой мертвой тишине. Борис вздрогнул и резко обернулся ко мне, направив луч фонаря прямо в мои очки. Блик на мгновение ослепил меня. — А? Что, Тош? Я опустил взгляд на свои ведра, наблюдая, как на дне оседает иней. — Слушай... прости за то, что я наговорил тебе в тачке. Ну, про это всё... про бандитов и прочее. Отец медленно опустил фонарик, и свет теперь падал нам под ноги, превращая снег в искрящуюся равнину. Он тяжело вздохнул, и облако пара вырвалось из его рта. — Да ладно тебе, — он попытался усмехнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. — Мы все на взводе. Мать права, ты переутомился. Дорога, нервы... бывает. Забудь. — Нет, я серьезно, — я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Я просто думаю... может быть, можно было и не переезжать из города? Может, был другой способ? Там ведь всё осталось. Школа, друзья... жизнь. А здесь... здесь как будто конец света уже наступил. Отец замер, положив руку на щеколду сарая. В желтом свете фонаря я видел, как по его лицу пробежала тень. Он выглядел как человек, который сам себе задает этот вопрос каждую минуту, но боится услышать ответ. — Другого способа не было, Антон, — произнес он тихо, и в его голосе прорезалась та самая искренность, которую он так тщательно прятал от матери. — Поверь мне. Я... я сделал это ради вас. Чтобы у вас был шанс. Там, в Москве, нас бы просто стерли в порошок. А здесь... — он обвел рукой темный двор, — здесь мы никто. Просто семья, приехавшая в дом бабушки. Тишина — это то, что нам сейчас нужно больше всего. Он открыл дверь сарая. Изнутри пахнуло сухим сеном, плесенью и глубокой, непроглядной тьмой. — Тишина бывает разной, пап, — прошептал я, когда мы вошли внутрь. — Иногда она тихая, потому что никого нет. А иногда — потому что все прячутся и ждут. Отец ничего не ответил. Он начал молча укладывать дрова в мои ведра — полено за поленом, с глухим, тяжелым стуком. Я чувствовал, что он хочет что-то добавить, оправдаться или, может быть, обнять меня, но страх и груз совершенных ошибок стояли между нами, как кирпичная стена. В какой-то момент, пока он тянулся за очередной охапкой, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Не отца. Снаружи, через щель в рассохшихся досках сарая, на нас смотрело что-то из глубины ночного двора. Мое сердце пропустило удар, но я заставил себя не оборачиваться. — Бери ведра, — глухо сказал отец. — Пошли в дом. Пока волки не сбежались. Он попытался пошутить, но сам тут же опасливо оглянулся на открытую дверь. Мы пошли обратно к дому. Снег под сапогами теперь хрустел тяжелее — груз дров в ведрах тянул плечи вниз, заставляя смотреть под ноги, а не по сторонам. Отец шел впереди, освещая путь фонариком, и в этом прыгающем луче света двор казался бесконечным лабиринтом из сугробов и теней. Как только мы переступили порог сеней, нас обдало запахом пыльного тепла — мать уже успела что-то предпринять, и в глубине кухни затеплился слабый, дрожащий свет. — Наконец-то! — Карина вышла нам навстречу, прижимая к груди старую шаль. — Закрывайте дверь скорее, весь холод в дом пустите. Я поставил ведра у печи. Гулкий звук металла о дерево разнесся по первому этажу, подчеркивая пустоту комнат. Оля тут же подбежала ко мне, хватая за край свитера. Её ладошки были совсем холодными. — Тош, вы так долго были... — прошептала она, испуганно поглядывая на темный проем двери, которую отец запирал на все засовы. — Я видела в окне, как фонарик папы прыгал. Казалось, что это какой-то светлячок-великан ходит по двору. — Это просто фонарик, Оль, — я потрепал её по плечу, чувствуя, как она вся дрожит. — Мы принесли дров. Сейчас будет огонь. Отец, тяжело дыша, подошел к печи и опустился на колени перед дверцей топки. Его руки всё ещё заметно подрагивали, когда он начал складывать растопку из старых газет и мелких щепок. — Антон, принеси спички, они на кухонном столе, — бросил он, не оборачиваясь. Я прошел на кухню. Там, на клеёнчатой скатерти, уже стояли две зажженные свечи в блюдцах. Пламя колебалось от малейшего сквозняка, рисуя на стенах причудливые, ломаные узоры. В этом свете кухня выглядела точь-в-точь как в моих воспоминаниях: те же облупившиеся шкафчики, тот же старый радиоприемник на полке, который молчал, словно оглох от времени. Я взял коробок спичек. В его легком шорохе мне почудился шепот, но я тут же отогнал эту мысль. «Рано, Антон. Еще только вечер пятницы. Еще ничего не началось», — твердил я себе, сжимая в руке холодный картон. Вернувшись, я протянул спички отцу. Он чиркнул раз, другой. Яркая вспышка на мгновение ослепила нас всех, а затем тонкая струйка сизого дыма потянулась в дымоход. Послышался первый, еще неуверенный треск дерева. — Ну вот, — Борис поднялся, отряхивая