Часть 3 Субботнее утро

Сон пришел внезапно, мягко вытесняя химическую горечь таблеток. Это был не тот рваный, кошмарный бред, к которому я привык, а нечто совершенно иное. Солнце. Ослепительное, теплое солнце, от которого на асфальте плясали яркие блики. Мы были в Диснейленде. Воздух был пропитан ароматом попкорна, сахарной ваты и беззаботного детского счастья. Оля, в розовом платьице и с ушками Микки-Мауса, визжала от восторга, таща меня за руку к огромному замку со шпилями, уходящими в лазурное небо. Отец, молодой, подтянутый, без этой вечной складки боли между бровями, шел рядом и смеялся, приобнимая маму. Мама... она сияла. На ней был легкий сарафан, и она выглядела такой спокойной, какой я не видел ее даже в самых старых альбомах. — Тоша, смотри! Там Дональд Дак! — Оля подпрыгивала на месте, указывая на антропоморфную утку в бескозырке. Я улыбался. По-настоящему. Мои очки не давили на переносицу, а в груди не было того холодного кома, который я носил в себе последние годы. Мы были обычной семьей. Счастливой. В безопасности. Но среди этой пестрой толпы туристов, среди мультяшных героев и звонкого смеха, я постоянно чувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся. Поодаль, у ярко-красного киоска с мороженым, стоял парень. Он был одет в мою куртку, на нем были мои очки. Это был он — мой внутренний «Антон», тот самый Зайчик из зеркала. Он стоял, прислонившись к столбу, и на его губах играла легкая, почти нежная улыбка. Он не пытался напасть. Он не пугал. Он просто... сопровождал нас. Когда мы садились на карусель, я увидел его в отражении зеркальной витрины — он стоял в тени пальмы и едва заметно кивнул мне. Когда отец купил нам огромные порции мороженого, Зайчик нашелся в толпе за его спиной, провожая взглядом каждое движение папы, словно телохранитель, знающий о засаде, о которой не догадывается охраняемый объект. Его присутствие не портило сон, но придавало ему странный привкус. Словно на яркой, солнечной фотографии кто-то аккуратно обвел черным маркером контуры наших лиц. — Ты чего застрял, Тош? — Оля дернула меня за руку. — Пошли скорее, скоро парад начнется! Я посмотрел на нее, потом снова в ту сторону, где стоял «другой» я. Он приложил палец к губам и подмигнул мне. Его улыбка стала чуть шире, обнажая чуть более острые зубы, чем положено человеку, но во сне это не вызвало ужаса. Только странное чувство уверенности. «Я здесь», — казалось, говорил его взгляд. — «Пока вы празднуете, я присматриваю за периметром». Сон начал медленно таять, как сахар в горячем чае. Солнце Диснейленда тускнело, превращаясь в холодный свет зимнего утра, а смех Оли сменился едва слышным скрипом половиц в реальном, замерзшем доме. Я открыл глаза. Комната была залита тусклым, серым светом субботнего утра. Иней на окнах за ночь вырос, превратив стекло в непроницаемый белый панцирь. В доме было чертовски холодно — печь за ночь остыла. Я сел в кровати, ощущая во рту сухость. Сон про Диснейленд всё еще стоял перед глазами, такой яркий и невозможный. И где-то на задворках сознания я всё еще чувствовал ту самую спокойную улыбку Зайчика. Я сидел на краю кровати, вглядываясь в серые сумерки комнаты. Иней на стеклах сверкал, как рассыпанная соль. — Хей, соня, — голос Зайчика прозвучал бодро, почти издевательски. — Я, конечно, не лезу в голову к психам, но ты — иной случай. Давай, пока никто не встал, ты потренируешься. А то что-то у тебя физуха ни к черту. Тонкие ручки, одышка... Как ты собираешься отрывать лапы лесным гостям с таким телом? Я потер лицо ладонями, чувствуя холод собственной кожи. — И тебе доброе утро, моя шизофрения... — пробормотал я под нос. — Время... а сколько времени? Я скосил глаза на старый будильник, стоявший на тумбочке. Фосфорные стрелки замерли на 6:13. Весь дом еще спал тем тяжелым, беспросветным сном, который бывает только после долгой дороги и пережитого стресса. Снизу не доносилось ни звука. — Ну ладно, — я медленно встал, чувствуя, как хрустят позвонки. — Давай. С чего начнем? — Для начала — не сдохни от холода, — хмыкнул внутренний голос. — Скидывай одеяло. Нам нужно разогнать кровь, пока она не превратилась в лед, как в том стакане на подоконнике. Давай, Петров, падай на пол. Двадцать отжиманий. И не надейся на халяву — я всё чувствую. Я опустился на скрипучие половицы. Холод от досок мгновенно прошил ладони. — Раз! — скомандовал Зайчик. Я толкнул свое тело вверх. Локти предательски хрустнули. — Два! Три! Не жалей себя. Представь, что пол — это лицо того самого парня, который решит обидеть Олю. Толкайся сильнее! Я дышал тяжело, выпуская изо рта маленькие облачка пара. Каждое движение отдавалось болью в нетренированных мышцах, но вместе с этой болью приходило странное чувство контроля. Я больше не был просто жертвой обстоятельств. Я был механизмом, который начали заводить. — Шесть... семь... — шептал я, чувствуя, как пот начинает щипать глаза за стеклами очков. — Восемь! Еще! Десять! — Зайчик в моей голове почти хохотал. — Чувствуешь, как закипает жизнь? Вот это — настоящий «закрепитель магии», Тоша. Не те колеса, что дала мама, а эта ярость в мышцах. Когда я закончил двадцатый раз и рухнул грудью на ледяной пол, сердце колотилось где-то в горле. Но туман в голове, оставшийся от таблеток, окончательно рассеялся. — Хорошо для начала, — одобрил мой невидимый тренер. — Теперь вставай. Сделай серию выпадов. Нам нужны ноги, чтобы бегать быстрее ветра, если... нет, не «если», а когда за нами придут. Я встал, пошатываясь, и начал делать выпады, стараясь не скрипеть половицами. В тишине дома мои движения казались оглушительными. — Что дальше? — спросил я, вытирая лоб рукавом майки. — А дальше — самое интересное, — голос Зайчика стал вкрадчивым. — Подойди к окну. Видишь этот слой инея? Твоя задача — процарапать в нем маленькое отверстие. Очень аккуратно. И посмотри на опушку леса. Там, где вчера тебе почудилась маска. Давай проверим, кто из нас двоих вчера не спал. Я подошел к окну. Ноги слегка подрагивали после упражнений, и это была приятная, «живая» дрожь. Я сложил ладонь лодочкой и прижал к ледяному стеклу. Жар моего тела начал медленно проедать в инее мутное пятно. Когда корка поддалась, я скребнул ногтем, очищая небольшое «глазко», и прильнул к нему. Снаружи всё замерло. Тайга стояла в своей мрачной «ночной обертке» — густой, иссиня-черной, едва тронутой первыми серыми проблесками рассвета. Никаких горящих глаз, никаких белых масок, никаких пляшущих зверей. Только бесконечные сугробы, похожие на застывшие волны, и неподвижные ели, подпирающие низкое небо. — Слушай, эмм... — я выдохнул на стекло, и оно тут же начало затягиваться ледяным узором снова. — Я, конечно, больной, но не помню вчера, чтобы кто-то там был. Я прикрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти вчерашний вечер. Вспышки света фар, крик ворот, запах снега... Но тот силуэт за сосной — он казался таким неясным, таким призрачным. — Похоже, ты просто разыгрался в моей голове, — прошептал я. — Нервы и всё такое. Фантазия у меня всегда была... специфическая. — Фантазия? — голос Зайчика в голове стал тихим и каким-то вкрадчиво-опасным. — О, Тоша, как удобно называть «фантазией» то, что не вписывается в твой уютный мирок с жареными бутербродами. Ты думаешь, если ты их не видишь, то они не видят тебя? Он сделал паузу, и я почти почувствовал, как он ухмыляется где-то там, в глубине моего подсознания. — Вчера там была тень. Она стояла слишком долго для простого дерева. И она не дышала. Лес просто присматривался к новому мясу. А то, что сейчас там пусто... — голос стал холоднее льда на стекле. — ...