Часть 6 Вторник повторник

Я резко сел в кровати, едва не содрав этот кулон с шеи. Злость закипела внутри так, что даже Зайчик в голове притих, боясь попасть под горячую руку. — Сука ебаная! — выдохнул я в пустую комнату, сжимая кулаки. — Весь сон запорола... Я же почти чувствовал то теплое летнее солнце, почти слышал, как Катя смеется на той поваленной сосне. Мы только начали говорить о чем-то важном, о настоящем... И тут вылетает эта рыжая со своим голубым лесом и дурацкими танцами. Влезла без стука, бесцеремонно, как будто этот кулон дает ей право хозяйничать в моей голове. — У-у-у, какие мы злые, — Зайчик проявился в углу, ехидно потирая лапки. — Романтик Петров в ярости! Рыжая лисичка украла его принцессу. Но ты посмотри на это с другой стороны, Тоша: Алиса явно ревнует. Не хочет она, чтобы ты в своих снах по ромашкам с Катькой бегал. Ей нужно, чтобы ты «своим» стал, лесным. А кулончик-то... кулончик-то греется, а? — Заткнись, — огрызнулся я, вставая с кровати. Настроение было окончательно испорчено. Вместо того чтобы проснуться окрыленным после встречи с «летней» Катей, я чувствовал себя так, будто меня облили ледяной водой и заставили смотреть на дурацкий маскарад. Алиса со своей радостью «нашла-таки зайчика» вызывала сейчас только глухое раздражение. Я подошел к окну. За окном было серо и хмуро. Те снеговики, которых мы так весело лепили вчера, в этом свете выглядели как нелепые кучи грязного снега. — Хочешь быть «интересным», вторник? — прошептал я, глядя на свое отражение в стекле. — Ну давай, попробуй. Я быстро оделся. Нужно было срочно чем-то заняться, чтобы выкинуть из головы этот навязчивый голубой свет и хитрый голос Алисы. Я молча стянул футболку и швырнул её на кровать. Злость кипела, и единственным способом не сорваться на домашних было выжать из себя все соки. Упав на пол, я принялся отжиматься. Раз, два, десять, двадцать... Мышцы горели, пот заливал глаза, но я только ускорялся. — Воу, воу, Петров, полегче! Не злись на меня, я их тоже не люблю! — Зайчик примирительно поднял лапы, присев на корточки прямо перед моим лицом. — Думаешь, мне в радость эта рыжая свистопляска? Я замер в упоре лежа, тяжело дыша, и посмотрел на него снизу вверх. — Короче, я их терпеть не могу! — вдруг взорвался Зайчик, начав мерить комнату быстрыми шагами. — Потому что этим дегенератам постоянно жрать охота! А я, бля, значит, им мясо носить должен? Он остановился, состроил невероятно противную мину и вдруг запищал тонким, мерзким голосом, пытаясь изобразить Алису: — «Для Медведя, для Лисы... Зайчик, кушаньки принеси! Зайчик, будь хорошим мальчиком!» Тьфу, гадость! Он резко замолчал, и его взгляд, обычно насмешливый и холодный, на секунду стал почти человеческим. Почти искренним. — Бля, Антош... Будь моя воля, я бы тебя и Олю отвез на Карибы. Подальше от этого леса, от этих дегенератов, от этого снега проклятого. Туда, где пальмы и песок, и где никто не будет стучать в окна когтями. Я медленно поднялся с пола, вытирая пот со лба. Такого откровения от своего «защитного механизма» я не ожидал. — Значит, мы в одной лодке, — выдохнул я, глядя на него. — Ладно. Раз Карибы нам пока не светят, будем выживать здесь. — Вот это другой разговор! — Зайчик снова оскалился в своей привычной манере. — Иди в душ, обдайся холодной водой, чтоб окончательно мозги остыли. А потом спустимся вниз. Каникулы продолжаются, а Катя... Катя никуда не денется. Живая она интереснее, чем во сне, уж поверь мне. Я вышел из комнаты, чувствуя странное единение с этим ехидным голосом. Ледяная вода в душе окончательно выбила из головы голубое марево сна. Я стоял под струями, пока кожа не онемела, а мысли не стали четкими и острыми, как осколки льда. Злость ушла, оставив после себя холодную решимость. Если этот лес хочет играть — ладно, но правила буду устанавливать я. Я накинул полотенце и вышел в коридор. В доме царила та особенная, ватная тишина раннего утра. На часах — 7:33. Родители и Оля еще досматривали свои сны (надеюсь, более приятные, чем мой). Стараясь не скрипеть половицами, я спустился на кухню. Воздух здесь был прохладным, пахло вчерашним чаем и немного — печкой. Я замер посреди комнаты, и мой взгляд сам собой притянулся к стене. Там висел он — старый отрывной календарь. В детстве это был мой любимый ритуал. Каждое утро я прибегал сюда первым, подпрыгивал и с гордостью срывал листок, чувствуя себя повелителем времени. Я подошел ближе. На меня смотрело жирное красное число — «29 декабря». Пальцы сами потянулись к бумаге. Короткий, сухой треск — и листок остался у меня в руке. Под ним открылось свежее, чистое «30». Вторник. — Тридцатое... — прошептал я. — Ого, Петров, да ты у нас хранитель традиций, — Зайчик возник на подоконнике, задумчиво разглядывая календарь. — Завтра тридцать первое. Новый год. Время чудес, мандаринов и... когда старое зло должно уступить место новому. Завтра всё может измениться. Либо мы сожжем все мосты, либо этот лес сожрет нас под бой курантов вместо оливье. Я сжал сорванный листок в кулаке. Завтра Новый год. Праздник, который всегда казался точкой отсчета. В Москве это были гирлянды и шумные проспекты, а здесь... здесь это ощущалось как последний рубеж перед чем-то неизведанным. — Кстати, — Зайчик спрыгнул на пол и подошел к холодильнику. — Раз уж ты сегодня такой ранний и хозяйственный, может, сделаешь что-нибудь полезное? В холодильнике мышь повесилась, а завтра пир на весь мир устраивать. Мама точно пошлет тебя в магазин. И знаешь что? Это отличный повод. Я посмотрел на календарь. Тридцатое. Я усмехнулся, глядя на Зайчика, который всё еще строил из себя пророка апокалипсиса. — Эмм, не нагнетай, заяц, — фыркнул я, открывая дверцу холодильника. — На Новый год все будут заняты праздником, а не мистикой. Ты реально обожаешь драму, не так ли? Хе-хе. Дверца распахнулась, и на меня пахнуло холодом и ароматами еды. Я на секунду замер. Какая там «мышь повесилась»? Холодильник был забит так, что, казалось, продукты сейчас начнут вываливаться на пол. — Говоришь, мышь повесилась? — я насмешливо выгнул бровь, глядя на опешившего воображаемого друга. Тут было всё: кольца домашней колбасы, огромный кусок буженины, банки с соленьями, которые мама явно достала из погреба, гора овощей и фруктов, а на самой верхней полке гордо возвышался тазик с будущим оливье, заботливо накрытый полотенцем. Похоже, пока я вчера тренировался и витал в облаках, папа с Олей совершили настоящий набег на местное сельпо или закрома. — Ого... — прошептал я. — Не, ну я, конечно, всё это переносил из машины, но блин, тут столько продуктов... Мы что, роту солдат кормить собрались? — Ну-ну, Петров, не ерничай, — Зайчик сконфуженно дернул ухом, разглядывая банку со шпротами. — Ошибся малек. Видимо, твой батя решил, что если нас занесет снегом до самой весны, мы должны умереть от переедания, а не от голода. Смотри-ка, даже мандарины припас... Запах мандаринов, пробившийся сквозь холод, мгновенно вернул ощущение праздника. Настоящего, детского. 