колени. — Сейчас прогреется. Карина, ставь чайник. Нам всем нужно согреться. Мы сидели в гостиной, глядя на то, как огонь в печи набирает силу. Оля устроилась на диване, поджав ноги под себя, и завороженно смотрела на танцующие блики на потолке. Родители переговаривались вполголоса, обсуждая, какие комнаты нужно привести в порядок в первую очередь. А я сидел на табурете у окна, глядя на замерзшее стекло. Сквозь морозные узоры я видел только непроглядную черноту тайги. До воскресенья действительно не должно было случиться ничего сверхъестественного. Но это ожидание, это знание того, что затишье — лишь прелюдия к крикам, давило на меня сильнее, чем любой монстр. — Антон, — мать подошла и положила руку мне на плечо. Её голос стал мягче, в нем больше не было той колючей подозрительности. — Иди наверх, выбери себе комнату. Там на кровати есть чистые одеяла, я их еще летом привозила, они не должны были отсыреть. Располагайся. Тебе нужно отдохнуть. Я посмотрел на лестницу, уходящую во тьму второго этажа. Там была моя комната. Комната, где в прошлый раз за окном танцевала сова. — Хорошо, мам. Я пойду. Я медленно поднимался по лестнице, и каждый мой шаг отзывался в пустоте дома стоном старого дерева. Свеча в моих руках дрожала, и ее робкий свет выхватывал из темноты лишь клочки реальности: обрывки обоев с пожелтевшими цветами, пыльные перила, паутину, застывшую в углах как серое кружево. Наверху было заметно холоднее. Здесь воздух застоялся, пропитавшись запахом чердака и забвения. Первой на моем пути была самая просторная комната — та, что выходила окнами во двор. Я толкнул дверь. Она открылась с тяжелым, влажным вздохом. Внутри стояла массивная железная кровать с шишечками на спинках и огромный платяной шкаф, похожий на гроб. — Здесь будут родители, — прошептал я сам себе. Свет свечи мазнул по стене. Здесь пахло нафталином и старой кожей. Это была комната «взрослых» — место, где отец будет прятать свои страхи за молчанием, а мать — за таблетками и упреками. Я закрыл дверь, не желая задерживаться в этом склепе их несбывшихся надежд. Следующей была комната Оли. Когда-то, давным-давно, здесь жила маленькая Карина. Я вошел внутрь и на мгновение замер. Эта комната была светлее других, даже в темноте. Обои в мелкий цветочек, старая кукла на полке, смотрящая в пустоту стеклянными глазами... Здесь всё ещё витал дух чьего-то детства, наивного и защищенного. Я подошел к кровати и поправил покрывало. Здесь поселят Олю. Она будет спать здесь, в этой девичьей обители, не подозревая, что за окном, за тонкими занавесками, уже начинает смыкаться лесная тьма. Я коснулся подоконника — он был ледяным. — Спи спокойно, маленькая, — мой голос сорвался. — Пока можешь. Я вышел в коридор и направился к последней двери. К моей двери. Я знал этот поворот ручки. Знал, как она сопротивляется, прежде чем сдаться. Щелчок — и я дома. Ну, в том месте, которое мне предстоит называть домом. Это была угловая комната. Узкая кровать у стены, письменный стол у окна и старый мольберт, накрытый тряпкой. Я прошел в центр и поставил свечу на стол. Тени тут же метнулись по углам, прячась под кроватью и за шкафом. Я подошел к окну. Стекло было покрыто густым слоем инея, который в свете свечи переливался, как чешуя мертвой рыбы. Я знал, что за этим стеклом — только лес. Бесконечная, черная тайга, которая ждет, когда погаснет мой свет. Я присел на край кровати. Пружины жалобно звякнули. В этой комнате я уже однажды сходил с ума. В этой комнате я рисовал тех, кого не стоило рисовать. В этой комнате я ждал смерти. Я лег на спину, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Потолок был покрыт сетью трещин, напоминающих карту какого-то неведомого, злого мира. Снизу доносились приглушенные голоса родителей и звон посуды — они всё еще пытались наладить быт, притворяясь, что всё в порядке. Но я слышал не их. Я прислушивался к тому, как дом остывает после заката. Как скрипит стропило на чердаке. Как ветер шелестит в трубе. До воскресенья всё будет нормально. Никаких зверей, никакой флейты, никакого «Зайчика». Просто два дня тишины. Но эта тишина была такой густой, что её хотелось содрать с лица, как липкую паутину. Я закрыл глаза, чувствуя, как холод потихоньку пробирается под свитер. — Пятница... — прошептал я. — У меня есть время подготовиться. На этот раз я не просто буду смотреть. Я резко открыл глаза. Тьма, к которой я только что начал привыкать, внезапно лопнула. Из щели под дверью в комнату ворвался резкий, болезненно-желтый свет. Он полоснул по стенам, обнажая всё то, что я пытался скрыть в тенях: облупившуюся краску на подоконнике, пятна сырости на потолке, пыль, танцующую в воздухе. В коридоре что-то громко щелкнуло, зашипело, и старая