это значит только одно: они уже знают твой распорядок. Они знают, когда ты спишь, когда ешь и когда смотришь в окна. Я поежился. В комнате было так тихо, что я слышал собственное сердцебиение. — Хватит жути нагонять, — я отошел от окна и начал натягивать свитер. — Сегодня суббота. Нам нужно дров натаскать, воды... У меня реальных дел по горло. — Правильно, Петров. Работай. Делай вид, что ты обычный. Помогай отцу, оберегай королеву Олю, — Зайчик рассмеялся, и этот смех затих, уходя вглубь, словно он спрятался под кроватью. — Но не забывай: маска всё еще там. Она просто ждет, когда ты снова посмотришь в другую сторону. Снизу донесся тяжелый кашель отца и скрип кухонной двери. Дом проснулся. Я замер на верхней ступеньке лестницы, сжимая перила так сильно, что старое дерево жалобно хрустнуло. Внутри всё закипело от внезапной вспышки собственничества. — Бля, не называй так мою сестренку... — прошипел я, едва шевеля губами. — «Королева», «мясо»... Только я могу её так называть. Понял? Она — это единственное, что в этом доме по-настоящему живое. Не смей её трогать своими грязными клыкастыми намёками. В голове на мгновение воцарилась тишина, а потом Зайчик выдал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли раскаяния. — Эммм, аллоу? — голос стал до странного будничным, почти дружелюбным, что пугало ещё сильнее. — Я — это часть тебя, пойми ты уже наконец. Когда ты говоришь с людьми, я в равной степени тоже в этот момент разговариваю. Твои губы — мои губы. Твоё «люблю» отцу — это и моё «люблю». Мы не соседи в коммуналке, Тоша. Мы — один и тот же коктейль, просто в разных пропорциях. Он сделал паузу, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. — Так что когда я называю её мясом, это значит, что ты боишься увидеть её такой. А когда я называю её королевой — это значит, что ты готов ради неё сжечь этот лес дотла. Мы на одной стороне, Петров. Просто я честнее с собой. Я тряхнул головой, пытаясь прогнать этот навязчивый шепот. — Хватит... — выдавил я и начал спускаться вниз. На кухне было серо и неуютно. Отец, в старой телогрейке, накинутой поверх свитера, возился у печи, выгребая золу. Мать стояла у плиты, её лицо в утреннем свете казалось серым, как зола в руках отца. Она обернулась на звук моих шагов. — Проснулся? — тихо спросила она, внимательно всматриваясь в моё лицо, пытаясь понять, подействовали ли вчерашние таблетки или я всё ещё «в полёте». — Садись, сейчас каша будет. — Доброе утро, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, по-будничному. — Помочь с чем-нибудь? Отец разогнулся, вытирая лоб тыльной стороной ладони, испачканной в саже. — Помоги, — кивнул он. — Дров принеси еще, вчерашние быстро улетели. И... посмотри там у крыльца, я вчера топорик оставил, забери его в сени, а то заржавеет или снегом занесет. Я кивнул и направился к выходу, натягивая куртку. Свежий воздух — это именно то, что мне сейчас было нужно. Чтобы не слышать того, кто сидит внутри. Когда я вышел на крыльцо, мороз тут же ущипнул за щеки. Мир вокруг был девственно белым. Я спустился по ступеням и потянулся к топорику, торчащему из чурбака. — Ну давай, посмотри на снег вокруг, — пропел Зайчик. — Просто ради интереса. Я не хотел, но глаза сами скользнули по белой глади двора. Я стоял на крыльце, сжимая холодную рукоять топора, и вдруг замер, забыв, как дышать. Над краем горизонта, там, где лохматые ели смыкались в непроглядную стену, начало происходить нечто невероятное. Небо, еще минуту назад бывшее грязно-серым, вдруг налилось глубокой, звенящей синевой. Это был цвет ночного океана, который медленно пропитывался золотом. Первые лучи солнца, еще не видимого, коснулись верхушек сосен, и те вспыхнули, превращаясь в огненные свечи на фоне темно-голубой бездны. Тайга замерла в торжественном молчании. Великаны в белоснежных шубах, казалось, тянули свои тяжелые лапы вверх, к этому чистому, ледяному свету, словно молились какому-то древнему богу зимы. Снег под моими ногами перестал быть просто белым — он заискрился миллионами крошечных алмазов, отражая и розовое золото рассвета, и густую лазурь небес. — Красиво... — прошептал я, и мой голос растворился в морозном воздухе. — Знаешь, а я ведь не замечал этого. Никогда раньше не видел, как лес... дышит светом. В голове наступила тишина. Зайчик не язвил, не смеялся и не пугал. Казалось, даже он, это порождение тьмы и страха, притих перед лицом такой первозданной, равнодушной красоты. — Замечал, Тоша, — наконец тихо, почти печально отозвался голос. — Просто ты всегда смотрел под ноги. Боялся споткнуться. А красота — она ведь тоже хищник. Она ослепляет, чтобы ты не заметил, как за твоей спиной смыкается круг. Я не ответил. Я просто стоял и смотрел, как розовый свет медленно сползает по стволам берез, превращая их в колонны из замерзшего молока. В этот момент я почувствовал себя крошечной песчинкой в этом огромном, величественном мире. Это было пугающе, но в то же время дарило странный покой. Если лес настолько велик и прекрасен, то, может быть, и мои страхи — всего лишь тени, которые исчезнут, когда солнце взойдет окончательно? Я поудобнее перехватил топор. Лезвие блеснуло в лучах рассвета. — Пойдем за дровами, — сказал я сам себе. — Утро субботы. Жизнь продолжается. Я спрыгнул с крыльца в сугроб. Снег хрустнул так звонко, что эхо улетело далеко в чащу, словно предупреждая лесных обитателей: Антон Петров вышел на улицу. Я дошел до поленницы, утопая по колено в снегу. Воздух здесь, в тени дома, был еще более колючим. Я замахнулся топором, чтобы отколоть примерзшее полено, как вдруг мой взгляд зацепился за что-то инородное. На верхнем ряду дров, прямо на чистой снежной шапке, лежал небольшой холщовый мешочек, перевязанный грубой бечевкой. Он выглядел так, будто его положили сюда всего несколько минут назад — на нем не было ни снежинки. — Это еще что за фокусы? — пробормотал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с морозом. Я осторожно взял мешочек. Он был увесистым и приятно шуршал. Внутри обнаружилась горсть конфет — старые добрые «коровки» и карамельки, а под ними — клочок пожелтевшей бумаги, сложенный вдвое. Развернув записку, я вгляделся в аккуратный, чуть размашистый почерк: «От старой подруги Л. Поздравляю с переездом, давно тебя видно не было». — Опа... — Зайчик в голове присвистнул. — «Старая подруга»? Тоша, ты у нас, оказывается, дамский угодник из прошлого? Или это бабушкины «хвосты» нас догоняют? Я смотрел на буквы, и в голове было пусто. Никакой «Л.» я не помнил. Да и откуда ей знать, что мы приехали именно вчера? Мы же только порог переступили. — Пап! — крикнул я, оборачиваясь к дому, но голос застрял в горле. Я еще раз перечитал: «Давно тебя видно не было». Это не звучало как приветствие ребенку. Это звучало так, будто меня ждали. Лично меня. Или... того, кем я был в этом лесу раньше. Я сунул мешочек в карман куртки, а записку сжал в кулаке. Конфеты в кармане ощущались как камни. — Не ешь их, — внезапно серьезно сказал Зайчик. — В лесу ничего не дают бесплатно. Особенно «старые подруги» с одной буквой вместо имени. Я молча подхватил охапку дров, навалив их на согнутую руку, и зашагал обратно к крыльцу, постоянно оглядываясь на опушку леса. Теперь яркое солнце уже не казалось таким добрым — оно лишь подсвечивало то, как глубоко мы залезли в эту глушь. Я замер в дверях сеней, прижимая дрова к груди. Холодный воздух щипал нос, но внутри всё горело от странного догадки. — Стоп... — прошептал я, глядя на мешочек, торчащий из кармана. — А может, это тебе адресовано, а? Л... Лиса? Алиса? Ты ведь видишь мои воспоминания, Зайчик? Ты помнишь её? В голове наступила короткая, тяжелая пауза, а потом голос Зайчика взорвался раздражением, от которого у меня заложило уши. — Антон, хватит задавать тупые вопросы! Я — это ты, блять! — рявкнул он, и я почти почувствовал, как он там, внутри, метафорически всплеснул руками. — Мои воспоминания — это твои воспоминания, просто ты их запер в подвале и завалил таблетками! Он замолчал на секунду, и его тон сменился на вкрадчивый, почти узнающий. — Может, и правда Алиса... Эта плутовка вечно лезет впереди всех. Опять первая узнала в тебе меня. Чует запах, как ни крути. Думаешь, она конфеты принесла из вежливости? Она играет, Тоша. Проверяет, насколько ты «проснулся». Я сглотнул. Образ девочки в рыжей шубке и маске лисы всплыл в сознании мутным, пугающим пятном. — Если это она, то она знает, где мы... — я толкнул дверь в кухню плечом. В доме было тепло. Пахло печным дымом и овсянкой. Оля, заметив меня, весело замахала ложкой. — Тоша! Ты принес дрова? А я уже почти всё съела! Я свалил поленья у печи. Стук дерева о дерево прозвучал слишком громко. Мать обернулась, вытирая руки полотенцем. — Чего ты такой бледный, Антон? Опять на морозе перестоял? Садись есть. Я чувствовал, как мешочек с конфетами в кармане куртки жжет мне бедро. Алиса. Если