30 декабря. Завтра Новый год. Я выудил из глубин холодильника пакет молока и поставил на стол. Раз уж я проснулся раньше всех, надо хотя бы чайник поставить. — Слушай, Тоша, — Зайчик примирительно запрыгнул на стол, подальше от молока. — Раз уж мы такие упакованные по еде, может, сегодня вообще забьем на поселок? Проведем день дома, как нормальные люди. Поможешь матери с готовкой, порисуешь... Глядишь, и Катя сама в окно постучит? Я посмотрел в окно. Небо наливалось свинцом, обещая серьезный снегопад. — Оладушки! — в унисон моим мыслям выпалил Зайчик, приплясывая на столе. — Пышные, румяные, со сметаной... Петров, если ты это провернёшь, тебе всё простят: и угрюмую мину, и тренировки в пять утра. Я хмыкнул, доставая кефир и муку. — Ладно, будут вам оладушки. Просто и сытно. И тут, когда я уже тянулся за сковородкой, из-под стола донеслось странное шуршание. Я замер. Из тени, прямо у моих ног, высунулась маленькая серая мордочка с длинными ушами. Настоящий заяц. Маленький, живой, он смешно шевелил носом и смотрел на меня совершенно человеческим, полным скепсиса взглядом. — Шиза прогрессирует, что ли? — вдруг отчетливо произнесло животное, выбираясь на середину кухни. Я чуть не выронил бутылку с кефиром. — Воу... — только и смог выдавить я. Медленно, боясь спугнуть видение, я протянул руку. Пальцы коснулись мягкой серой шерсти... и прошли сквозь неё, встретив лишь пустоту и холодный утренний воздух. Рука прошла сквозь «зайца», как сквозь густой туман. — Галюны... — выдохнул я, выпрямляясь. — Всё-таки галюны. — Эй! — мой «основной» Зайчик на столе оскорбленно фыркнул. — Ты на него не смотри, это какая-то мелкая подделка! Бюджетная версия! Видишь, он даже плотности не имеет. А я — я классика! Я фундамент твоей психики! Маленький заяц под столом недовольно дернул ухом, зевнул во всю пасть и... просто растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкое облачко пыли в луче света. — Ну и чертовщина, — пробормотал я, вытирая вспотевшие ладони о штаны. — Так, Петров, работай руками. Тесто само себя не замесит. Нам нужно 30-е декабря прожить без госпитализации в психушку. Я начал разбивать яйца в миску, стараясь сосредоточиться на ритмичном стуке венчика. Мука, сахар, щепотка соли. Запах теста постепенно вытеснял из головы странные видения. — Кстати, о чем ты там «о другом» думал? — Зайчик вернулся к разговору, делая вид, что никакого мелкого самозванца под столом не было. — Пока ты месишь это месиво, колись. Что там в твоей очкастой голове созрело? — Ромео, ты реально приуныл, — я перевернул оладушек, который уже начал подозрительно темнеть. — Я вот думаю: а не позвать ли нам Катю с матерью к себе на Новый год? Но, блин... Мы же, по факту, почти незнакомы. Не слишком ли это крипово будет выглядеть? Здрасьте, я Антон, мы два раза виделись, пошлите к нам оливье есть? Зайчик, который всё это время наблюдал за моими кулинарными потугами, картинно закатил глаза и хлопнул себя ладонью по лбу. — Ой, мамочки, держите меня! — он заржал, опасно балансируя на краю стола. — Антоша, ты серьезно? «Крипово»? Да в этой глуши позвать соседей на праздник — это самый нормальный поступок за последние сорок лет! Тут люди от скуки скоро друг друга жрать начнут, а ты боишься вежливость проявить. Он спрыгнул на пол и начал загибать когти на лапе: — Смотри сюда, стратег хренов. Причина «мы незнакомы» — это как раз повод познакомиться! Хочешь ва-банк? Позови ещё Полину до кучи. А что, устроим культурный вечер, скрипка, наброски, все дела. Да позови хоть Алису, пусть она под ёлкой в своей маске лимбо танцует! Зайчик резко остановился и впился в меня взглядом: — И вообще, нафига ты МЕНЯ об этом спрашиваешь? Я твой защитный механизм, а не сводня из телепередачи! Моё дело — следить, чтобы тебе голову не откусили, а не решать, с кем тебе шампанское под куранты пить. Хочешь Катю? Иди и зови. Будь мужиком, Петров, или хотя бы смелым Зайцем. Я вздохнул, выкладывая стопку румяных оладий на тарелку. В словах этого ушастого гада была доля правды. В Москве это могло показаться странным, но здесь, в заснеженной Чернухе, где до ближайшего соседа — полкилометра через сугробы, гостеприимство работало иначе. — Полина... — пробормотал я. — Если звать Катю, то Полину точно надо. Она хоть как-то разбавит атмосферу, если Катя начнет кусаться словами. — Во-во! — поддакнул Зайчик. — Устрой им тут «Голубой огонёк». Только чур, если Алиса придет в своей шубе, я за стол не сажусь. У нас с ней разные диеты. В этот момент наверху скрипнула половица. Дом начал просыпаться. Первой, судя по легкому топоту, спускалась Оля. Я выложил последний золотистый оладушек на тарелку и выключил конфорку. В голове потихоньку прояснялось. — Не, Полина — это лишнее, — пробормотал я, вытирая руки. — Только чехарду устраивать. Сосредоточусь на Кате. Но ты прав, заяц, я о ней всё знаю, а она меня-то, считай, впервые увидит. Приду такой «здрасьте, я ваша надежда на нескучный Новый год». Эх... — Ну и правильно, Петров! — Зайчик одобрительно закивал, усаживаясь на спинку стула. — Фокусировка — залог успеха. Зачем нам скрипачки, когда у нас есть рыжая... э-э... в смысле, боевая девчонка с характером? Только ты это, Ромео деревенский, подбери слова-то. Не будь как валенок. В этот момент на кухню влетела Оля. Она была в одной пижаме, волосы растрепаны, но нос уже вовсю работал, втягивая аромат завтрака. — Тоша! — она замерла, глядя на гору оладий. — Это ты сам? Честно-честно? — Сам, Оль. Садись давай, пока горячие. Мама с папой встали? — Папа в окно смотрит, говорит, снег повалит скоро. А мама одевается, — Оля запрыгнула на стул и потянулась к вазочке с вареньем. — Тош, а мы сегодня пойдем гулять? Я посмотрел на календарь, где красовалось число «30», и вспомнил про свой план. Если я хочу, чтобы Катя и её мама оказались у нас завтра, действовать надо сегодня. И желательно — до того, как поселок завалит по самые крыши. — Пойдем, Оль. Мне в поселок надо по делам... важным. Хочешь со мной? Заодно мандаринов еще посмотрим. — Хочу! — Оля засияла. — Свидетеля берешь? — хмыкнул Зайчик. — Умно. С маленькой сестрой ты выглядишь на 50% менее крипово и на 100% более безобидно. Отличный камуфляж для первого знакомства. Я быстро накрыл на стол для родителей. Внутри всё сжималось от предвкушения и легкого страха. Нужно было не просто «познакомиться», а сделать это так, чтобы меня не выставили за дверь через пять минут. Первым на кухню вошёл отец. Выглядел он на удивление бодрым: морщины у глаз, казавшиеся вчера глубокими траншеями от усталости, разгладились, а лицо приобрело здоровый румянец. Он потянулся всем телом, хрустнув суставами, и шумно втянул носом воздух. — Мать честная... Борис, ты чувствуешь? Кажется, у нас в доме завёлся шеф-повар из «Метрополя», — прогудел он, подмигивая мне. Следом зашла мама. Она была в своём уютном домашнем халате, с мягкой улыбкой и каким-то особенным, светлым взглядом. Увидев гору оладий, она всплеснула руками. — Тоша, золотой мой! Какая красота! Она подошла к отцу, который уже тянулся за первой оладьей, и лукаво приобняла его за талию, положив голову ему на плечо. — Видишь, Боря? Сын-то весь в меня — кулинарный талант! — она легонько поцеловала его в щеку. — А ты всё ворчал: «генератор, гайки»... Посмотри, какой уют. Отец тут же прикинулся жутко занятым и неприступным. Он комично вытянулся в струнку, стараясь сохранить суровое выражение лица, хотя в глазах плясали чертики. — Так, Карина, попрошу без вольностей на рабочем месте! — строго сказал он, пытаясь отстраниться, но при этом явно не спеша уходить из её объятий. — Я, между прочим, суровый техник, ответственный за энергоснабжение объекта. А ты меня... целовать при личном составе! — Ой, посмотрите на него! — мама рассмеялась и попыталась ущипнуть его за бок. — «Недотрога» нашёлся! Совсем одичал в своём гараже. — Именно! Дикий и необузданный! — Борис выставил вперед ладонь, защищаясь от её посягательств, и по-детски задрал нос. — И вообще, пока не сниму пробу с этого шедевра, на нежности не рассчитывай. Путь к моему сердцу сегодня пролегает через оладушки Антона. Оля хихикала, уткнувшись в кружку с чаем, а я невольно улыбнулся. Было так странно и здорово видеть их такими — не замученными переездом и ремонтом, а просто счастливыми, заигрывающими друг с другом, как подростки. — Смотри-ка, Петров, — Зайчик, свесив ноги с холодильника, с интересом наблюдал за сценой. — Старики-то еще о-го-го. Батя твой вон как держится — скала! Недотрога года. А мама... мама знает, как эту скалу растопить. Прямо идиллия. Даже тошно немного от такого количества