проводка отозвалась натужным гулом. Отец всё-таки сделал это. Он не был дураком — несмотря на весь его страх и растерянность, руки у него всё еще помнили, как обращаться с техникой. Он нашел этот чертов щиток, подкрутил пробки или заменил предохранитель. Дом, который казался мертвым и покинутым, вдруг судорожно «вдохнул» электричество. — Тоша! — голос отца донесся снизу, усиленный эхом пустой лестничной клетки. — Антон, спускайся! Свет дали! Я сел на кровати, щурясь от непривычной яркости. Моя свеча, еще мгновение назад бывшая единственным маяком в этом океане мрака, теперь выглядела жалко — крошечный, коптящий огонек, который почти потерялся в электрическом сиянии. — Иду, пап! — крикнул я в ответ. Мой голос показался мне самому чужим и слишком громким для этой застывшей тишины второго этажа. Я поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Каждая половица в коридоре теперь была видна как на ладони — каждая трещина, каждый слой старого лака. Я вышел из комнаты. Лампочка под потолком в коридоре была без абажура — просто голая колба, висящая на пыльном проводе. Она мелко дрожала, и этот свет был каким-то... неживым. Мертвенно-бледным, вытягивающим все краски из окружающего пространства. Но это был свет. Он давал иллюзию безопасности, ту самую, на которую так легко покупаются люди. Я начал спускаться. С каждой ступенькой голоса родителей становились четче. — Ну вот, Боря, совсем другое дело, — это мать. В её интонации впервые за вечер проскользнуло нечто похожее на облегчение. — Хоть не впотьмах сидеть. А то я уже думала, что мы тут как в пещере будем. Оля, убери Жужу со стола, сейчас ужинать будем. Я вошел в гостиную. Она преобразилась. Свет люстры — старой, с тремя рожками, из которых работали только два — выхватил из небытия детали нашего нового быта. Гора сумок в углу больше не была похожа на монстра. Старое трюмо, накрытое простыней, теперь казалось просто предметом мебели, а не порталом в иной мир. Отец стоял у выключателя, победно потирая руки. На его лбу была полоса копоти — видимо, всё-таки пришлось повозиться. — Видал, сын? — он кивнул мне, и в его глазах блеснула искорка прежнего азарта, когда он еще не был затравленным бухгалтером. — Сначала не шло, контакт отошел. Но я его подтянул. Старая школа! Оля радостно прыгала вокруг него, хлопая в ладоши. — Свет! Свет! Теперь не страшно! — она подбежала ко мне и обхватила мою руку своими маленькими ладошками. — Тоша, смотри, как красиво! Теперь мы можем играть? Я посмотрел на радостную сестру, на воодушевленного отца, на мать, которая уже вовсю хозяйничала на кухне, расставляя тарелки. Они верили в этот свет. Они думали, что вольфрамовая нить в стеклянной колбе может защитить их от того, что стоит за забором. — Молодец, пап, — тихо сказал я, стараясь улыбнуться как можно естественнее. — Действительно, так гораздо лучше. Я сел за стол, чувствуя, как по ногам тянет сквозняком. Свет горел ярко, но я-то знал — в этом доме всегда останутся углы, которые не осветить ни одной лампой. И именно в этих углах и затаилась наша судьба. Я смотрел на эту унылую «нарезку» — заветренную колбасу и куски хлеба, которые мама раскладывала по тарелкам с таким видом, будто совершает погребальный обряд. В ярком, неживом свете лампочки всё это выглядело совсем уж тоскливо. Внутри меня что-то щелкнуло. Безумие? Возможно. Но это было странное, деятельное безумие. После того, как ты чувствовал вкус собственной крови и слышал хруст своих костей, страх перед испорченным продуктом или грязной плитой казался просто смешным. Если этот мир хочет нас сожрать, то пусть хотя бы наш последний ужин (или первый в этом аду) будет чертовски вкусным. — Мам, подожди, — я мягко перехватил её руку с ножом. — Убери это. Давай сделаем нормально. Родители замерли. Отец, собиравшийся сделать глоток пустого чая, вопросительно поднял бровь. Мать посмотрела на меня с тем самым выражением «не пора ли пить лекарство», но я лишь шире улыбнулся. В этой улыбке было слишком много уверенности для двенадцатилетнего мальчика. — Мам, где-то в сумках была сковородка. Дай её мне. И масло. Я сейчас всё устрою. — Тоша, ты чего? — Оля подалась вперед, смешно сморщив носик. — Ты же не умеешь готовить! Ты только яичницу один раз сжег! — Это был другой Антон, Оля, — я подмигнул ей, и в стеклах моих очков отразилось дрожащее пламя свечи, которую мы так и не потушили. — Этот Антон знает рецепт «антикризисных» бутербродов. Мама, помешкав, всё же выудила из бездонного баула старую чугунную сковороду. Я чувствовал её подозрительный взгляд, пока возился у плиты. Электрическая конфорка, старая и покрытая ржавчиной, неохотно начала прогреваться, издавая характерный запах каленого металла. Я действовал