это она, значит, лес уже не просто «присматривается». Он начал приглашать на танец. Я сел за стол, поймав на себе внимательный взгляд отца. Борис замер с кружкой в руке, заметив, как я нервно тереблю край кармана. — Что там у тебя? — негромко спросил он, кивнув на мою куртку. Я ухмыльнулся, стараясь придать лицу максимально невинное, хоть и слегка придурковатое выражение. Рука в кармане крепче сжала мешочек, пряча его от зоркого взгляда отца. — Да так, чешу там, где не принято, отец, — бросил я, нарочито небрежно дернув плечом. — Что за вопросы? Я просто штаны поправляю. Заело их, короче. Новые, неудобные, всё время куда-то сползают. Отец на мгновение прищурился, явно не поверив ни единому моему слову, но поднимать тему при маме и Оле не стал. Он лишь хмыкнул и снова уткнулся в свою кружку, хотя напряжение в его плечах никуда не делось. — Что на завтрак, мам? — я перевел тему, плюхнувшись на табурет рядом с Олей. — Овсянка, Тоша. Горячая, — мама поставила передо мной тарелку, из которой шел густой пар. — Ешь быстрее, пока не остыла. И не дергайся так, веди себя прилично за столом. Я взял ложку, чувствуя, как мешочек в кармане продолжает тянуть вниз — не весом, а самим фактом своего существования. — «Чешу там, где не принято»? — Зайчик в голове буквально зашелся в беззвучном хохоте. — Красиво ушел, Петров. Мастер маскировки. Только учти: отец, может, и проглотил эту наживку, но он теперь с тебя глаз не спустит. А «старая подруга» наверняка сейчас сидит где-то на ветке и хихикает, глядя, как ты давишься своей кашей вместо её угощения. Я проигнорировал его, зачерпнув полную ложку овсянки. Она была пресной и вязкой, совсем не такой вкусной, как вчерашние бутерброды. — Оля, — я повернулся к сестре, которая уже допивала чай. — Как спалось в замке? Трицератопса не напугал никто? Оля проглотила последний кусок хлеба и гордо выпрямилась. — Никто! — заявила она. — Он всю ночь стоял на страже. А еще... — она понизила голос до шепота, — мне показалось, что ночью кто-то в окошко стукнул. Но я не боялась! Я знала, что это ветка. Я чуть не подавился кашей. Ложка замерла у рта. — Ветка, говоришь? — медленно переспросил я, чувствуя, как аппетит исчезает окончательно. Я молча доел кашу, хотя она теперь казалась мне на вкус как мокрый картон. Сделал несколько больших глотков горячего чая, чувствуя, как обжигающая жидкость проваливается в желудок, но никак не может согреть ту ледяную пустоту, что образовалась внутри после слов Оли. В голове в это время творился настоящий ад. Зайчик, который до этого лишь ехидничал, внезапно сорвался на рык. Его голос вибрировал от такой ярости, что у меня на мгновение потемнело в глазах. — Я этой птице нахуй клюв вырву, Антон! — прорычал он, и я почувствовал, как мои собственные челюсти непроизвольно сжались до боли. — Если узнаю, что она опять кошмарит сестру... Если эта рыжая дрянь или её пернатый дружок хоть когтем коснутся «замка»... я их на ремни порежу. Слышишь меня? Слышишь?! «Слышу, — мысленно ответил я, стараясь сохранить внешнее спокойствие. — Успокойся. Мы еще не знаем, была ли это она». — Тоша, ты чего ложку согнул? — Оля удивленно уставилась на мои руки. Я опустил взгляд. Мои пальцы так сильно сжимали старую алюминиевую ложку, что она действительно начала деформироваться. Я медленно разжал кулак и положил её на стол. — Сильный просто стал, — я выдавил из себя улыбку, которая, судя по лицу матери, выглядела как оскал. — Каша твоя, мам, чудодейственная. Витамины, наверное. Отец встал из-за стола, накидывая шапку. — Ладно, «силач», — он подозрительно посмотрел на меня. — Раз сил много, бери ведра. Пойдем к колодцу. Нам воды нужно — и на кухню, и матери постирать. Заодно и проветришься. — Иду, — я быстро встал. Мешочек в кармане куртки тяжело ударил по ноге. Если Оля слышала стук, значит, кто-то подходил вплотную к дому. Со стороны леса, где сугробы выше человеческого роста. Обычный человек провалился бы по пояс, а ветка... ветки не стучат в окна второго этажа так, чтобы это запомнила маленькая девочка. Я вышел в сени вслед за отцом. Мороз тут же вцепился в лицо. — Бери ведра, Петров, — голос Зайчика в голове стал пугающе холодным и сосредоточенным. — И смотри в оба. Пока отец будет крутить ворот, мы с тобой изучим целину под окнами сестренки. Если там есть хоть малейший намек на когти или лапы... мы переходим от обороны к охоте. Мы вышли во двор. Морозный воздух после душной кухни казался колючим и бодрящим. Снег под ногами скрипел так отчетливо, будто мы шли по битому стеклу. Я подхватил два полных ведра — вода в них была черной, ледяной, и на ее поверхности уже начинали танцевать тонкие иглы льда. Отец, неся свои ведра, покосился на меня. Его дыхание вырывалось из-под усов густым паром. — Тош, ты это... много за раз не таскай, — буркнул он, поправляя шапку. — Ведра тяжелые, спину сорвешь. Давай я в три захода принесу, а ты по одному носи, если так приспичило помогать. Я лишь крепче перехватил дужки ведер. Пальцы через перчатки чувствовали ледяную сталь. Я чувствовал, как напрягаются мышцы, которые Зайчик заставил меня разминать с утра. — Потренируюсь заодно, для тела полезно, отец, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от напряжения. — Хватит мне уже дохляком ходить. Я зашагал к крыльцу. Ведра оттягивали руки, но внутри горел какой-то странный, азартный огонь. Я видел, как отец на секунду замер, глядя мне в спину. В его глазах промелькнуло искреннее удивление — его сын, который обычно едва передвигал ноги после столичных таблеток, сейчас пер к дому груженый, как ломовая лошадь, и даже не сбивал дыхание. — Превозмогает... — негромко, себе под нос, прошептал Борис, но я услышал. — Ты, кстати, когда в школу доки отвезешь? — спросил я, когда мы уже подходили к дверям. — Надо бы поскорее с этим разобраться, а то зависнем в неопределенности. Отец вздохнул, его лицо снова приняло привычное озабоченное выражение. — В понедельник съезжу в поселок, — ответил он, придерживая мне дверь плечом. — Директор сказал, что места есть, но надо формальности уладить. Ты уверен, что готов? Там школа... не чета московской. Народ суровый, лесной. — Поверь, пап, — я поставил ведра на лавку в сенях и выпрямился, чувствуя, как по спине пробегает приятный жар. — После всего, через что мы прошли, «суровый народ» — это последнее, что меня пугает. — Ой, не зарекайся, Петров, — ехидно вставил Зайчик. — Суровый народ любит проверять новичков на прочность. Но не бойся, если кто-то решит засунуть твою голову в унитаз, я покажу им, как правильно снимать скальп. «Заткнись», — мысленно отрезал я, глядя на отца. — Главное, чтобы Олю в садик определили, — добавил я вслух. — Ей общение нужно, а то она в своих замках совсем запрётся. Отец кивнул, его взгляд на мгновение смягчился. — Сделаем, Тош. Всё сделаем. Главное, что мы здесь. Вместе. Мы занесли воду в дом. Мать уже грела кастрюли на плите. Я почувствовал, как мешочек с конфетами в кармане снова напомнил о себе, тяжело ударив по бедру, когда я снимал куртку. Я задержался в дверях, стряхивая остатки снега с ботинок, и посмотрел на отца, а затем перевел взгляд на маму, которая сосредоточенно протирала пыль на полках. — Слушай, пап, а давай лучше завтра сгоняем? — предложил я, стараясь звучать по-деловому, по-взрослому. — Вдвоем. Пораньше выедем, решим вопрос со школой, чтобы в понедельник уже не дергаться. Заодно и в магазин заскочим — продукты-то нужно домой купить, запасы не вечные. На одной овсянке далеко не уедем, правда, мам? Мама на секунду замерла с тряпкой в руке, обернулась и слабо улыбнулась. Видно было, что сама мысль о «нормальных» делах — покупках, планировании — её немного успокаивает. Это возвращало её в привычный мир домохозяйки, где всё под контролем. Отец задумчиво потер подбородок, глядя на меня. Кажется, его всё ещё немного задевала моя внезапная активность, но рациональное зерно он увидел. — Завтра воскресенье... — протянул он. — Хотя директор говорил, что будет на месте, забор там чинят. Ладно. Давай завтра. Машину как раз прогрею, посмотрим, как она местный бензин переварит. — Вот и отлично, — я кивнул, чувствуя, как план обретает форму. — Хитрый ход, Петров, — Зайчик в голове одобрительно заскреб когтями. — Хочешь