сахара, но... красиво, черт возьми. Я смотрел на них и чувствовал, что этот момент — самый правильный за всё время в Чернухе. Никакой тревоги, только запах жареного теста и тихий смех. — Ладно, «недотрога», садись уже, — улыбнулся я отцу. — А то Оля сейчас всё твое «сердце» с вареньем съест. Я дождался, пока отец доест свой «трофейный» оладушек, и, набрав в легкие побольше воздуха, решил ковать железо, пока горячо. Атмосфера была идеальной — родители в хорошем настроении, папа расслаблен. — Пап, ты же сегодня в поселок собирался? — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там вроде дела в школе были, с бухгалтерией... Отец кивнул, вытирая руки салфеткой. — Да, Антош. Надо заскочить, документы передать, да и поспрашивать, как там дела обстоят. Работа не ждет, даже в праздники. — Возьми нас с Олей с собой? — я быстро взглянул на сестру, которая тут же радостно закивала. — Хотим по поселку покататься, посмотреть, как там к Новому году всё украсили. И... — я замялся на секунду, — у меня есть одна просьба. Папа прищурился, в его взгляде мелькнуло любопытство. Мама тоже замерла с чашкой в руках. — Слушаю тебя, сын. — Там в школе... — я почувствовал, как щеки начинают гореть. — Мне одна девочка понравилась. Катя. Мы пару раз виделись. Я вот подумал, может, мы пригласим её и её маму к нам на Новый год? А то вдвоем им, наверное, скучно, а у нас вон сколько еды и места. Можно было бы заехать к ним, пока ты дела в школе улаживаешь. На кухне на мгновение воцарилась тишина. Оля округлила глаза и прошептала: «О-о-о, Тоша влюбился!». — Ну ты и выдал, Петров! — Зайчик на шкафу аж присел от восторга. — Прямо в лоб! Без артподготовки! Смотри, у бати сейчас либо челюсть отвалится, либо он тебя в разведку возьмет. Отец молчал пару секунд, переводя взгляд с меня на маму. Мама улыбнулась — так тепло и понимающе, что мне сразу стало легче. — А что? — весело сказала она. — Боря, это же чудесная идея! Мы тут люди новые, надо обрастать связями, друзьями. Тем более, раз Антону девочка приглянулась. Негоже в такой праздник соседям поодиночке сидеть. Папа хмыкнул, встал из-за стола и поправил ремень. — Ну, раз мать одобряет... Собирайтесь, «кавалеры». Оля, впрыгивай в штаны. Антон, готовь аргументы для Кати. Покатаемся, дела сделаем, а потом заедем к твоей даме сердца. Посмотрим, что там за Катя такая, раз мой сын ради неё готов по сугробам прыгать. Машина затормозила у школьных ворот. На часах было 11:57 — время, когда школьная суета перед праздниками достигает своего пика. Даже несмотря на каникулы, в окнах горел свет: кто-то докрашивал стенгазеты, кто-то репетировал новогоднюю постановку. — Так, банда, я в бухгалтерию, — папа выключил зажигание. — А вы погуляйте тут минут двадцать. Только из здания ни ногой, на улице мороз крепчает. Мы с Олей вышли из «уазика» и поднялись по ступенькам. Внутри пахло хлоркой, мандаринами и старой бумагой. В вестибюле стояла огромная ель, украшенная бумажными гирляндами и ватой. Оля тут же замерла, раскрыв рот. — Тоша, смотри! Какие звёздочки! — она потянула меня к ёлке, рассматривая поделки младшеклассников. Я оглядывался по сторонам, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это была школа Кати. Где-то здесь, в этих коридорах, она ходила каждый день, огрызалась на учителей или смеялась с девчонками. — Ну что, Петров, чувствуешь запах юности и плохих оценок? — Зайчик вальяжно развалился на подоконнике рядом с фикусом. — Смотри-ка, 11:57. Самое время для судьбоносных встреч. Сейчас как выскочит Катька из актового зала с мешком мишуры — и что ты ей скажешь? «Здравствуй, я пришёл за твоим сердцем и оливье»? — Заткнись, — прошептал я, поправляя очки. Мы медленно пошли по коридору первого этажа. Оля восторженно рассматривала стенды с фотографиями отличников и рисунками. — Смотри, Тоша! — Оля ткнула пальчиком в один из рисунков на стене. — Тут лисичка нарисована! Почти как та, которую мы вчера видели! Я присмотрелся. Рисунок был выполнен уверенной рукой, акварелью. В углу стояла подпись: «Смирнова К.». — Это она... — выдохнул я. Двери актового зала распахнулись с характерным скрипом, и в коридор вывалилась стайка девчонок. Они были в легких кофточках и джинсах — видимо, упарились на репетиции. В воздухе тут же запахло девичьими духами и лаком для волос. В центре, как и ожидалось, шла Катя. В руках она держала какую-то блестящую корону из картона, вид у неё был слегка замученный, но всё такой же боевой. Рядом с ней семенили две подружки, оживленно перемывая кости кому-то из параллельного класса. — ...а я ему говорю: «Валера, ты если танцевать не умеешь, так хоть ноги не отдавливай!» — заливалась одна из них, пухленькая блондинка с ярким бантом. Вдруг она осеклась, заметив нас с Олей у стенда. Подружки замолчали и синхронно уставились на меня. Катя прищурилась, узнавая «городского», а блондинка вдруг толкнула её локтем и громко, даже не пытаясь скрыть интерес, прошептала: — Ой, Кать... А это кто? Симпатичный какой, в очках. Это тот новенький, что в «проклятый дом» заехал? Ничего себе, а на фото в школьной группе он как-то попроще выглядел... — Опа! — Зайчик на подоконнике аж подпрыгнул, потирая лапки. — Слышал, Петров? «Симпатичный»! Кажется, твои утренние отжимания не прошли даром. У тебя тут фанатка нарисовалась, пока ты по Катьке сохнешь. Пользуйся моментом, очкарик, сейчас ты здесь звезда! Катя вздохнула, поправила выбившуюся прядь волос и, заложив руки в карманы, неспешно направилась к нам. Подружки-сплетницы приклеились к ней следом, вовсю строя мне глазки. — Опять ты, Петров? — Катя остановилась в паре шагов, скептично оглядывая меня, а затем перевела взгляд на Олю. — И мелкую притащил. Вы чего тут забыли? Экскурсия по местам боевой славы сельской интеллигенции? Блондинка с бантом тут же вклинилась: — Кать, ну не груби человеку! Привет, я Марина. А ты Антон, да? Мы слышали, ты рисуешь круто. Оля крепче сжала мою руку, с любопытством рассматривая Катину корону. Я постарался выпрямить спину и улыбнулся Марине — максимально вежливо и открыто, как настоящий столичный джентльмен. Раз уж на меня смотрят как на «симпатичного новенького», надо этим пользоваться. — Привет, Марина. Приятно познакомиться, — я чуть склонил голову. — Рад слышать, что Катя уже успела обо мне рассказать. Прямо польщён, — я мельком глянул на Катю, у которой брови поползли вверх от такой наглости. — О прекрасная миледи, вы крайне проницательны насчёт рисунков. Марина так и расцвела, хихикнув и поправив бант, а вот Катя фыркнула, едва не выронив свою картонную корону. — Раскатал губу, Петров, — пробормотала она, но в глазах уже не было той ледяной враждебности, скорее — задетое любопытство. — Рассказала я, как же... Просто девчонки у нас в поселке такие — стоит одному очкарику мимо забора пройти, как об этом уже все собаки знают. В этот момент Оля, которая всё это время завороженно смотрела на блестящую картонку в руках Кати, сделала шаг вперед и робко потянула Катю за край кофты. — А вы... вы принцесса? — прошептала сестра, глядя на Катю с искренним обожанием. Катя замерла. Весь её боевой настрой и колючки испарились за секунду. Она посмотрела на маленькую Олю, потом на свою нелепую корону, и на её лице вдруг промелькнуло что-то по-настоящему мягкое. Она присела на корточки перед Олей. — Ну... почти, — Катя усмехнулась, на этот раз по-доброму. — На репетиции — принцесса. А в жизни — вредная девчонка. Хочешь примерить? Оля радостно закивала. Катя осторожно надела ей на голову корону, которая тут же сползла Оле на глаза. — Шах и мат, Петров! — Зайчик на подоконнике изобразил бурные аплодисменты. — Твоя сестра — это секретное оружие массового поражения. Посмотри, как рыжая растаяла. Она теперь твоя. Ну, или Олина. В любом случае, момент — имба. Хватай быка за рога, пока