быстро и четко, словно по наитию. Хлеб — толстыми ломтями. Колбаса — кружочками. Сыр... о, этот сыр, который мама берегла «на потом», я порезал щедро. Сковородка зашипела. Запах жареного хлеба и тающего жира начал заполнять кухню, вытесняя запах нафталина и старой пыли. Это был запах жизни. Дерзкий, чесночный, горячий. — Ты смотри, как орудует, — не выдержал отец, принюхиваясь. — Боря, кажется, у нас в семье растет шеф-повар. Я перевернул бутерброды. Хлеб покрылся идеальной золотистой корочкой, а сыр уже начал лениво стекать по краям, пузырясь и обещая ту самую тягучую текстуру. — Готово, — я выложил первую порцию на тарелку перед Олей. Она осторожно взяла горячий кусок, откусила — и за её зубами потянулась длинная, бесконечная нить сыра. — О-о-о! — зажмурилась она. — Тоша, это... это волшебно! Как в рекламе! Мать осторожно попробовала свой кусок, и я увидел, как напряжение в её плечах чуть-чуть спало. Еда — самый простой способ приручить реальность. Даже если эта реальность собирается тебя убить. Я сел за стол последним, взял свой бутерброд. Он был обжигающе горячим, жирным и честно говоря, чертовски вредным. Но мне было плевать. Я жевал, чувствуя, как тепло разливается по телу, и смотрел на своих родных. Сейчас, в свете тусклой лампочки, с набитыми ртами, они выглядели почти счастливыми. — Вот видишь, пап, — сказал я, проглотив кусок. — Мозги можно ебать по-разному. Можно переездами, а можно — вкусным ужином. Второй вариант мне нравится больше. Отец поперхнулся чаем, мама уронила вилку. Тишина снова попыталась ворваться в комнату, но я лишь спокойно отпил из кружки. — Антон! Что за выражения! — запоздало возмутилась мать, но в её голосе уже не было злости. Только растерянность. А я просто продолжал есть. Самое страшное я уже пережил. Испорченный бутерброд? Шизофрения? Смерть? Пусть приходят. Но сначала мы доедим. — Антон, а что значит слово «ебать»? — Оля спросила это с той самой святой детской непосредственностью, склонив голову набок и продолжая жевать тягучий сыр. Её огромные глаза смотрели на меня с искренним любопытством, ожидая очередного «взрослого» пояснения. Воздух в кухне мгновенно заледенел. Я кожей почувствовал, как мама перестала дышать, а вилка в руке отца замерла в сантиметре от рта. Карина медленно начала бледнеть, её губы задрожали, готовые выдать тираду о морали, воспитании и о том, что её сын окончательно слетел с катушек. Борис смотрел на меня так, будто я только что достал из кармана живую змею и положил её на стол. Но я не дал им вставить ни слова. — ТАК! ВСЁ! Хватит! — я резко, но не зло, хлопнул ладонью по столешнице. Звук вышел сухим и звонким. Я уставился на сестру. Моя улыбка была широкой, почти карикатурной, как у чеширского кота, который знает, где зарыты все кости в этом лесу. В моих глазах, за толстыми стеклами очков, плясали отблески лампочки, и в этом взгляде было нечто такое, от чего отец непроизвольно отодвинулся вместе со стулом. — Поезд в Небыляндию отправляется с центрального вокзала кухни прямо сейчас! — объявил я громогласным, театральным басом. — Просьба пассажирам с плюшевыми зайцами приготовиться к взлету! Прежде чем родители успели хоть что-то возразить, я вскочил, подхватил Олю под мышки и легко, словно она ничего не весила (после тяжести собственного мертвого тела в памяти всё кажется легким), поднял её на руки. — Эй! Тоша! — пискнула она, засмеявшись и прижимая к себе Жужу. — Мы летим? — Мы телепортируемся, мелкая! — я закружил её на месте. — Держись крепче за штурвал своего зайца! Я направился к выходу из кухни, даже не взглянув на родителей. А смотреть там было на что: они сидели в полном, глубочайшем, немом «ахуе». Мать так и застыла с открытым ртом, прижимая салфетку к груди, а отец выглядел так, будто его только что ударило током от того самого щитка, который он чинил. Их «тихий, больной мальчик» вел себя как безумный конферансье на пороге апокалипсиса. Я вылетел в коридор и начал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, несмотря на ношу. — Ту-туууу! — гудел я, пока Оля заливалась колокольчиком смеха, вцепившись мне в шею. — Осторожно, на путях привидения и старая пыль! Мы влетели на второй этаж. Желтый свет из коридора падал в проем её комнаты, которую я уже присмотрел. Я занес её внутрь и картинно опустил на кровать с цветочным покрывалом. — Вот они, твои королевские покои, принцесса Оливия! — я обвел руками комнату. — Обои с цветами, чтобы снилось лето, и кровать, на которой можно прыгать, пока мама не видит. Ну? Что скажешь? Оля огляделась, её смех поутих, сменившись восторженным шепотом. — Ого... Тут как в домике для кукол, — она коснулась пальчиком старой обоины. — А тени здесь не будут кусаться, Тош? Я присел перед