вырваться из-под маминого «таблеточного» надзора? Или надеешься встретить Лису в поселке? В любом случае, вылазка в цивилизацию нам на руку. Посмотрим на «суровый народ» в естественной среде обитания. Я снял куртку, аккуратно придерживая карман, чтобы мешочек не звякнул о косяк. Мать подошла ближе, поправила мне воротник свитера. — Молодец, Антош. Помощник растет, — тихо сказала она. В её голосе прозвучало что-то похожее на надежду. — Оля, иди сюда, будем твои игрушки разбирать! Воспользовавшись тем, что все заняты, я незаметно юркнул на лестницу и поднялся в свою комнату. Мне нужно было пять минут тишины. Я закрыл дверь на щеколду, достал из кармана мешочек Алисы и высыпал его содержимое на кровать. Конфеты в ярких фантиках рассыпались по покрывалу. Но моё внимание привлекло не это. Среди карамелек лежал маленький, искусно вырезанный из кости (или очень белого дерева) кулон в форме заячьей головы. — Опа... — выдохнул голос внутри. — Это уже не просто «угощение», Тоша. Это приглашение. Видишь, какие у него глазки-бусинки? Прямо как у тебя сейчас. Я взял кулон в руки. Он был неестественно теплым. Я замер на мгновение, осознав, насколько сильно внутренний голос пытается навязать мне свою логику боевика. — Эмм... — я с иронией указал пальцем на стену комнаты. — Друг, у нас нет чёрного входа в доме. Это тебе не поместье в пригороде Лондона, а старая бабушкина халупа. И вообще... ну я че, псих, ножи таскать с кухни? Представляю лицо матери, если она застукает меня с тесаком в сугробе. «Рожденный бегать — пизды не получит», хе-хе. Зайчик в голове подавился своим пафосом и выдал что-то среднее между рычанием и смешком. — Ладно-ладно, спринтер хренов. Бегай, раз такой быстрый. Но учти: от того, кто стучал в окно, одними кроссовками не отделаешься. Дуй давай, пока отец из сарая не вышел. Я поправил очки, которые то и дело норовили сползти от волнения, и, стараясь не скрипеть ступенями, спустился вниз. Мама и Оля были заняты в гостиной — я слышал их голоса и шорох разбираемых коробок. Мама что-то объясняла про «аккуратное хранение», а Оля в ответ что-то напевала. Я проскользнул в сени, накинул куртку (даже не застегивая её до конца) и выскользнул на крыльцо. Мороз тут же ударил под дых, напоминая, что здесь не Диснейленд. Я спрыгнул с крыльца и, стараясь держаться поближе к стене дома, начал пробираться к углу. Снег здесь был глубокий, нетронутый. Я тяжело дышал, чувствуя, как кулон Алисы на груди холодит кожу (странно, только что он был теплым). Обогнув угол, я оказался прямо под окном Оли. — Ну, посмотрим... — прошептал я. Я ожидал увидеть что угодно: следы ботинок, когтистые лапы или просто пустую целину. Но то, что я увидел, заставило меня замереть. Под самым окном, на идеально ровном белом покрывале снега, не было ни одного следа ног. Зато прямо из сугроба торчала длинная тонкая ветка вербы, которая никак не могла там расти. А на её кончике, запутавшись в замерзших почках, висел крошечный лоскуток ярко-синей ткани. Такой же ткани, из которой была сшита куртка Оли. — Ветка, значит? — голос Зайчика стал неестественно спокойным. — Посмотри выше, Антон. Посмотри на подоконник. Я поднял голову. На старом деревянном отливе, до которого было метра три от земли, отчетливо виднелись три глубокие, параллельные царапины. Словно кто-то очень сильный и острый использовал подоконник как опору, чтобы подтянуться и заглянуть внутрь. Я замер на пороге, и в голове будто щелкнул калькулятор. Числа, даты, дни недели... Всё, что раньше казалось серым туманом, вдруг выстроилось в четкую и радостную линию. — Пап! — я чуть не подпрыгнул, наткнувшись на него в дверях. — Сегодня же у нас 28-е декабря, да? Стоп... получается, в понедельник уже Новый год! И начнутся каникулы! Юху-у-у! Отец замер с ножовкой в руке, озадаченно глядя на мой внезапный прилив энтузиазма. — Ну, 28-е, — медленно подтвердил он. — Понедельник — 30-е... А, ну да. 31-е — вторник. — То есть я зря переживал о школе! — я чуть ли не пустился в пляс прямо в тесных сенях. — Это что же, получается, мы только седьмого или даже восьмого января туда пойдем? Уррра-а-а! Лафа! Жизнь-то налаживается! Я чувствовал, как внутри меня Зайчик тоже как-то странно затих, а потом выдал ехидное: — Праздник к нам приходит, да, Петров? Рано радуешься. Каникулы в этом лесу — это не мандарины и «Ирония судьбы». Это десять дней, когда ночи длиннее, а голод в лесу — сильнее. Пока все будут пускать салюты, кое-кто будет водить хороводы вокруг нашего забора. Но я отмахнулся от него. Десять дней свободы! Десять дней, чтобы разобраться с кулоном, Алисой и этими странными царапинами, не отвлекаясь на алгебру и косые взгляды одноклассников. — Ты смотри, как расцвел, — подала голос мама из кухни, улыбаясь. — А то ходил как туча. Ладно, «отпускник», раз такая лафа, поможешь мне завтра составить список продуктов к празднику. Раз уж вы с отцом всё равно в поселок собрались. — Сделаем, мам! Всё купим: и горошек для оливье, и конфет... — я осекся, вспомнив про «подарок» в кармане. — В общем, настоящий пир устроим. Я поднялся к себе, скинул куртку и первым делом подошел к шкафу, где висела верхняя одежда Оли. Нужно было проверить. Тихо, стараясь не шуметь, я выудил её синюю курточку. Сердце екнуло. На левом рукаве, пониже локтя, красовалась рваная дыра. Края были неровными, словно ткань зацепили чем-то острым и с силой дернули. Я приложил найденный в сугробе лоскуток. Совпало идеально. — Ну что, Шерлок, всё еще хочешь запеченную курочку? — прошептал Зайчик. — Она ведь была в этой куртке вчера. И кто-то тянул к ней лапы. Хорошо, что ты завтра едешь в поселок. Нам нужно что-то посерьезнее, чем кулон из кости, если мы хотим, чтобы эти каникулы не стали для Оли последними. Я сжал лоскуток в кулаке. Радость от каникул притупилась, сменившись холодной решимостью. — Не переживай сильно, — пробормотал я сам себе, пряча синий лоскуток в старую коробку из-под карандашей. — Если я всё правильно помню, эта ебаная сова не будет лезть слишком сильно. Только стучаться и звать её... — «Звать её», Тоша? — Зайчик внутри меня насторожился. — Ты так спокойно об этом говоришь, будто у нас тут очередь из лесных тварей на запись. Но ты прав в одном: сестрёнку надо забирать под крыло. Только какую отговорку придумать, чтобы маман не решила, что у тебя началось обострение? «Мам, я боюсь совы-людоеда, можно Оля поспит со мной?» — нас сразу запакуют обратно в дурку. — Антон, иди обедать!! — звонкий крик Оли ворвался в комнату, заставив меня вздрогнуть. Я бросил взгляд на часы. 11:32. Ничего себе я провалился в свои мысли. Время в этом доме шло как-то странно: то тянулось, как густая смола, то пролетало щелчком пальцев. — Да... надо бы зарядиться энергией, — сказал я, чувствуя, как в животе начинает урчать. — Еда — это хорошо, — одобрил Зайчик. — Белки, углеводы... Нам нужны силы. Завтрашняя вылазка в поселок — это не просто шопинг. Это разведка. Ешь за двоих, Петров. И пока будешь жевать, думай, как перетащить матрас Оли к себе так, чтобы это выглядело как «игра в поход» или «нам вместе не так холодно». Я спустился вниз. На кухне уже вовсю кипела жизнь. Пахло зажаркой и чем-то мясным. Мама разливала по тарелкам суп, а Оля уже сидела на своем месте, нетерпеливо постукивая пятками по ножкам стула. — Наконец-то, — мама кивнула на свободное место. — Мойте руки и садитесь. Отец уже во дворе, сейчас подойдет. Я сел за стол, чувствуя, как кулон Алисы под свитером на мгновение стал ледяным, а потом снова нагрелся. — Оль, — я посмотрел на сестру, которая увлеченно разглядывала плавающие в супе кружочки моркови. — Слушай, а давай сегодня вечером... устроим вечер страшилок? Или просто перетащим твой матрас ко мне в комнату, типа мы в палатке в лесу? А то в доме сквозняки, а у меня комната самая теплая. Оля подняла на меня свои огромные глаза. В них промелькнуло любопытство, смешанное с тем самым детским знанием, которое взрослые называют фантазией. — В палатке? — прошептала она. — А мы возьмем фонарик? — Конечно. И трицератопса твоего возьмем. Будет охранять вход в лагерь. Мама замерла с половником в руке, подозрительно глядя на меня. Я улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой из своего арсенала, заметив, как мама застыла