Марина не утащила тебя пить чай в столовую! Я понял, что лучшего момента не будет. — Слушай, Кать, — сказал я, стараясь говорить спокойно, пока Марина и вторая подружка умилялись видом Оли в короне. — Мы тут с отцом в поселке... Я вообще-то хотел зайти к вам. У нас тут идея возникла... вернее, у мамы моей. Завтра Новый год, и мы подумали — может, вы с матерью к нам заглянете? Оливье, елка... Мы люди новые, никого не знаем, а с вами было бы круто. Катя замерла, продолжая сидеть на корточках перед Олей. В полумраке школьного коридора, где пахло подсохшей гуашью и пыльными портьерами актового зала, это молчание казалось бесконечно долгим. Она не сводила с меня своих прищуренных глаз, в которых сейчас читалась не просто привычная ирония, а целая палитра чувств: от настороженности до внезапного, почти детского замешательства. Она медленно поднялась, отряхивая ладони о джинсы, и поправила выбившуюся рыжую прядь. В её облике снова проступила та самая колючая уверенность, за которой она, как за забором, прятала всё остальное. — Ну, ты и выдал, Петров, — протянула она, и в её голосе послышались стервозные нотки, свойственные лидерам школьных компаний. — Прямо вот так? Прийти к вам? Ты хоть представляешь, как это звучит? Мы едва знакомы, а ты уже зазываешь нас на семейные посиделки. Может, мне еще и тапочки с собой принести? Марина за её спиной активно закивала, явно готовясь вставить свою реплику и перетянуть внимание на свои «пирожки», но Катя даже не обернулась. Она продолжала сверлить меня взглядом, словно испытывая на прочность. — Это как-то... чересчур, — добавила она, кривя губы в скептической ухмылке. — У нас свои планы были. Телевизор там, оливье по-домашнему. Зачем нам тащиться к вам через сугробы? Я почувствовал, как внутри всё начало потихоньку опускаться, но тут в игру вступила Оля. Она, всё еще сияя в своей картонной короне, сделала маленький шаг к Кате и робко коснулась её руки. — Кать, ну приди, пожалуйста, — прошептала сестра, заглядывая ей в лицо огромными, полными надежды глазами. — У нас будет большая-пребольшая елка. И папа обещал бенгальские огни! Катя посмотрела вниз на Олю, и её колючий взгляд на мгновение дрогнул. Но она всё еще держала оборону, не желая сдаваться так просто. — Ну огни — это хорошо, мелкая, но... — начала было Катя. — А еще, — перебила её Оля, переходя на заговорщический шепот, который, впрочем, слышали все присутствующие, — Тоша — он супер-пупер рисавака! Он в Москве в специальную школу ходил. Он тебя нарисует! Прямо как принцессу в книжке, честное слово. Он вчера весь вечер в альбоме сидел, я видела! Катя замерла. Её брови поползли вверх, а взгляд метнулся ко мне, в нем промелькнуло любопытство, которое она не успела скрыть. — Рисавака, значит? — переспросила она, и в её голосе теперь слышался вызов. — Прямо как в книжке? Она обернулась к Марине, которая уже открыла рот, чтобы что-то возразить, и одним взглядом заставила ту замолчать. Видимо, страх упустить возможность стать моделью для «столичного художника» и просто любопытство перевесили её гордость. — Ладно, Петров, — Катя снова повернулась ко мне, заложив руки в карманы. — Раз уж твоя сестра так просит... и раз ты у нас такой великий мастер карандаша. Я спрошу у матери. Думаю, она не будет против сменить обстановку, а то в этом поселке тридцатого декабря даже мухи от скуки дохнут. Она сделала паузу, наслаждаясь моим облегченным выдохом, и добавила с прежней дерзостью: — Но учти: если портрет получится плохим — я эту корону тебе на уши надену. И приду я не к тебе, а к Оле. Понятно? Оля радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши, а я лишь смог кивнуть, чувствуя, как липкое напряжение в груди сменяется странным, теплым торжеством. — Идёт, — выдохнул я. — Ждем вас. Катя, словно опомнившись от секундной слабости, резко выпрямилась и тряхнула головой, возвращая себе вид неприступной хозяйки положения. Она кивнула Марине и второй подруге, давая понять, что аудиенция закончена. — Всё, девчонки, пошли. А то баба Зина нас сейчас шваброй из зала выставит, если мы реквизит не уберем, — бросила она, разворачиваясь на каблуках. Марина, проходя мимо меня, еще раз стрельнула глазками и многозначительно прикусила губу, но, натолкнувшись на тяжелый взгляд Кати, поспешила догнать подруг. Едва они отошли на несколько метров, тишину коридора прорезал их приглушенный, но отчетливый шепот и заливистый девичий смех. — «Супер-пупер рисавака»! Ой, Катька, ну ты даешь! — донесся до нас голос Марины. — Смотри, как у неё глаза-то загорелись, стоило про портрет услышать. Сама-то строила из себя ледяную королеву, а как «принцессой» назвали — сразу растаяла! — Заткнись, Маринка! — огрызнулась Катя, но в её голосе не было настоящей злости, скорее — досада пойманного на месте преступления человека. — Да ладно тебе! — подхватила вторая подружка. — Парень-то реально ничего такой. Очки ему даже идут, интеллигентный... Не то что наши оболтусы, которые только и умеют, что за школой курить да карбюраторы обсуждать. Смотри, Кать, уведу ведь «художника», пока ты ломаешься! — Уводи, — донесся уже издалека голос Кати, ставший внезапно звонким и задорным. — Только сначала дождись, когда он меня нарисует. Я потом этот портрет в рамку вставлю, чтобы ты лопнула от зависти! Их смех эхом раскатился по длинному коридору, постепенно затихая за дверями актового зала. Я стоял, прижимая к себе Олю, и чувствовал, как по лицу расползается дурацкая улыбка. Мороз за окном школы уже не казался таким кусачим, а предстоящий праздник — туманным и пугающим. — Тоша, — Оля дернула меня за рукав, заставляя опустить взгляд на неё. — А ты правда её нарисуешь принцессой? Она ведь красивая, да? Только немножко злюка. Я присел перед сестрой, поправляя на ней шапку, которую она сбила, пока мерила корону. — Нарисую, Оль. Обязательно нарисую. А насчет злюки... Это она просто защищается. В этом поселке, кажется, по-другому нельзя. В этот момент из дверей учительской вышел отец. Он выглядел довольным, похлопывал себя по папке с документами и, заметив нас, широко улыбнулся. — Ну что, молодежь, программа-минимум выполнена? — он подошел к нам, обнимая Олю за плечи. — Я смотрю, вы тут времени даром не теряли. Что за королева у нас в гостях намечается? Отец подмигнул мне, явно слышавший обрывки разговора и смех девчонок. — Ой, не могу! «Супер-пупер рисовака»! — Зайчик буквально катался по подоконнику, задыхаясь от беззвучного смеха и вытирая воображаемые слезы лапой. — Петров, это фиаско, братан! Твоя репутация сурового столичного парня только что была размазана по школьному паркету детскими розовыми соплями. «Нарисует как принцессу»... Я сейчас лопну! Я постарался не обращать внимания на этого ушастого критика, хотя уши у самого всё еще предательски горели. Оля молодец, она действительно сделала всё, как надо, пусть и по-своему, по-детски. Без неё я бы, наверное, еще час выслушивал Катины колкости. Отец внимательно посмотрел на меня, переводя взгляд с моей раскрасневшейся физиономии на пустой коридор, где еще витали ароматы девичьих духов. Он понимающе хмыкнул, поправил папку под мышкой и тяжело положил руку мне на плечо. — Ну, раз дела сердечные улажены... — папа чуть сжал плечо, и в его голосе послышалась редкая для него теплота. — Поехали, Ольгуня, мать там, небось, уже все окна проглядела. — Да, пап, — я кашлянул, возвращая себе самообладание. — Вы езжайте. Я... я хочу тут по поселку еще немного погулять. Посмотрю натуру, так сказать. Буду дома часика через два, не теряйте. — Смотри, Антон, — отец посерьезнел, глядя на тяжелые серые тучи, затянувшие небо над поселком. — Долго не броди. Снег обещают серьезный, а в этих краях метель налетает быстро. И замерзнуть не ровен час. Деньги на телефон есть? Я кивнул, похлопав по карману