ней на корточки, поправляя ей растрепавшиеся волосы. Моя улыбка стала мягче, но взгляд оставался стальным. — Пока я здесь — ни одна тень даже не посмеет на тебя посмотреть, — тихо, но абсолютно серьезно сказал я. — Поняла? Оля серьезно кивнула и крепко обняла Жужу. Снизу донесся приглушенный, нервный шепот родителей — они явно обсуждали, вызывать ли психиатрическую помощь прямо в тайгу или подождать до утра. — Домик! — я щелкнул пальцами, и в моих глазах вспыхнул тот самый лихорадочный блеск, который родители принимали за приступ, а на самом деле это был азарт человека, решившего переиграть судьбу. — Оля, какой же королевский замок без тайного убежища? Она замерла, прижимая Жужу к груди, и её глаза округлились. — Тайного? Прямо здесь? — Прямо сейчас! — я вскочил и начал действовать с пугающей энергией. — Тащи подушки с кровати! Все, какие найдешь! А я сейчас организую инженерный отдел. Я вылетел в коридор, сорвал с бельевой верёвки у лестницы пару старых, пахнущих морозом и пылью простыней, и вернулся. Я двигался быстро, чётко, привязывая края ткани к спинке кровати и тяжелому комоду. В центре я водрузил высокий стул, создавая купол. — Закидывай боеприпасы! — скомандовал я, и Оля с радостным писком начала зашвыривать внутрь подушки. Через пару минут посреди комнаты вырос бесформенный, но уютный белый шатер. Свет от голой лампочки в коридоре пробивался сквозь ткань, создавая внутри мягкое, призрачное свечение. Мы забрались внутрь. Здесь пахло старой тканью и нами — живыми, теплыми. Это был наш крошечный островок безопасности в океане таёжной тьмы. Я достал из кармана огрызок карандаша и вырвал чистый лист из тетради, которую прихватил из сумки. — А теперь, — я понизил голос до таинственного шепота, — обещанный сюрприз. Я нарисую тебе... Трицератопса! Оля забавно сморщила лобик, пытаясь переварить это слово. Её губы зашевелились, пробуя звуки на вкус. — Три... три-це-ра... — она запнулась, смешно надув щеки. — Три-тра-топса? Тош, а это кто? Это злой лесной зверь? — Нет, глупенькая, — я улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти настоящей. — Это древний рыцарь. У него на голове три рога, как корона, и огромный костяной щит на шее. Он никого не боится. Даже если на него нападет самый страшный тираннозавр, трицератопс просто выставит рога — и всё. Он как танк, только живой. Карандаш быстро забегал по бумаге. Я рисовал его мощным, приземистым, с добрыми, но решительными глазами. Я вкладывал в этот рисунок всё своё желание защитить это маленькое существо рядом со мной. В моем исполнении динозавр выглядел не как музейный экспонат, а как верный страж. — Три-ци-ра-топс... — наконец выговорила Оля, восторженно следя за тем, как из-под грифеля появляется морда с рогами. — Три-це-ра-топс! Он такой крепкий, да, Тош? У него даже лобик железный! — Почти, — я протянул ей готовый рисунок. — Держи. Повесим его на стену нашего убежища. Это будет наш герб. Пока он здесь, никакие «злые лесные звери» сюда не сунутся. Поняла? Оля схватила листок, рассматривая рисунок так, словно это была величайшая реликвия в мире. — Трицератопс, — гордо повторила она, уже без ошибок. — Мой личный рыцарь. Снизу послышались тяжелые шаги. Скрипнула третья ступенька снизу — та самая, которая всегда предупреждала о приближении взрослых. Родители, видимо, наконец набрались смелости проверить, что происходит в «палате номер шесть» на втором этаже. Я прижал палец к губам, подмигивая Оле. Мы затаились в нашем простынном замке, слушая, как шаги отца затихают у самого порога комнаты. Я услышал, как половица у двери предательски скрипнула под тяжелым весом отца. Его тень перекрыла полоску света, падающую из коридора внутрь нашего убежища. В этой тишине его тяжелое дыхание казалось шумом надвигающегося шторма. Я резко обернулся к Оле, округлив глаза и прижав ладонь к груди с самым трагичным видом, на который был способен. — О нет! — прошептал я нарочито громко, чтобы отец точно услышал. — Ты слышишь этот тяжелый шаг? Это он! Злой Король Борис пришел, чтобы отобрать твоего единственного драгоценного брата и заточить его в темнице чистки зубов и раннего сна! Оля испуганно-радостно пискнула, вцепившись в мой рукав. — О, защити меня, моя королева! — я картинно повалился на подушки, протягивая руку к ней, как в дешевой театральной постановке. — Только ты и твой верный рыцарь Трицератопс можете остановить это тираническое вторжение! Скорее, примени свою магию невидимости, пока он не наложил на нас заклятие «Марш-в-кровать»! Отец, который уже занес руку, чтобы отодвинуть край простыни, замер. Я видел его силуэт сквозь тонкую ткань — он стоял, явно не зная, как реагировать. Это не было похоже на бред сумасшедшего. Это было... игрой? Слишком