с половником. Нужно было срочно сбивать градус подозрительности, пока она не начала мерить мне температуру или проверять зрачки. — Ну чего ты так смотришь? — я рассмеялся, картинно прикрываясь ладонью. — Я просто помогаю ей адаптироваться. Не смотри на меня так, я смущаюсь! Я знаю, знаю, сын твой — красавец, каких мир не видывал, но давай без фанатизма. Так что на обед, мам? Мама на секунду запнулась, а потом не выдержала и фыркнула, качнув головой. Напряжение в её плечах заметно спало. — Красавец он... Хвалите меня, губы, а то разорвусь, — беззлобно проворчала она, разливая густой, наваристый борщ. — Суп сегодня. Со сметаной. Садись уже, «адаптатор». Оля звонко рассмеялась, подражая маме, и легонько пихнула меня локтем. — Тоша-красавец! Тоша-палатка! — Тонко сработано, Петров, — одобрил Зайчик, чей голос теперь звучал сыто и довольно. — Юмор — лучший маскировочный халат. Мать расслабилась, Оля в восторге. Теперь переезд «лагеря» в твою комнату выглядит как невинная забава, а не как строительство бункера. Ешь давай, пока горячее. Завтра нам понадобятся все силы, чтобы не выглядеть перед поселковыми как городские одуванчики. В этот момент дверь в сени хлопнула, и вошел отец, на ходу стряхивая снег с шапки. Он выглядел бодрым, но каким-то задумчивым. — Завтра в семь выезжаем, — объявил он, садясь за стол. — Пока дорогу не замело, надо обернуться. Антон, после обеда помоги мне проверить запаску в багажнике. А ты, Оля, приготовь список игрушек, которые тебе «жизненно необходимы» из магазина, но учти — бюджет не резиновый. — Ура-а-а! Список! — Оля заерзала на стуле. Я кивнул отцу, прихлебывая горячий суп. Внутри всё приятно согрелось. Лоскуток в кармане и кулон на шее на время перестали казаться угрозами — сейчас мы были просто семьей, обедающей в субботу. — Кстати, пап, — я проглотил кусок хлеба. — А в поселке есть книжный или что-то вроде? Хотел присмотреть себе что-нибудь почитать на каникулах. А то альбом быстро закончится. — «Сердце тьмы» искать собрался? — хмыкнул внутренний голос. — Или сразу пособие по выживанию в тайге для чайников? — Не, я думал взять «Дон Кихота», — ответил я, вытирая рот салфеткой. — Слыхал, книга хороша в вопросах философии. Про рыцарей, которые сражаются с мельницами... или с тем, что они принимают за чудовищ. Актуально, в общем. — Философ хренов, — хохотнул Зайчик. — Рыцарь печального образа. Смотри только, чтобы твои «мельницы» не оказались с клыками и не сожрали твоего Россинанта вместе с гаражом. После обеда, как и договаривались, мы с отцом вышли во двор. Мороз крепчал, небо над тайгой стало белесым, тяжелым. Отец открыл багажник старой «Нивы», выудил оттуда запаску и начал внимательно осматривать протектор. Я придерживал тяжелую крышку, стараясь не мешать. — Пап, — начал я, глядя, как он орудует насосом. — Мама здесь ведь всё детство провела, да? В этом самом доме. Она когда-нибудь... ну, рассказывала что-то особенное про те времена? Кроме того, что лес красивый и дедушка был строгий. Отец на мгновение замер, налегая на рукоять насоса. Он посмотрел на стену леса, потом на темные окна второго этажа, где когда-то была комната Карины. — Рассказывала, — неохотно пробурчал он. — Но понимаешь, Антох... у неё память избирательная. Она помнит запах пирогов и как бабушка ей косы плела. А про всё остальное — как отрезало. Говорит, что в поселке всегда было тихо, скучно. Но иногда, когда у неё... ну, когда нервы сдают, она начинает нести чепуху. Про то, что из леса выходить нельзя после заката, про «черные тени». Он вздохнул, вытирая лоб. — Я думаю, это просто детские страшилки, которые наложились на её нынешнее состояние. Ты же знаешь врачей: стресс, переезд, старые травмы. Она поэтому так за вас и трясется. Для неё этот лес — не просто деревья, а место, где она потеряла что-то важное. Свою беспечность, наверное. — Или подругу, — вкрадчиво шепнул голос в голове. — Спроси его про Харитона. Спроси, почему дед держал ружье заряженным даже днем. Я промолчал, чувствуя, как кулон под свитером холодит кожу. Отец явно не знал всей правды, или мама берегла его от своих кошмаров так же, как теперь пыталась беречь нас. — Она поэтому так не хотела возвращаться? — спросил я тихо. — Поэтому, — отец захлопнул багажник. — Она боялась, что старые тени проснутся. Но мы же взрослые люди, Антон. Мы не верим в сказки. Главное — в школу тебя устроить и Олю в сад. Работа, быт — это лучшее лекарство от любой чертовщины. Я кивнул, хотя внутри всё кричало об обратном. Если бы отец видел те царапины на подоконнике... — Ладно, — отец похлопал меня по плечу. — Иди в дом, грейся. Завтра тяжелый день. Нам еще бензином заправиться надо на въезде в поселок. Я зашел в дом, и тишина первого этажа сразу ударила по ушам, показавшись неестественно звонкой после хруста снега и гула насоса. В прихожей старые настенные часы, похожие на застывшее чучело птицы, мерно отстукивали ритм: 14:30. — Мам? — позвал я, стягивая мокрую от снега куртку. Никто не отозвался. Пустая кухня, залитая блеклым дневным светом, выглядела сиротливо. На столе сиротливо стояла пустая кружка отца с ободком от заварки. Я прошел вглубь коридора, прислушиваясь. Сверху, из комнаты Оли, донесся едва уловимый шелест, а затем — характерный щелчок пластика и приглушенное шипение магнитной ленты. Я поднялся по лестнице, стараясь наступать на края ступенек, чтобы они меньше скрипели. Дверь в комнату сестры была приоткрыта. Мама сидела на полу рядом с Олей, склонившись над старым кассетным плеером. В её руках была тонкая отвертка — она пыталась поддеть заевшую кнопку, пока Оля с замиранием сердца наблюдала за процессом, прижимая к себе верного трицератопса. — Вот так... — тихо прошептала мама, и плеер послушно щелкнул. — Капризничает он у нас. Наверное, тоже замерз с дороги. Из динамика раздалась знакомая, чуть плывущая мелодия заставки мультфильма. Оля просияла. — Ура! Мамочка, ты волшебница! — она бросилась обнимать мать, и на мгновение та сцена из моего сна — теплая, солнечная — почти ожила здесь, в холодном доме посреди тайги. Я прислонился к косяку, наблюдая за ними. — Смотри-ка, идиллия, — прошелестел Зайчик. — Мать чинит технику, сестра радуется картинкам на экране. А ты стоишь в дверях с костяным кулоном на шее и обрывком куртки в кармане. Ты здесь как лишняя деталь в этом механизме, Петров. Или наоборот — единственная, которая знает, что механизм скоро сломается. — Всё работает? — спросил я вслух, отгоняя навязчивый шепот. Мама подняла голову. В её взгляде на долю секунды промелькнула тень усталости, но она быстро сменилась мягкостью. — Да, Антош. Настроила. Пусть Оля немного отвлечется, а то она всё утро сама не своя. Посидишь с ней? Мне нужно заняться стиркой, пока вода в баке теплая. Оля уже устроилась на подушках, завороженно глядя в экран пузатого телевизора, к которому был подключен плеер. По экрану бежали полосы, но её это не смущало. — Посижу, мам. Иди, я присмотрю. Мама вышла, ласково потрепав меня по плечу, и я остался в комнате сестры. Здесь пахло пылью и старыми книгами. Я присел на край кровати. — Ну что, рыцарь? — Зайчик снова подал голос. — Самое время начать операцию по «переезду». Пока она увлечена мультиками, подготовь почву. И не забудь про лоскуток. Он всё еще у тебя? Я сунул руку в карман. Синяя ткань была на месте. — Оль, — позвал я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — А давай, когда мультик закончится, мы перенесем твой матрас ко мне? Сделаем настоящую крепость. А то вдруг ночью... ветер будет сильно шуметь? Вдвоем-то веселее. Оля не отрывала глаз от экрана, но я заметил, как она чуть крепче сжала лапу своей игрушки. — А мы свет выключать не будем? — спросила она, не оборачиваясь. — Да, Оля, не будем, — мягко ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Оставим ночник. Знаешь, как в настоящих штабах у полярников? Там всегда горит свет, чтобы дежурный не пропустил сигнал. Оля едва заметно кивнула, не отводя взгляда от мерцающего экрана, где рисованные персонажи жили своей беззаботной жизнью, не знающей холода тайги. Я поднялся с края кровати и подошел к окну. Снаружи мир потихоньку погружался в ту самую «синь», о которой я думал утром, но теперь она не казалась такой уж волшебной. Она казалась