куртки. — Всё под контролем, пап. Оля подбежала ко мне и крепко обняла на прощание. — Тоша, только не забудь про принцессу! — шепнула она и, весело подпрыгивая, направилась вслед за отцом к выходу. Тяжелые входные двери школы закрылись за ними с гулким эхом. Я остался один в пустом вестибюле, если не считать Зайчика, который наконец перестал ржать и теперь сидел на перилах лестницы, подергивая ухом. — Ну и? — голос галлюцинации стал тихим и каким-то вкрадчивым. — Куда теперь, Ромео-рисовака? Два часа свободы в этом Богом забытом месте. Хочешь еще раз «случайно» пройти мимо дома Катьки или всё же поищем те самые Карибы, о которых я мечтал утром? Тут за углом как раз магазин, там мужики местную «валюту» обсуждают. Может, там твое вдохновение? Я глубоко вдохнул застоявшийся воздух школы. На часах было около полпервого. Поселок за окном казался застывшим в ожидании праздника и грядущего снегопада. Тишина, которая раньше пугала, теперь казалась возможностью просто побыть одному и подумать. Я поправил очки и медленно пошел к выходу. Нужно было проветрить голову после этого эмоционального шторма. Я дождался, пока шаги за дверью затихли, и, стараясь не шуметь щеколдой, вышел из кабинки. Сердце колотилось где-то в горле. Стоило мне только толкнуть тяжелую входную дверь туалета и выйти в коридор, как мир вокруг внезапно взорвался хаосом. — На, сука! Получай, на! — взревел чей-то хриплый голос. Я даже не успел повернуть голову, как в челюсть прилетело что-то тяжелое и твердое. В глазах на мгновение потемнело, очки опасно съехали на кончик носа, а во рту разлился металлический вкус крови. От удара меня отбросило спиной к стене, и я сполз по ней, ошарашенно моргая. Прямо передо мной, в узком пространстве между подоконником и дверью в кабинет химии, разыгрывалась сцена из первобытной жизни. Двое парней сцепились в клубок, тяжело дыша и осыпая друг друга неловкими, но болезненными ударами. Один был невысокий, скуластый, с характерным азиатским разрезом глаз — Бурят. Второй — огромная, рыхлая гора плоти, от которой за версту пахло несвежим потом и булками из столовой. — Опа! — Зайчик мгновенно материализовался рядом, присаживаясь на корточки у моих ног. — Гляди-ка, Петров, ты попал на закрытую премьеру! Бяша и... как того жирдяя звали, а, Антон? — Семён... — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как место удара начинает пульсировать тупой болью. Злость, холодная и колючая, мгновенно вытеснила страх. Эта жирная туша, размахивая своими короткими лапами, явно не разбирала дороги. Бяша пытался извернуться, хватая Семёна за куртку, но тот просто пер вперед массой, и именно его шальной кулак «наградил» меня за посещение туалета. Я медленно поднялся, поправляя очки. Семён стоял ко мне спиной, готовясь навалиться на Бяшу всем своим весом. Это был идеальный момент. Я не стал раздумывать. Шагнув вперед, я вложил всю свою обиду за испорченный день, за разбитую губу и за этот вонючий школьный туалет в один прицельный удар. Мой ботинок с глухим звуком врезался точно в пах Семёна. Жирдяй мгновенно затих. Его глаза округлились, лицо приобрело нездоровый землистый оттенок, а изо рта вырвался тонкий, едва слышный свист, похожий на звук выходящего из пробитой шины воздуха. Он медленно, как подкошенная башня, осел на колени, хватаясь за ушибленное место. Бяша замер, тяжело дыша и вытирая разбитый нос рукавом. Он перевел ошалелый взгляд с корчащегося Семёна на меня. — Ого... На, — выдохнул он, шмыгая носом. — Ну ты... на... лихо его, городской. Он же тебя... на... просто зацепил, случайно вышло. Я хмуро посмотрел на свои руки, которые всё еще слегка подрагивали от адреналина. — Случайно или нет, а по лицу получил я, — бросил я, чувствуя, как губа начинает распухать. — Красава, Петров! — Зайчик одобрительно оскалился, показывая острые зубы. — Прямо в яблочко! Теперь ты для них не просто «очкарик», а «очкарик, который бьет ниже пояса». Авторитет, на! Я вытер тыльной стороной ладони разбитую губу, чувствуя, как она стремительно немеет и превращается в бесформенный вареник. Боль была злой, отрезвляющей. Семён на полу издавал какие-то невнятные булькающие звуки, окончательно потеряв интерес к сражению. Я повернулся к невысокому парню, который всё еще стоял в боевой стойке, смешно растопырив локти, и сплюнул под ноги розоватую слюну. — Тебя звать-то как, бурят? — спросил я, намеренно делая голос холодным и безразличным, хотя прекрасно знал этого дармоеда и его привычку вставлять свое «на» через каждое слово. Парень шмыгнул носом, вытирая рукавом грязное лицо, и посмотрел на меня с какой-то новой долей уважения. Его взгляд метнулся к поверженному Семёну, а потом снова зафиксировался на моих очках. — Игорь я... Бяша зовут, на, — он наконец опустил руки. — А ты... ты это, городской, да? Ну, на, даёшь. Бабаха у него там знатная, на, а ты его как первоклашку... — Бяша, на! Игорь, на! — Зайчик запрыгнул на подоконник и начал пародировать движения бурята, кривляясь и выставляя вперед два пальца. — Слышь, Петров, кажется, ты только что спас местную фауну от вымирания под весом этого кашалота. Гляди, как он на тебя смотрит — прямо как на вожака стаи. Сейчас присягу приносить начнет на верность очкам и учебнику ботаники. Я проигнорировал галлюцинацию. Семён тем временем начал приходить в себя, его лицо из серого стало пунцовым, он судорожно хватал ртом воздух, пытаясь что-то сказать, но из горла выходило только сиплое «ы-ы-ы». — Слышь, — я кивнул в сторону жирдяя, обращаясь к Бяше. — Он живой вообще? А то не хотелось бы тридцатого декабря в милиции объяснять, за что я школьный бюджет по запчастям разобрал. Бяша подошел к Семёну и брезгливо ткнул его носком заношенного ботинка в плечо. — Да чё ему сделается, на... Жирный он, на, амортизация хорошая. Отлежится, на. Он чё докопался-то... Говорит, я у него коржик в столовке спёр вчера, на. А я не спёр, я просто... на... конфисковал в пользу голодающих. Бяша снова посмотрел на меня, и в его глазах блеснул хитрый огонек. — Ты это... Антон, да? — он протянул мне ладонь, измазанную то ли в мелу, то ли в пыли. — Спасибо, на. Если б не ты, он бы меня точно раздавил, на. Я молча пожал протянутую, грязную ладонь Бяши — рукопожатие вышло коротким и сухим. Разговаривать было больно, губа уже превратилась в горячую, пульсирующую опухоль. Не оборачиваясь на скулящего Семёна, я развернулся и зашагал прочь по коридору, мимо пустых классов, к лестнице. С меня на сегодня хватило школьного гостеприимства. — Эй, Петров, ты куда? — Зайчик спрыгнул с подоконника и потрусил следом, смешно перебирая лапками. — А как же пафосный уход в закат? Ты хоть хромай для приличия, а то выглядишь просто как злой ботаник, которому не дали дочитать параграф. Я проигнорировал его, толкнул тяжелую входную дверь и вышел на крыльцо. Ледяной воздух мгновенно ударил в лицо, приятно остужая разбитую губу. Снег, как и обещал отец, начал падать — редкие, тяжелые хлопья медленно опускались на замерзшую землю. Я уже отошел от школьных ворот метров на двадцать, когда сзади послышался быстрый топот и знакомое сопение. — Эй! Слышь, Антон! На! — Бяша выскочил из калитки, на ходу застегивая засаленную куртку. Шапка у него съехала набок, открывая стриженый затылок. — Погоди, на! Я остановился и медленно обернулся. Бяша подбежал ко мне, тяжело дыша, его нос всё еще был перемазан запекшейся кровью, но глаза горели азартным огнем. — Ты это... на... куда так рванул-то? — он шмыгнул носом и сплюнул в сугроб. — Ты ж тут никого не знаешь, на. Пропадешь в лесу, волки съедят, или Ромка Пятифан встретит — тот вообще церемониться не станет, на. Я хмуро посмотрел на него сквозь стекла очков, которые уже начали запотевать от дыхания. — И что ты предлагаешь? — процедил я. — Пошли со мной, на, — Бяша махнул рукой в сторону