яркой, слишком живой для того Антона, которого они привыкли видеть подавленным. — Кхм... — Борис кашлянул, и я увидел, как его рука неуверенно опустилась. — Королева Оля, Злой Король вообще-то пришел сказать, что... что чай остывает. И что маме нужно помочь с постелями. — Видишь! — я подмигнул Оле, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Он пытается подкупить нас чаем! Коварство этого монарха не знает границ! Оля залилась звонким смехом, окончательно расслабившись. — Уходи, Злой Король! — выкрикнула она в сторону простыни, размахивая Жужей. — У нас здесь рыцарь! И... и три-це-ра-топс! Я почувствовал, как за стеной нашего домика отец неловко переступил с ноги на ногу. Я почти видел его растерянное лицо. Он ожидал галлюцинаций, криков или замкнутости, а столкнулся с каким-то запредельным, театральным безумием, которое делало его дочь счастливой. — Ну... я тогда... — пробормотал отец. — Я внизу буду. Тош, ты... ты долго там не засиживайся. Помоги ей потом расстелиться. Шаги отца начали удаляться, на этот раз они звучали гораздо менее уверенно. Я сел, поправляя очки. Внутри домика было тепло, и на мгновение мне действительно показалось, что мы в безопасности. — Мы победили, — тихо сказал я, глядя на Олю. — Первый бой выигран. Я слегка привстал, придерживая рукой макушку нашего простынного свода, который так и норовил обрушиться нам на головы. Внутри убежища стало совсем жарко от нашего дыхания, и я чувствовал, как капелька пота щекочет висок. — Ну что, королева? — я заговорщически подмигнул Оле, которая всё еще сжимала в руках «герб» с трицератопсом. — Похоже, Злой Король подослал своего самого опасного союзника... Нашу маму. Она взывает к нам из бездны первого этажа. Жаль, конечно, что день так быстро кончился. Сейчас, наверное, уже одиннадцать часов... самое время для официальных приемов. Я картинно выпрямил спину, насколько позволяли размеры домика, и вдруг, резко переменив голос на высокий, дребезжащий и невероятно манерный английский акцент, произнес: — Желаете ли вы, мэм, спуститься в столовую и откушать настоящего чаю? Полагаю, Эрл Грей сегодня особенно недурен, если только Его Величество не подсыпал туда сонного зелья! Оля прыснула, закрывая рот ладошкой, и попыталась повторить мой нелепый акцент, издавая какие-то невнятные, но очень смешные звуки. — Ладно, вставай, непоседа, — я сменил тон на более мягкий, протягивая ей руку. — Пошли, маман ждет. Не стоит заставлять королевскую кухню томиться в ожидании. Я помог ей выбраться из-под простыней. Оля, всё еще хихикая и прижимая Жужу к себе, засеменила к выходу. Я же задержался на секунду, оглядывая наше «убежище». В свете лампочки из коридора оно выглядело просто кучей старого тряпья, наваленного на стулья. Но для неё это был замок. Мы начали спускаться. Внизу на кухне уже вовсю гремел чайник, и по дому плыл густой аромат заварки. Родители сидели за столом, и когда мы вошли, в их глазах отразилась целая гамма чувств: от облегчения, что Оля смеется, до глубокого, затаенного недоумения по поводу моего «английского» бенефиса. Я усадил Олю на стул и сам сел рядом, чувствуя, как за окном, за стенами этого освещенного электричеством кокона, тайга окончательно погружается в ту самую субстанцию, которую я называл «небытием». — Чай подан, ваша светлость, — негромко сказал я, пододвигая к сестре кружку, пока мама молча наливала заварку, старательно не глядя мне в глаза. Я встал рядом с мамой, намеренно выпрямив спину и приняв вальяжную, почти расслабленную позу. Опершись одной рукой о край стола, я перевёл взгляд на Олю, которая увлечённо дула на пар в своей кружке, а затем медленно повернул голову к матери. На моих губах всё ещё блуждала та самая странная, понимающая улыбка. — Ну и где же угощение, обещанное мне, мам? — протянул я, выделяя каждое слово. — Ты ведь говорила, что дашь мне то самое... ну, когда мы приедем. Помнишь? Воздух на кухне снова стал вязким. Мать замерла с чайником в руке, и я увидел, как дрогнул кончик её носа. Она прекрасно поняла, о чём я. Это не было просьбой о конфетах или заначенном печенье. Это был прямой вопрос о «белых кругляшках», о её единственном способе контролировать мой мир. О лекарстве. — Антон... — она поставила чайник на плиту с глухим стуком и наконец посмотрела мне в глаза. В её взгляде боролись страх перед моим странным поведением и холодное желание вернуть всё в «норму». — Ты про это? Я... я как раз хотела сказать. Отец за столом тяжело вздохнул и отвернулся к окну, в котором отражалась только ярко освещённая кухня и наши застывшие фигуры. — Да, — кивнула мама, её голос стал сухим и деловым, словно она зачитывала приговор. — Раз уж ты сам вспомнил... Это хорошо. Это значит, ты