плотной, как вата, забивающаяся в уши. — «Дежурный», значит? — голос Зайчика в голове стал тихим, почти вкрадчивым. — А ты потянешь смену, Тоша? Ты ведь чувствуешь, как затылок начинает холодеть, когда ты поворачиваешься спиной к лесу? Я прикрыл глаза, начиная этот странный диалог с самим собой, который со стороны выглядел бы как тяжелое раздумье. — «Зайчик, успокойся», — мысленно произнес я, чеканя каждое слово. — «То, что Алиса и эта курица гриль приперлись раньше времени, не сильно меняет события. Я знаю правила этой игры. Действовать они начнут по-настоящему только после того, как я начну дом покидать. Пока мы за забором, пока в доме горит свет и пахнет маминым борщом — мы в относительной безопасности. Это просто разведка. Они пробуют нас на вкус». — Пробуют... — эхом отозвался внутренний голос, и я почти увидел, как он скалится. — Курица гриль, говоришь? Ты всё шутишь, Петров. А лоскуток в твоем кармане — это тоже часть рецепта? Алиса не просто так принесла конфеты. Она метит территорию. Она метит ТЕБЯ. Ты же чувствуешь кулон? Он греет тебе сердце или выжигает на нем клеймо? Я не ответил. Я смотрел, как Оля завороженно следит за мультфильмом. Её детское личико в неверном свете телевизора казалось совсем фарфоровым, хрупким. «Я не дам им её напугать», — подумал я, сжимая кулаки. — «Даже если придется превратить свою комнату в крепость из матрасов и учебников философии». Я начал потихоньку собирать её разбросанные вещи. Сначала — коробку с карандашами, потом — теплые тапочки с мордочками зверей. Каждое движение было медленным, обдуманным. Я не хотел спугнуть этот хрупкий момент домашнего покоя. — Ну, давай, тащи матрас, силач, — язвительно добавил Зайчик. — Покажи лесу, как плотно ты умеешь задергивать шторы. Но помни: от того, что ты перестал видеть глаза в темноте, глаза не перестали видеть тебя. Я подошел к матрасу Оли и начал стягивать простыню, готовясь к переносу. Я замер у окна, глядя на то, как сумерки медленно пожирают двор, превращая очертания поленницы в спину притаившегося зверя. Отражение в стекле сделало мои очки непроницаемыми, блестящими дисками. Не оборачиваясь к сестре, я произнес тихим, нарочито серьезным голосом: — Сестренка... в этом лесу живут звери не те, что мы видели в зоопарках. Они не сидят в клетках и не едят из мисок. Голос мультика на фоне стал казаться слишком веселым и неуместным. Оля затихла, и я почувствовал спиной, как она замерла, прижимая к себе пластмассового динозавра. — Они страшные, — продолжал я, медленно нагнетая густоту в словах, — и они очень хотят кушать... А еще... Я резко, по-волчьи развернулся на пятках и в несколько широких прыжков преодолел расстояние до кровати. Лицо моё было искажено шутливой, хищной гримасой. — ...а еще они очень ЛЮБЯТ ЩЕКОТАТЬ МАЛЕНЬКИХ НЕПОСЛУШНЫХ СЕСТРЕНОК! — А-а-а! — взвизгнула Оля, наполовину от испуга, наполовину от восторга, когда мои пальцы впились в её бока. Она повалилась на подушки, дрыгая ногами и заливаясь звонким, искренним хохотом, который, казалось, выметал из углов комнаты всю скопившуюся там серую хмурь. Плеер продолжал шипеть, трицератопс отлетел в сторону, а мы кувыркались на матрасе, как два щенка. — Ну ты и актер, Петров, — хмыкнул Зайчик, и в его голосе впервые за день послышалось что-то похожее на тепло. — Напугать до икоты, а потом рассмешить до колик. Эффективная методика. Только смотри, не переборщи. Смех в этом доме — редкий гость, его могут услышать и те, кому он не по вкусу. Я остановился, тяжело дыша и улыбаясь во весь рот. Оля лежала раскрасневшаяся, со сбившимися волосами, и вытирала выступившие от смеха слезы. — Тоша, ты дурак! — выдохнула она, всё еще похихикивая. — Я почти поверила! — Вот видишь, — я легонько щелкнул её по носу. — Со мной не пропадешь. А теперь давай, хватай подушки, пора переносить наш штаб. Пока папа не пришел и не заставил нас чистить снег. Я подхватил край её матраса. На душе стало чуточку легче. Пусть там, за стеклом, Алиса играет в свои игры, а Сова точит когти о подоконник. Здесь, внутри круга света, я всё еще был старшим братом. И я собирался им оставаться до самого конца каникул. Мы как раз втаскивали матрас в дверной проем моей комнаты — Оля тянула спереди, смешно высунув язык от усердия, а я подталкивал сзади, — когда снизу донесся резкий, надтреснутый звук. Это был не шум упавшей кастрюли и не свист чайника. Это был голос матери, поднявшийся до той самой знакомой, дребезжащей ноты, от которой у меня внутри всегда всё сжималось в тугой узел. — ...я не могу так больше, Борис! Ты обещал, что здесь всё будет иначе! — долетело из кухни. Я замер, чувствуя, как радостное возбуждение от возни с сестрой мгновенно испаряется, оставляя после себя горький привкус овсянки. Оля тоже остановилась. Её руки, вцепившиеся в край матраса, дрогнули, а улыбка медленно сползла с лица, сменяясь тем самым затравленным выражением, которое я так надеялся оставить в нашей московской квартире. — Карина, успокойся, — глухо отозвался отец. Его голос был подобен низкому рокоту далекого грома. — Мы только приехали. Дай нам хотя бы неделю... — Неделю?! Ты посмотри в окно! Здесь даже забора нормального нет! Антон ходит как привидение, а Оля... — Ну вот и всё, Петров, — ядовито прошептал Зайчик, и я почувствовал, как он довольно потягивается в моем сознании. — Долбаное слово на букву «Р» снова стучится в дверь. Развод. Распад. Руины. Думал, свежий лесной воздух склеит их разбитую чашку? Ошибаешься. В этом лесу трещины только становятся глубже. Я посмотрел на Олю. Она стояла в сумерках коридора, и её глаза начали подозрительно блестеть. — Тош... — тихо позвала она. — Они опять? — Тсс, — я бросил матрас и быстро присел перед ней, взяв её за плечи. — Нет-нет, они просто... обсуждают меню на Новый год. Громко. Спорят, сколько майонеза в оливье класть, понимаешь? Папа любит побольше, а мама — за здоровое питание. Ложь вышла неубедительной, корявой, но я должен был прикрыть её, как щитом. — Давай, затаскивай его внутрь! — я нарочито бодро толкнул матрас. — У нас в штабе свои правила. Кто громче всех спорит, тот завтра моет посуду! Я затащил матрас в комнату и плотно прикрыл дверь, стараясь отсечь голоса, которые становились всё злее. Отец что-то крикнул в ответ, послышался звон разбитого стекла — кажется, стакан не выдержал накала «философской беседы». Я чувствовал, как кулон на груди пульсирует, становясь горячим. В такт моим злым мыслям. — Садись сюда, — я усадил Олю на импровизированную постель. — Сейчас достану альбом. Будем рисовать... супергероев. Таких, которые могут остановить любой шум. — Рисуй, рисуй, — подначивал Зайчик. — Закрашивай реальность серым карандашом. Но ты ведь слышишь, как за стеной рушится твой мир? Если они сломаются сейчас, то лес заберет вас поодиночке. Алиса знает, когда приходить. Она приходит на запах гнили. Я вытащил альбом и с силой прижал карандаш к бумаге, едва не сломав грифель. Я поудобнее перехватил карандаш, стараясь не смотреть на дверь, за которой продолжали глухо рокотать голоса родителей. Нужно было перекрыть этот шум чем-то более важным, более ярким. — Итак, госпожа Оля, — я склонил голову набок и поправил очки, стараясь придать голосу торжественности, — чего изволите, чтобы я изобразил в нашем секретном штабе? Любой каприз за вашу улыбку. Оля шмыгнула носом, вытирая рукавом глаза. Она посмотрела на чистый белый лист моего альбома, который в сумерках комнаты казался единственным светлым пятном. — Тош... — она запнулась, прижимая к себе трицератопса. — Нарисуй... Небыляндию. Ну, ту самую, где Питер Пэн. Где никто не ссорится, и где всегда лето. Я на секунду замер. Небыляндия. Место, где время остановилось, а взрослые — это просто глупые пираты, которых всегда можно победить. — Небыляндия, значит? — Зайчик в голове выдал короткий, сухой смешок. — Она просит сказку, Петров. Но ты же знаешь, что в этой глуши у сказок всегда плохой конец. Твой Питер Пэн здесь носит маску козла, а феи кусаются до крови. Но давай, рисуй. Построй ей этот замок из песка, пока прилив не смыл всё к чертям. «Заткнись», — мысленно отрезал я и коснулся грифелем бумаги. Линии ложились быстро, уверенно. Сначала появились очертания огромного дерева — Дома-под-Землей. Но вместо привычного дуба