заснеженных улочек, уходящих вглубь поселка. — Я тебе тут всё покажу. Где магаз нормальный, где пацаны трутся. Тут красиво, на, если места знать. И с Ромкой тебя познакомлю... Он, конечно, дерзкий, на, но раз ты Семена так приложил — он оценит. Ромка уважает тех, кто с одного удара валит, на. — О-о-о, Петров, кажется, тебя приглашают в высшее общество Чернухи! — Зайчик запрыгнул на ближайший почтовый ящик и начал вычищать уши. — Сначала Катька-принцесса, теперь Бяша-адъютант. Глядишь, к вечеру станешь королем этого сугроба. Соглашайся, а то два часа гулять одному скучно, а так хоть посмотришь, где у них тут «центр силы». Я посмотрел на Бяшу. Несмотря на его нелепый вид и это вечное «на», в нем не было той злобы, которую источал Семён. — Ну веди, — кивнул я. — Показывай свои красоты. — Во, это по-нашему, на! — Бяша просиял, обнажив щербатую улыбку. — Пошли, тут за школой короткая дорога есть, через гаражи. Там как раз Ромка должен быть, мы там обычно... это... на... стратегические планы обсуждаем. Мы зашагали по узкой тропинке, петляющей между старыми заборами и заснеженными сараями. Поселок открывался мне с другой, непарадной стороны — пахло печным дымом, мерзлой древесиной и чем-то неуловимо тревожным, что всегда таится в тени густой тайги. Мы пробирались по узкой, едва протоптанной тропинке. Снег под ногами скрипел натужно, по-февральски, хотя до конца года оставалось всего ничего. Серые заборы, сколоченные из почерневшего горбыля, тянулись бесконечными рядами, скрывая за собой покосившиеся сараи. Я покосился на своего спутника. Тот семенил рядом, постоянно оглядываясь и смешно шмыгая носом. — Слушай, — я нарушил тишину, и звук собственного голоса показался мне на морозе каким-то чужим, надтреснутым. — А чё тебя Бяшей-то зовут? Игорь — имя-то хорошее. Звучное. Бяша на мгновение замер, чуть не поскользнувшись на обледенелой коряге, и посмотрел на меня так, будто я спросил, почему небо синее. Он поправил свою вечно сползающую шапку и издал короткий смешок, обнажив щербинку между зубами. — Да это... на... долгая история, Антон, — он засунул руки глубже в карманы куртки. — Пацаны приклеили ещё в началке. Я тогда... это... на... на школьном празднике барана изображал. Ну, в сценке, на. С тех пор и пошло — Бяша да Бяша. Сначала бесился, на, в драку лез, а потом привык. В нашем поселке, на, если погоняло прилипло — это как клеймо, фиг отмоешься. Он вдруг остановился и внимательно посмотрел на меня. — А Игорь... Игорем меня только мамка зовет, когда ругается, на. Так что ты это... лучше Бяша зови. Спокойнее будет, на. А то Ромка услышит — решит, что ты больно правильный, на. — Баран, значит? — Зайчик, который всю дорогу балансировал на верхушке забора, идущего вдоль тропы, спрыгнул мне прямо на плечо. — Какая ирония, Петров! Ты — Зайчик, он — Барашек... Нам только волка в компанию не хватает, и можно открывать зоопарк на выезде. Слушай, а Ромка твой тогда кто? Медведь-шатун или просто местный козел отпущения? Я тряхнул плечом, сбрасывая невидимого наглого зверя. — Понятно, — буркнул я, чувствуя, как мороз начинает покусывать мочку уха. — Бяша так Бяша. А Ромка этот... он реально такой опасный, как ты малюешь? Бяша вдруг посерьезнел. Он оглянулся на темную полосу леса, которая подступала к гаражам почти вплотную, и понизил голос: — Ромка... он справедливый, на. Но за своих порвет. Мы с ним с детсада вместе, на. Если он увидит, что ты Семена завалил — это зачет. Но ты это... в глаза ему не сильно пялься, на. Он не любит, когда городские гонор показывают. Мы свернули за угол длинного ряда железных гаражей. Из-за одного из них, самого обшарпанного, потянуло едким дымом дешевых сигарет. — Почти пришли, на, — прошептал Бяша. — Вон там они, за «ракушкой». Я прикрыл глаза на мгновение, и перед внутренним взором тут же вспыхнул багровый всполох. Скрип снега под ногами Бяши наложился на призрачный, сводящий с ума звук флейты, который, казалось, всё ещё вибрировал в моих костях. Я помнил холод кухонного ножа, безумный взгляд матери и то, как медленно, мучительно долго угасал свет в глазах Оли. Каждое прикосновение зубов к моей плоти... Я умер там, на той кухне, захлебнувшись собственным криком и тишиной мёртвого дома. Так почему же я сейчас чувствую, как мороз колет разбитую губу? Почему я иду по этой грязной тропе, а не гнию в сырой земле вместе с сестрой? — Удивительно, — прошептал я так тихо, что Бяша, шедший впереди, даже не обернулся. — И почему я раньше не давал отпор? Видимо, смерть многое во мне поменяла. Зайчик, сидевший на ржавой крыше гаража, перестал чесать за ухом. Его пустые глазницы уставились на меня с каким-то новым, почти плотоядным интересом. Он спрыгнул вниз, приземлившись на снег совершенно бесшумно, и потрусил рядом, заглядывая мне в лицо. — О-о-о, Петров... — его голос теперь звучал не как шутовской шепот, а как шелест сухой листвы в полночь. — Ты наконец-то начинаешь понимать? Жив ты или нет — какая разница, если ты наконец-то перестал быть добычей? Смерть — это отличный учитель, на. Она вытравливает страх вместе с совестью. Посмотри на свои руки... они ведь больше не дрожат, правда? Я посмотрел на свои ладони в дешевых перчатках. Пальцы были спокойны. Тот Антон, который боялся темноты и школьных задир, остался там, в луже крови под флейту старого козла. Этот новый «я» ощущал мир иначе — острее, жестче. Удар Семёна в челюсть не вызвал у меня слез, он вызвал лишь механическое, холодное желание устранить помеху. — То-то же, — хмыкнул Зайчик, обгоняя меня и делая кувырок через голову. — Раньше ты был зайчиком в клетке, а теперь... теперь ты волк в шкуре школьника в очках. Иди, Ромео. Иди и покажи им, что бывает с теми, кто пытается укусить того, кто уже однажды был съеден. Бяша впереди остановился и обернулся, махнув мне рукой. — Эй, Антон, на! Ты чего там застрял, на? Замечтался, что ли? Идем, вон Ромка уже косится, на. Я вскинул голову. Очки блеснули на зимнем солнце, скрывая мой взгляд. За углом гаража, на поваленном бревне, сидел парень в расстегнутой куртке, небрежно сплевывая на снег. Рома Пятифан. Моя новая реальность была полна лиц, которые я должен был бояться, но внутри меня выжженная пустота лишь лениво пульсировала в такт шагам. Я не боялся Рому. После того, как видел собственную смерть, бояться живых было просто глупо. Рома сидел на поваленном бревне, широко расставив ноги. Его куртка была расстегнута, несмотря на кусачий мороз, а из-под вязаной шапки выбивались темные пряди. В руках он вертел складной нож — лезвие то и дело поблескивало, как чешуя холодной рыбы. При виде нас он не шелохнулся, лишь прищурился, оценивающе оглядывая мою фигуру с ног до головы. — Ну, кого ты привёл, Бяша? — голос Пятифана был низким, с той самой вкрадчивой хрипотцой, которая заставляла местных пацанов втягивать голову в плечи. — Чё это за интеллигенция в очках? Мы тут вроде библиотеку открывать не планировали. Бяша засуетился, забегая Роме сбоку, активно жестикулируя и чуть ли не подпрыгивая на месте от важности момента. — Ромыч, на, ты не смотри, что он в очках, на! Это Антон, из того дома, что на отшибе, на. Он сейчас в школе Семёна... это... на... одним махом уложил! Жирный даже «мяу» сказать не успел, на. Прямо в корень его прописал, на! Ромка перестал играть ножом. Он медленно поднял взгляд на Бяшу, потом снова на меня. В его глазах отразилось недоверие, смешанное с холодным интересом. — Жирного? — Рома усмехнулся, обнажив крепкие зубы. — Семёна, что ли? Этого кабана даже ломом не всегда проймёшь. И чё, вот этот... городской его завалил? — Смотри-ка, Ромашка не верит, — Зайчик вальяжно развалился на заснеженном капоте ржавой «копейки», стоящей рядом. — Думает, Бяша опять грибов объелся. Ну же, Петров, не стой как столб. Покажи ему свой взгляд «я-видел-ад-и-мне-понравилось». От