понимаешь, что тебе нужно успокоиться. После всего этого... — она неопределённо махнула рукой в сторону лестницы, намекая на мои «английские» выходки, — тебе нужно крепко заснуть. Без сновидений. Она полезла в карман кофты. Снова этот сухой, стрекочущий звук фольги. Блистер. — Вот, — она выдавила одну таблетку и положила её на белое блюдце перед моей кружкой. — Выпей и запей чаем. А потом — сразу наверх. Оля, допивай и тоже пойдём, я тебе постелю. Я посмотрел на маленькую белую точку в центре блюдца. Мой личный пропуск в страну ватных стен и отсутствия мыслей. Оля на мгновение оторвалась от чая. — А что это за конфетка, Тош? — спросила она, щурясь. — Мне папа тоже обещал угощение, но он сказал, что это будет сюрприз. Я медленно протянул руку и взял таблетку двумя пальцами, поднося её к свету лампочки. — Это не конфетка, Оля, — мягко сказал я, не сводя глаз с лекарства. — Это... «закрепитель» магии. Чтобы замок из простыней не развалился до утра. Я закинул таблетку в рот. Горький, знакомый до тошноты вкус мгновенно коснулся языка. Я сделал большой глоток горячего чая, проглатывая химическую апатию, которую мне навязывали. — Ну вот, — я улыбнулся матери, чьи плечи заметно расслабились. — Теперь вы можете спать спокойно. Магия под контролем. Мать увела Олю наверх. Скрип ступенек постепенно затих, сменившись приглушенным воркованием Карины и сонным бормотанием сестры. На кухне воцарилась та самая неуютная тишина, которая бывает только в чужом, необжитом месте. Лишь старый холодильник в углу надрывно вздрагивал, пытаясь включиться. Я поставил пустую кружку на стол. На дне остался коричневый налет от чая — горький, как и послевкусие от проглоченной химии. — Ну и гадость, — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло. Отец сидел напротив, уставившись в одну точку на клеенке. Он казался сейчас каким-то маленьким, словно этот огромный дом бабушки уже начал его потихоньку переваривать. — Слушай, отец, — я заговорил задумчиво, рассматривая свои бледные пальцы. — Вы же понимаете, что эти таблетосы мне особо не помогают? Борис медленно поднял на меня взгляд. В его глазах отражалась усталость, смешанная с тем самым раздражением, которое возникает у людей, когда им напоминают о проблеме, которую нельзя решить простым «подтягиванием контактов». — Типа, сколько я их пью? Года два? — я усмехнулся, глядя сквозь него. — А по ощущениям — всю жизнь. Как будто я родился с этим привкусом мела во рту. Они просто... выключают свет. Но то, что ходит там, в темноте, — я кивнул в сторону черного окна, — оно никуда не девается. Оно просто ждет, пока я перестану их пить. Отец тяжело оперся локтями о стол. Его костяшки пальцев снова побелели. — Антон, — его голос был тихим, почти умоляющим. — Давай не сейчас. Мы только приехали. У нас и так... — он запнулся, видимо, вспомнив мой недавний выпад про бандитов. — Мама делает всё, что может. Врачи в Москве сказали, что это поможет купировать приступы. Тебе нужно просто... стабилизироваться. Новый климат, лес, тишина... это пойдет на пользу. — Тишина? — я поднял бровь, чувствуя, как препарат начинает медленно, вязко входить в кровь, делая веки тяжелыми. — Пап, тишина в тайге — это не отсутствие звуков. Это когда тебя внимательно слушают. Я встал, пошатываясь от первой волны сонливости, которая навалилась на плечи, как мокрая шуба. — Вы верите, что если я буду пить эти колеса, то всё станет нормально. Что я стану «обычным». Но ты же сам знаешь, — я наклонился чуть ближе к нему, понизив голос, — что мы здесь не из-за моей головы. Мы здесь, потому что ты боишься. И я боюсь. Разница только в том, что мой страх вы лечите таблетками, а свой — переездом в глушь. Отец промолчал. Он лишь крепче сжал пустую кружку, глядя в сторону. Я видел, как на его шее пульсирует жилка. Я попал в самую цель, и эта правда жгла его сильнее, чем любой мороз. — Пойду я, — бросил я, направляясь к выходу. — Пока магия не подействовала окончательно. Я вышел из кухни, оставляя его сидеть в одиночестве под мертвенным светом лампочки. Я уже занес ногу над первой ступенькой, чувствуя, как в затылке начинает разливаться вязкое, чугунное оцепенение — предвестник того, что химия берет свое. Тьма на втором этаже казалась бездонной, манящей. Но что-то — какой-то обрывок детского, еще не съеденного ужасом Антона — заставило меня замереть. Я посмотрел на свои руки. Они были тонкими, почти прозрачными в электрическом свете. Вспомнил, как в той, другой жизни, я смотрел на него — разбитого, сломленного, не сумевшего нас спасти. Вспомнил его глаза в лесу. Я резко развернулся. Ноги на мгновение подкосились, но я удержал равновесие и почти бегом вернулся на кухню. Отец всё так же сидел за столом. Он даже не