я невольно придал ему черты тех искривленных елей, что окружали наш дом. Я старался делать их мягче, сказочнее. Появился берег лагуны, где из воды выпрыгивали русалки, и большой пиратский корабль на горизонте. — Смотри, — я повернул альбом к ней. — Вот здесь живут потерянные мальчики. Им не нужны таблетки, и у них всегда есть дрова в камине. А вот тут, в небе, летит Динь-Динь. Я начал заштриховывать небо, и поймал себя на том, что оно удивительно похоже на тот темно-голубой восход, который я видел утром. Только вместо холода от него веяло волшебством. Оля завороженно следила за движением карандаша. Она даже подалась вперед, почти забыв о криках внизу. — А Питер Пэн похож на тебя? — вдруг спросила она, ткнув пальчиком в набросок фигурки на вершине дерева. Я посмотрел на свой рисунок. У мальчика в лесу были мои черты, но на голове... на голове я зачем-то начал выводить острые ушки. — Похож, Оля. Ох как похож, — пропел голос внутри. — Он тоже любит лес и тоже умеет летать... в своих галлюцинациях. Я быстро стер ластиком ушки, превратив их в растрепанные волосы. — Конечно, похож, — улыбнулся я. — Только он смелее. Он не боится никаких теней. В этот момент снизу донесся звук захлопнувшейся входной двери. Грохот был такой силы, что в моей комнате жалобно звякнуло оконное стекло. А затем наступила тишина. Звенящая, давящая, хуже любой ругани. Кажется, отец ушел «проветриться» в сарай или в машину. Оля вздрогнула и прижалась к моему плечу. — Тоша, — прошептала она, — а в Небыляндии тени тоже могут украсть тебя, как в книжке? Я стоял посреди кухни, и мне казалось, что я становлюсь выше, сильнее, а мой голос обретает ту самую металлическую ноту, которой не было раньше. Кулон на груди жёг кожу, словно требуя крови или, по крайней мере, полного подчинения. — Значит так, — я чеканил слова, глядя отцу прямо в глаза, не позволяя ему отвести взгляд. — Вот как мы поступим сейчас. ТЫ, — я указал на отца, — сейчас обнимешь её. А ТЫ, — мой палец переместился на мать, — обнимешь его. И будете стоять так секунд тридцать. Родители смотрели на меня как на безумца, но в моих глазах, за стеклами очков, отражалось что-то такое, что не позволяло им рассмеяться или разозлиться. Это была чистая, концентрированная ярость, смешанная с отчаянием. — А потом, — продолжал я, понизив голос до опасного шепота, — мы все пойдем наверх и заобнимаем вашу дочь до смерти. Пока она не поверит, что у неё всё еще есть семья. Я сделал паузу, чувствуя, как Зайчик внутри меня скалится, обнажая острые клыки. — А иначе... — я сделал шаг вперед, и тень от моей фигуры на стене на мгновение вытянулась, приобретая длинные, острые уши. — Я убью вас. Не доводите до греха. В кухне стало так холодно, что изо рта пошел пар. Мама вскрикнула, прижав ладонь к губам, а отец побледнел, но не от гнева, а от какого-то первобытного страха. Он впервые увидел во мне не сына-хлюпика, а нечто... иное. — О да, Петров... — Зайчик просто захлебывался от восторга. — Вот это я понимаю — аргументация! Страх — лучший клей для разбитых семей. Смотри, как они дрожат. Теперь они сделают всё, что ты скажешь. Отец первым пришел в себя. Он медленно, словно боясь спугнуть дикое животное, сделал шаг к маме. Она всхлипнула и уткнулась ему в плечо. Он обхватил её своими огромными руками, и они замерли, прижавшись друг к другу посреди этой темной, неуютной кухни. Я стоял и считал про себя. Раз. Два. Три... Они стояли молча. Слышно было только, как тикают часы и как за окном воет ветер, пытаясь ворваться в дом. На тридцатой секунде я коротко кивнул. — Пошли, — бросил я, разворачиваясь к лестнице. — Оля ждет. Мы поднялись наверх. Я шел первым, родители — следом, притихшие и раздавленные моей внезапной силой. Когда мы вошли в мою комнату, Оля вскочила с матраса, испуганно глядя на нашу процессию. — Мама? Папа? — пролепетала она. — Всё хорошо, маленькая, — голос отца дрогнул, но он выдавил улыбку. — Мы просто... решили, что нам всем нужно немного тепла. Они повалились на матрас, накрывая Олю собой, заключая её в кольцо из рук и запаха родного дома. Сестренка сначала замерла, а потом уткнулась в маму и разрыдалась — громко, навзрыд, выпуская весь тот ужас, что копился в ней с самого приезда. Я стоял в стороне, в тени шкафа, и смотрел на это семейное «счастье». — Ну что, доволен, миротворец? — Зайчик затих, свернувшись клубком где-то в глубине моего разума. — Ты спас вечер. Но ты ведь знаешь, что это просто передышка. Зверь внутри тебя проснулся, Антон. И теперь он всегда будет голодным. Я дождался, пока Оля окончательно успокоится, уткнувшись носом в мамин бок. В комнате пахло старой хвоей от стен и теплом человеческих тел — непривычно уютно для этого проклятого дома. Мама прикрыла глаза, её дыхание выровнялось. Я тронул отца за плечо и кивнул на дверь. Хмурь с моего лица сошла, сменившись усталостью, но в глазах всё ещё тлел тот холодный огонёк, который заставил их подчиниться на кухне. — Пап, — шепнул я, когда мы вышли в коридор, — можно тебя на пару слов? Мы остановились у лестницы. Отец выглядел постаревшим за этот вечер лет на десять. Он привалился к косяку, сложив руки на груди, и посмотрел на меня — уже не как на ребенка, а как на человека, который только что спас их всех от чего-то непоправимого. — Пап, че опять случилось-то? — спросил я уже мягче. — Ну чего вы на ровном месте сцепились? Отец тяжело вздохнул и потер переносицу. — Да ничего такого, Антох... — он отвел взгляд. — Обычная бытовуха. Понимаешь, навалилось всё. Этот переезд дурацкий, холод, в доме вечно что-то скрипит, вода эта в ведрах... Мы просто подустали друг от друга. В Москве хоть работа была, стены другие, а тут — заперты в лесу, как в банке. Нервы ни к черту. Слово за слово, она про капающий кран, я про то, что забор чинить надо... И понеслось. Он виновато усмехнулся, глядя на свои натруженные ладони. — Знаешь, бывает так: любишь человека, а в какой-то момент его голос, его манера кружку ставить начинают бесить до звона в ушах. Просто перебор. Передозировка друг другом на фоне этого... тишины этой лесной. Ты извини, что мы сорвались. Не должен ты был такое слушать. И уж тем более — говорить нам то, что сказал. — Устал он, посмотрите на него, — Зайчик внутри меня насмешливо фыркнул. — Бытовуха — самый страшный монстр, Петров. Она жрет людей медленнее, чем волки, но зато до костей. Видишь, как всё просто? Никаких проклятий, просто капающий кран и сбитый режим. Я посмотрел на отца. Он действительно выглядел просто измотанным мужчиной, который не знает, как склеить свою жизнь в этих декорациях. — Ладно, пап. Проехали, — я вздохнул, чувствуя, как кулон на груди наконец-то перестал жечь. — Главное, завтра в поселок съездим. Сменим обстановку, продуктов наберем. Может, маме полегчает, когда она нормальный магазин увидит, а не только эти ели за окном. Иди к ним, ложись. Завтра рано вставать. Отец кивнул и, помедлив, неловко сжал моё плечо. — Ты повзрослел, сын. Слишком быстро. Он вернулся в комнату, а я остался стоять в темном коридоре. Тишина теперь не казалась такой враждебной, но я знал: завтра всё изменится. Поселок ждал нас, а вместе с ним и его обитатели. Я оставил семью в комнате. Они лежали там, в этом коконе из одеял и внезапного перемирия, такие уязвимые и вымотанные. Отец, мать, Оля — все они сейчас были как сонные мухи в банке, а я... я чувствовал, как по венам течет электричество. Спустившись на кухню, я не стал зажигать верхний свет, обошелся тусклой лампой над плитой. В полумраке тени казались гуще, но меня это больше не пугало. Я достал тяжелую чугунную сковороду, мешок картошки и пачку охотничьих сосисок, которые мы привезли еще из города. Нож привычно лег в руку. Чик-чик-чик — тонкие ломтики картофеля посыпались на доску. На сковороде зашипело масло, наполняя кухню уютным, домашним звуком, который так диссонировал с тем, что творилось у меня внутри. — Слушай, — негромко произнес я, обращаясь к пустоте, в которой притаился мой внутренний «собеседник». — Ты же был в их банде. Что ты можешь рассказать про зверей? Я хоть и проживаю второй раз все эти события, но, блин, всё равно знаю ровным счетом ничего. Я бросил на сковородку нарезанные охотничьи сосиски. Они тут же начали пускать сок, наполняя воздух ароматом копченостей и специй. — «Банда», Петров? Какое грубое слово, — Зайчик возник в сознании мгновенно, его голос был пропитан иронией. — Мы предпочитаем называть это «стаей». Или «семьей», если хочешь. Мы — те, кто не захотел умирать от скуки в ваших бетонных коробках. Те, кто выбрал честный голод вместо фальшивой сытости. Я помешал картошку лопаткой. Золотистая корочка уже начала схватываться. — Не увиливай. Кто они? Алиса, Сова, Медведь... Это ведь не просто маски, так? — И да, и нет, Тоша, — голос стал серьезнее, в нем прорезались дикие, лесные нотки. — Маска — это дверь. Когда ты её надеваешь, ты разрешаешь зверю выйти наружу. Сова — она видит всё: твои страхи, твои гнилые мыслишки, твои тайны. Она не стучит просто так, она ищет трещину в твоей душе. Медведь — это сила, тупая и яростная. А Алиса... Он замолчал на секунду, и я услышал, как он облизнулся. — Алиса — это сердце леса. Она хитрая. Она не ест тебя сразу. Она заманивает, играет, дарит конфеты и кулоны... Она выбирает лучших. Тех, в ком достаточно тьмы, чтобы она могла прорасти. Ты думаешь, что знаешь сюжет, Петров? Но лес каждый раз играет по-новому. Ты пришел сюда «второй раз», но разве ты помнишь, как пахнет страх Совы, когда она понимает, что добыча может укусить в ответ? Я выложил готовую картошку с сосисками на большую тарелку. Пар поднимался к потолку красивыми завитками. — Значит, они чувствуют меня? — спросил я, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. — Они чуют твой кулон. Для них ты теперь пахнешь как... свой, который пахнет чужим. Это самое опасное сочетание. Они придут на ужин, Тоша. Не на этот, на твой кухонный, а на тот, где главным блюдом будет твоя решимость. Я взял тарелку и вилки. Пора кормить семью. Я аккуратно разложил дымящуюся картошку по тарелкам, стараясь, чтобы в каждой порции было поровну поджаристых сосисок. Кухня преобразилась: запах домашней еды вытеснил холод и затхлость старых углов. Я быстро сполоснул сковородку, вытер стол и расставил кружки с густо заваренным черным чаем, от которого шел густой пар. На часах в прихожей было 19:47. Самое время для позднего, но такого нужного ужина. Я поднялся наверх и тихо приоткрыл дверь в свою комнату. Они всё еще лежали вповалку — сонный клубок из самых близких мне людей. Глядя на них, я на мгновение забыл и про Сову, и про костяной кулон, и про то, что за лесом затаилось нечто древнее. — Ну, молодая семья! — громко, но тепло возвестил я, легонько похлопав в ладоши. — Ваш личный повар приготовил мишленовские блюда: картофье по-французски с мясной нарезкой из охотничьих сосисок! А на питье — великолепный горячий черный чай. Пошлите, еда ждет на кухне! Отец первым открыл глаза, моргая от света, и потянул носом воздух. Мама приподнялась, поправляя растрепавшиеся волосы, а Оля тут же подскочила, учуяв запах жареного. — Ого, — пробасил отец, окончательно просыпаясь. — Антоха, ты когда успел? — Шеф-повар секретов не выдает, — усмехнулся я, пропуская их к выходу. — Давайте, пока не остыло. — Корми их, корми, Петров, — Зайчик в голове лениво потянулся. — Сытое стадо — спокойное стадо. Но ты ведь заметил, как дрожат твои руки, когда ты разливал чай? Ты не просто их кормишь, ты устраиваешь «последний ужин» перед тем, как завтра вы переступите порог этого дома и отправитесь в поселок. Мы спустились вниз. Кухня, освещенная одной лампой, теперь казалась маленьким островком безопасности посреди бескрайнего океана тайги. Родители сели рядом, Оля устроилась между ними. На мгновение всё стало как раньше, до переезда, до ссор, до страха. — Очень вкусно, сынок, — тихо сказала мама, пробуя картошку. Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел не тень безумия, а искреннюю благодарность. — Завтра в семь выезд, — напомнил отец, работая вилкой. — С такими силами мы за пару часов управимся. Я отодвинул пустую тарелку и откинулся на спинку стула, наблюдая, как Оля с аппетитом доедает последнюю сосиску. Внутренний голос продолжал зудеть, нагнетая пафос, и я не выдержал. — Слушай, Зайчик, — мысленно прикрикнул я, — хватит этой жути. «Последний ужин», «последний обед»... Че за приколы? Я думал, ты за меня и мы в одной команде, а ты каркаешь под руку хуже вороны. — Команда, значит? — Зайчик в голове фыркнул, но в его тоне прорезалось что-то похожее на извинение. — Ладно-ладно, не кипятись, Петров. Просто лес любит драму, вот я и подхватил настрой. Считай, что я просто проверял твою выдержку. Ешь свой картофель, «шеф-повар», я замолк. Вслух же я сказал, обращаясь к маме, которая с явным удовольствием допивала чай: — Извиняюсь, я не решился тратить овощи на салат к основному блюду. Решил приберечь их до праздников, а то мало ли, что там в поселковом магазине будет. — Да какой салат, Антош, — мама улыбнулась, и эта улыбка была самой живой за весь день. — Наелись от пуза. Очень своевременно ты нас разбудил, а то бы проспали до утра голодными. Отец удовлетворенно крякнул, отодвигая кружку. — Золотой ты парень, сын. Ладно, раз уж мы все на ногах, давайте по-быстрому приберем и — по койкам. В семь утра машина должна быть прогрета. Оля, разморенная теплом и едой, уже начала клевать носом прямо за столом. — Я помогу прибраться, — вызвался я, вставая и собирая тарелки. — А вы идите, укладывайте Олю. Когда они ушли наверх, и я остался один в тишине кухни, нарушаемой только гудением холодильника и отдаленным воем ветра, я почувствовал странное спокойствие. Может, Зайчик и прав — лес ждет драмы. Но пока я здесь, на этой кухне, и в моих руках обычная губка для посуды, а не нож или костяной кулон, я чувствую себя хозяином положения. Я вымыл последнюю тарелку и выключил свет. Кухня погрузилась в густую, синюю тьму, которую прорезал лишь слабый свет луны, отраженный от снега за окном. — Антон... — снова подал голос Зайчик, на этот раз совсем тихо, без издевки. — Ты молодец. Правда. Ты сегодня сделал больше, чем просто поджарил картошку. Ты заделал огромную дыру в стене этого дома. Но завтра... завтра нам всё равно придется выйти за забор. Я ничего не ответил. Я просто пошел к лестнице, чувствуя, как в кармане тяжело перекатываются конфеты в ярких фантиках. Я осторожно толкнул дверь в свою комнату. Зрелище было эпичное: на полу, на перенесенном матрасе, живописным узлом из одеял и конечностей расположились «оккупанты». Отец умудрился занять добрую половину места, мама пристроилась с краю, а Оля, как маленькая морская звезда, раскинулась в самом центре, обнимая своего верного трицератопса. В комнате стоял мерный гул сонного дыхания. — Оккупанты, — шепнул я, невольно улыбаясь. — Захватили территорию без единого выстрела. — Ну что, стратег, выбирай, куда упадем? — Зайчик возник рядом со мной, его призрачный силуэт в лунном свете казался почти осязаемым. — Я советую кровать Оли. Там мягко, и можно сделать вид, что ты всё еще маленький мальчик, которому не нужно угрожать родителям убийством. Я перевел взгляд на пустую кровать сестры. — Так мы же оттуда матрас забрали, умник, — хмыкнул я про себя. — Там теперь только голая сетка. Жестковато для «мишленовского шефа». Пошли на родительскую двуспалку. Там хоть развернуться можно. — О-о-о, — протянул голос в голове. — Занимаем капитанский мостик? Смело. Пока адмиралы спят на полу, юнга захватывает каюту. Мне нравится твой стиль, Петров. Только не забудь закрыть дверь на щеколду. Мало ли, кто захочет прийти к тебе «на чай» в родительскую спальню. Я вышел в коридор, стараясь не шуметь. В родительской спальне пахло старым деревом и какими-то мамиными духами — едва уловимый аромат из «прошлой жизни». Огромная кровать в лунном свете выглядела как необитаемый остров. Я скинул ботинки, стянул свитер и рухнул на покрывало прямо в одежде. Тело тут же налилось свинцовой тяжестью. Весь адреналин дня, вся эта злость и напряжение начали выходить, оставляя после себя звенящую пустоту. — Спи, Тоша, — прошептал Зайчик, устраиваясь где-то в углу моего сознания. — Набирайся сил. Завтра Чернуха встретит нас не хлебом-солью, а чем-то подороже. И помни: во сне я не смогу тебя разбудить, если КТО-ТО начнет царапать дверь изнутри шкафа... Шучу-шучу. Спи. Я закрыл глаза. Последнее, что я почувствовал — это холодный металл кулона, который медленно остывал на моей груди.