шелохнулся, сгорбившись, как старый дед, под этой проклятой лампочкой. Он выглядел так, будто весь мир только что рухнул ему на плечи, и у него больше нет сил его держать. Я подошел к нему сзади и просто обхватил его за плечи, уткнувшись лицом в колючую ткань его свитера. Он вздрогнул всем телом, словно я ударил его током, и замер, боясь даже вздохнуть. — Пап... — прошептал я, и в этом шепоте уже не было ни безумия, ни иронии, ни двойного дна. — Прости меня за всё, что я сказал. Про таблетки, про страх... это просто... это просто химия говорит. На самом деле... я люблю тебя. Я почувствовал, как его плечи под моими руками начали мелко дрожать. — Я верю тебе, слышишь? — я сжал его сильнее, стараясь передать ту крошечную искру тепла, что еще осталась во мне. — И доверяю. Ты нас вывез. Ты нас спас. Что бы там ни было в Москве, кто бы за нами ни гнался... ты мой герой, пап. Всегда им был. И здесь, в этом лесу, мы со всем справимся. Вместе. Понял? Борис медленно накрыл мои ладони своими — огромными, мозолистыми и теплыми. Он ничего не говорил, но я слышал его прерывистый, тяжелый вздох, почти всхлип, который он задавил в самом горле. Его пальцы крепко сжали мои, словно он пытался убедиться, что я настоящий, что я не галлюцинация, порожденная его собственной виной. — Тоша... — только и смог выдавить он хриплым, сорванным голосом. В этот момент мы были просто отцом и сыном, затерянными в снегах. Без ОПГ, без шизофрении, без черного леса за окном. Только это тепло — последнее, что у нас оставалось перед тем, как завтрашний день начнет испытывать нас на прочность. Я отстранился, чувствуя, как веки окончательно тяжелеют. На губах у меня была уже не та лихорадочная улыбка, а тихая, едва заметная гримаса покоя. — Спокойной ночи, пап. Я вышел из кухни, на этот раз не оборачиваясь. На лестнице я чувствовал, как туман в голове становится непроглядным. Поднимаясь к себе, я уже не слышал скрипа половиц. Я стоял посреди комнаты, окутанной мутным светом из коридора. Сонливость, которая только что тянула меня на дно, внезапно превратилась в покалывание на кончиках пальцев. Холод затылка стал почти обжигающим. — Ну, вроде он поверил тебе, — произнес голос. Он не звучал снаружи. Он резонировал прямо в черепной коробке, мягкий, как шелест опавшей хвои, и в то же время острый, как осколок льда. — Стоп... кто это сказал? — вырвалось у меня. Я резко обернулся, но в комнате никого не было. Только тени от мольберта кривились на стенах. Я медленно подошел к окну. Иней на стекле еще не успел затянуть его полностью, и в темной глубине я увидел свое отражение. Но оно было странным. Мой двойник в стекле не сутулился. Он стоял вальяжно, засунув руки в карманы, и его очки не бликовали от света из коридора — казалось, его глаза сами излучали неяркое сияние. На его лице играла та самая расслабленная, хищная улыбка, которую я пытался изобразить на кухне, но у него она выглядела естественной. Органичной. — Ну что, давай сначала? — отражение шевельнуло губами в такт голосу в моей голове. — Привет. Меня зовут Антон Петров, и я — это ты. Хе-хе-хе... Я отшатнулся, едва не сбив стул. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. — Какого... происходит? — прошептал я, хватаясь за голову. — Таблетосы? Маман что, перепутала дозировку? Или подсунула мне какую-то дрянь погорячее? Отражение в окне разочарованно вздохнуло и прислонилось лбом к стеклу с той стороны, где должна была быть морозная пустота тайги. — Не-а... Никаких ошибок, Тоша, — голос стал более вязким, глубоким. — Я — это Зайчик. Сердце тьмы. Жаль, что ты не читал эту книгу, хорошая... Так вот, я — это ты. Та часть тебя, которая не боится крови. Та часть, которая помнит, как хрустят кости, и не хочет, чтобы это повторилось. Двойник в окне прищурился, и его зрачки на мгновение вертикально вытянулись, как у зверя. — Родители думают, что я — болезнь. Ты думаешь, что я — воспоминание. А на самом деле я — твоя единственная страховка в этом лесу. Ты ведь хочешь защитить Олю, правда? Один ты не справишься. Ты слишком... правильный. Слишком мягкий. Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Химия в крови боролась с этим новым, пугающим осознанием. Если это галлюцинация, то она была слишком реальной. Слишком разумной. — Спи, Антон, — прошептало отражение, и его фигура начала медленно растворяться, сливаясь с чернотой леса за стеклом. — Завтра суббота. Завтра нам нужно будет показать этому месту, что Зайчик вернулся домой. И на этот раз у него есть клыки. Мир качнулся. Я рухнул на кровать, не в силах больше держать глаза открытыми. Последнее, что я увидел перед тем, как окончательно провалиться в забытье — это слабую белую вспышку в углу комнаты, похожую на очертания маски.