него у Пятифана нож из рук выпадет. Я стоял неподвижно, засунув руки в карманы. Ледяной ветер забирался под куртку, но я его почти не чувствовал. После того, как я «помнил» вкус собственного лица в зубах матери, этот гопник с ножиком казался мне не более опасным, чем картонная фигура. — Семён махал руками, — спокойно произнес я, глядя Роме прямо в глаза, не моргая. — А я просто закончил это. Мне нужно было в туалет, он мешал. Рома медленно поднялся с бревна. Он был чуть ниже меня, но в его осанке чувствовалась та первобытная угроза, которая обычно заставляет людей отступать. Он подошел вплотную, так что я почувствовал запах дешевого табака и жвачки. — Смелый, значит? — Рома занес руку и бесцеремонно потрогал мою разбитую губу кончиками пальцев. — Или просто отбитый? Семён-то сдачи дать не успел, а я могу. Ты вообще понимаешь, где ты, Петров? Я не отвел взгляда. Внутри меня было пусто и тихо, как в той комнате, где я слушал флейту. Мои слова хлестнули по морозному воздуху, как обрывок колючей проволоки. Рома замер, его пальцы, только что касавшиеся моей разбитой губы, дрогнули. Лицо Пятифана на мгновение превратилось в неподвижную маску: брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло что-то дикое, опасное — смесь ярости и абсолютного непонимания. — В Караганде, — отрезал я, не отводя взгляда и даже не шелохнувшись. — Лапы убрал. Я сделал короткий, резкий шаг назад, разрывая дистанцию. Голос мой звучал сухо и мертвенно, в нем не было ни капли того детского страха, который Рома привык чуять за версту. — Ты чё, гей, что ли? — я скривил губу, игнорируя вспышку боли. — Бяша, ты к кому меня привел? Тишина в гаражах стала такой плотной, что было слышно, как хлопья снега бьются о металл «ракушек». Бяша, стоявший рядом, буквально подавился своим вечным «на». Его глаза стали размером с советские пятаки, а рот приоткрылся в немом ужасе. Он переводил взгляд с меня на Рому, явно прикидывая, куда именно полетят мои зубы после такого заявления. — О-о-о-ой, Петров... — Зайчик на капоте «копейки» аж завыл от восторга, зажимая рот лапами. — Ну ты выдал! Ты его не просто подколол, ты его в самую мякотку ткнул! Смотри, Ромашка-то краснеет. Сейчас либо он тебя прирежет, либо корону свою отдаст. Ну и яйца у тебя, Антон... Жаль, что они тебе в прошлой жизни не помогли. Рома медленно опустил руку. Нож в другой его руке с щелчком сложился, но кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он сделал шаг ко мне, почти касаясь своей грудью моей куртки, и я почувствовал, как от него исходит жар чистой, неразбавленной злобы. — Ты чё сказал, городской? — прошипел он, и его голос сорвался на опасный шепот. — Ты чё берега попутал? Ты хоть знаешь, кто я такой? Я тебе этот твой длинный язык сейчас в узел завяжу и за очки заправлю. Бяша наконец обрел дар речи и засуетился между нами, выставив руки. — Ромыч, Ромыч, на! Он это... он не со зла, на! Он просто отбитый, я ж говорил! Антон, ты чё несешь, на? Извинись быстро, пока он тебя на ремни не распустил! Я посмотрел на суетящегося Бяшу, потом перевел взгляд на Рому. Внутри меня не дрогнул ни один мускул. Смерть научила меня, что слова — это просто колебания воздуха, а угрозы — лишь шум перед ударом. — Бяша, не мельтеши, — спокойно произнес я. — И извиняться я не буду. Если он хочет драться — пусть бьет. Но трогать меня руками не надо. Я не для этого сюда шел. Ромка дернулся всем телом, словно его ударило током. Лицо его перекосилось, став похожим на оскал загнанного, но бешеного пса. Он отбросил сложенный нож в сугроб — видимо, хотел расправиться со мной голыми руками, чтобы почувствовать, как хрустят кости «дерзкого городского». — Ща ты ответишь за свой базар! — выплюнул он вместе со сгустком злости. Его кулак, тяжелый и привыкший к дракам, со свистом рассек морозный воздух, метя мне в челюсть — туда же, куда приложился Семён. Но мир для меня теперь двигался иначе. Медленнее. Тягучее. Словно я всё ещё смотрел на него через пелену кухонного чада и запекшейся на ресницах крови. Я не стал уклоняться по-настоящему, просто качнул головой, принимая удар вскользь по скуле. Боль вспыхнула яркой искрой, но я лишь крепче сжал челюсти. В ответ я не стал бить — я просто шагнул в его зону, сокращая дистанцию до минимума, и уставился ему прямо в зрачки. Мой взгляд был мертвым. В нем не было ни вызова, ни злобы — только бесконечная, ледяная пустота человека, который уже знает, каково это — перестать дышать. — Ну же, Ромашка, бей еще! — Зайчик на ржавой крыше зашелся в безумном танце, хлопая в ладоши. — Смотри, Петров даже не моргает! Он же пустой внутри, Ром! Там только флейта играет... Слышишь? Ту-ру-ру... Ромка замахнулся для второго удара, но его рука замерла в воздухе. Он наткнулся на мой взгляд и... запнулся. Его кулак дрогнул. Обычные пацаны после первого удара либо плачут, либо лезут в драку с матами, либо убегают. Я же просто стоял и смотрел на него, как на досадное препятствие на пути к дому. — Всё? — тихо спросил я, и в этом вопросе было больше угрозы, чем во всех криках Пятифана. — Ответил? Или тебе нужно, чтобы я тоже упал и начал корчиться, как Семён? Бяша за спиной Ромки зажмурился, втянув голову в плечи так, что шапка окончательно закрыла ему обзор. — Ромыч... на... не надо, на... — пролепетал он из-под козырька. — Он же... он же ненормальный, Ром. Посмотри на него, у него глаза как у покойника, на! Пятифан тяжело дышал, его пар вырывался из ноздрей, как у быка. Он всё ещё держал занесенный кулак, но между нами уже выросла невидимая стена. Он почуял это. Почуял, что ломать меня — это всё равно что бить кулаком по могильному камню: руке больно, а камню всё равно. — Ты... — Ромка процедил это слово сквозь зубы, медленно опуская руку. — Ты реально отмороженный, Петров. Тебе что, вообще не больно? Я коснулся скулы, чувствуя, как она начинает саднить, и посмотрел на свои пальцы. — Боль — это просто информация, Пятифан. Ты её передал. Я её принял. Дальше что? Рома застыл, не убирая кулака, но и не решаясь на новый замах. В его глазах, обычно полных уверенности хозяина этих задворок, заплясало смятение. Он явно ждал чего угодно: криков, ответной неумелой маханины, просьб о пощаде — но не этой пугающей, кладбищенской тишины. Зайчик, до этого приплясывавший на капоте, вдруг замер и в один прыжок оказался на моем плече. Его холодное, призрачное дыхание коснулось моего уха, а когтистые лапки вцепились в куртку. — Ну? — прошептал он, и в его голосе прорезалась противная, подстрекательская радость. — Чего он стоит, зыркает на тебя как облупленный? Злится, а сделать ничего не может. Слышишь, как у него сердце колотится? Как у воробья под дождем. Слышишь? А давай его ударим в ответ, а? Прямо сейчас! В челюсть, снизу вверх, чтобы зубы клацнули. Чтобы он понял — здесь больше нет жертвы. Давай, Петров, угости Ромашку свинцом из своих кулаков! Я чувствовал, как внутри меня, в той самой выжженной пустоте, шевельнулось нечто темное. Оно не было злостью — скорее механическим желанием восстановить равновесие. Удар за удар. Смерть за смерть. — Чё зыркаешь-то? — мой голос прозвучал на удивление звонко в морозном воздухе. — Сказал же — отвечу. Ну вот, стою. Ты свой ход сделал. Теперь мой? Я медленно начал вынимать правую руку из кармана. Бяша, заметив это движение, вскрикнул и отшатнулся назад, споткнувшись о какую-то железку. Рома напрягся, его плечи дернулись, он инстинктивно пригнулся, ожидая атаки. В этот момент я был готов ударить. Не ради победы — просто потому, что так было правильно в этом новом, вывернутом наизнанку мире. Но рука остановилась на полпути. Я просто поправил очки, которые снова съехали из-за удара Пятифана. — Ладно, — бросил я, глядя на Ромку почти с жалостью. — Не трясись. Но если ещё раз решишь потрогать моё лицо — пеняй на себя. Ромка шумно выдохнул через нос. Напряжение в его теле не исчезло, но переросло в какую-то нервную дрожь. Он выпрямился, стараясь вернуть себе прежний вальяжный вид, но рука, которой он потянулся за сигаретами, заметно подрагивала. — Ты... — он замолчал, подбирая слова. — Ты странный, Петров. Очень странный. Другой бы уже в снегу лежал и выл, а ты как деревянный. — Я просто не вижу смысла в этом цирке, Пятифан, — я повернулся к Бяше, который всё ещё стоял с открытым ртом. — Бяша, ты обещал «красоты» показать. Ну вот, на одну я уже посмотрел — бьёт несильно, но пафоса много. Ещё что-нибудь будет? Я облокотился на обледенелые перила мостика. Дерево под пальцами было шершавым и холодным, как кость. Внизу, в овраге, вода речушки лениво перекатывалась через камни, похожая на вытекающую из раны густую черную кровь. — Игорь, — я намеренно назвал его по имени, без этого дурацкого прозвища. — А ты давно с Пятифаном дружишь? Ну, так, чтобы по-настоящему. Бяша вздрогнул, услышав свое имя, и как-то сразу ссутулился, став еще меньше. Он подошел к перилам рядом со мной, уставившись на свои ботинки, которые уже изрядно промокли в снегу. — Да считай, всю жизнь, на, — тихо ответил он, и на этот раз его «на» прозвучало не задорно, а как-то обреченно. — В одном садике на горшках сидели. Он тогда уже... на... за меня заступался. Я ж мелкий был, заикался сильно, на. Меня все дразнили, а Ромка... он просто подошел и одному пацану нос разбил. Сказал: «Кто Игоря тронет — будет со мной дело иметь», на. Бяша шмыгнул носом и поправил шапку. — Он не злой, Антон. Просто... в нашем поселке, если ты не волк, то ты Бяша, на. А Ромка хочет быть вожаком. Ему так проще. Если он не будет кулаками махать, его самого сожрут. У него батя... ну, это... на... сильно пьет. И дерется, когда выпьет. Вот Ромка и научился бить первым, чтобы не так больно было, на. Я слушал его, и внутри меня что-то едва заметно шевельнулось. Жалость? Нет, это чувство было мне уже недоступно. Скорее, это было понимание. Рома бил, чтобы не били его. А я... я перестал чувствовать боль, потому что меня уже убили. Мы оба были искалечены этой тайгой, просто по-разному. — Слышишь, Петров? — Зайчик переполз на перила прямо между нами, заглядывая Бяше в лицо своими пустыми глазами. — Трагедия в снегах! У волка папа — чудовище, у барана — комплекс неполноценности. А у тебя — целая семья в животе у матери-психопатки. Прямо идеальный кружок по интересам. — Понятно, — кивнул я. — Значит, он твой щит. — Ага, на, — Бяша грустно усмехнулся. — А я его... ну, на... хвост, что ли. Смешу его, новости приношу. Он без меня совсем бы в зверя превратился, на. А ты... ты зачем так с ним? Он же реально мог тебя... на... того. Я посмотрел на свои руки. Они были бледными в сумерках. — Он не мог меня убить, Игорь. Чтобы убить кого-то, нужно, чтобы этот кто-то был живым. Бяша посмотрел на меня с нескрываемым испугом. Он явно не понял смысла моих слов, но почувствовал тот холод, что от них исходил. Он поежился и отошел на шаг от перил. — Странный ты, Антон. Настоящий «лесной», на. Говорят, в том доме, где вы живете, раньше... — Не надо, — перебил я его. — Пустые слухи. Мне пора домой, Бяша. Отец скоро будет ворчать, если я вовремя не приду. Я оттолкнулся от перил. Разговор по душам, если это можно было так назвать, закончился. Я узнал о Роме больше, чем хотел, но это знание не делало его моим другом. Оно лишь подтверждало, что в Чернухе нет героев — только выжившие. Я кивнул Бяше на прощание, и тот, шмыгнув носом, махнул мне рукой, поспешив обратно к гаражам — видимо, почуял, что мороз крепчает. Я же развернулся и пошёл в сторону своего дома на отшибе. Снегопад, который днём лишь лениво пугал редкими хлопьями, теперь разошёлся вовсю. Ветер поднялся, завывая в верхушках елей, и небо окончательно слилось с землёй в одну сплошную, белую, крутящуюся мглу. Поселок Чернуха медленно растворялся в этой метели: исчезали заборы, гасли редкие окна, и вскоре только тусклые пятна фонарей указывали дорогу. Я шёл медленно. Мороз кусал разбитую губу, но эта боль казалась мне теперь чем-то вроде подтверждения того, что я всё ещё здесь, в этой странной промежуточной реальности. Снег забивался за воротник, налипал на очки, заставляя их постоянно протирать, но я не спешил. — Ну что, Петров, нравится? — Зайчик не бежал рядом, он словно плыл в самом снежном вихре, то появляясь, то исчезая в белой круговерти. — Смотри, как всё затихает. Смерть — это ведь тоже такой вот снегопад. Сначала холодно, потом всё белое, а потом просто ничего не слышно. Ни плача Оли, ни флейты... Красота. — Заткнись, — бросил я в пустоту, и мой голос мгновенно утонул в порыве ветра. Дорога к дому через перелесок превратилась в испытание. Тропинку замело за считанные минуты. Деревья вокруг стонали, качаясь под напором стихии, и их черные ветки в белой мгле напоминали костлявые руки, тянущиеся ко мне из темноты. Но страха не было. После того, как я «видел» то, что видел, эти лесные страшилки казались детской забавой. Наконец, впереди показался знакомый силуэт нашего дома. Он стоял угрюмый, темный, лишь в одном окне на первом этаже горел тусклый желтый свет — мама или папа ждали моего возвращения. Я подошел к крыльцу, стряхивая с себя тяжелые пласты снега. Весь мир вокруг превратился в бескрайний холодный океан, а этот дом — в одинокий, протекающий плот. Я взялся за ручку двери, чувствуя, как внутри меня снова начинает нарастать то самое давящее чувство, которое всегда возвращалось здесь. Я дома. Живой или мертвый — уже не важно. Главное, что я вернулся. — Ладно, не дуйся и давай поулыбчивее, всё-таки уже дома, — Зайчик возник прямо на перилах крыльца, отряхиваясь от снега, как настоящая дворняга. Его мордочка растянулась в привычной, слишком широкой для зверя усмешке. — Сними свою маску мертвеца, Петров, а то родители решат, что ты в лесу с лешим целовался. Улыбочку, Ромео! Я коснулся онемевшими пальцами разбитой губы и криво усмехнулся. Боль кольнула, напоминая о Ромке и Семёне. — Точно... хех, дом, милый дом... — пробормотал я под нос. Внутри всё сжалось от странного предчувствия, но я подавил его, толкая тяжелую дверь. В лицо сразу ударило теплом, запахом жареной картошки и тем самым специфическим ароматом старых обоев, который был только здесь. — Я ДОМА! — крикнул я чуть громче обычного, скидывая заснеженную куртку на пол. Голос прозвучал немного хрипло, но уверенно. Из кухни послышались шаги. Я замер, прислушиваясь. После всего, что я помнил — тех укусов, того безумия и крови на кафеле — каждый звук в этом доме заставлял мои чувства обостряться до предела. Но сейчас здесь была тишина обычного вечера, прерываемая лишь завыванием метели за стенами. — Тоша? — голос мамы донесся из глубины коридора. — Ну наконец-то! Мы уже начали волноваться, такая метель поднялась... Она вышла в прихожую, вытирая руки о фартук, и замерла, вглядываясь в мое лицо при тусклом свете лампочки. — Господи, Антон... — ахнула она, поднося ладонь к губам. — Что это у тебя с лицом? Ты где так приложился? На льду, что ли, упал? Я стоял в дверях, щурясь от света, а за моей спиной, в темноте сеней, Зайчик неслышно хихикал, прикрывая рот лапкой. Мама подошла ближе, тревожно всматриваясь в мою припухшую скулу. В её глазах читалось то самое беспокойство, которое раньше заставляло меня сжиматься, но сейчас я смотрел на неё сквозь линзы очков совершенно спокойно. — Да так... — я выдавил из себя подобие беззаботной улыбки, хотя разбитая губа отозвалась резким уколом боли. — Друга завел, он мне тут окрестности показал. А губу... да это пока домой шел, не удержался на гололеде, хех. Скользко там жуть, глаз выколи. Я прошел мимо неё вглубь коридора, стараясь не задерживаться под прямым светом лампы. — Друга? — мама удивленно подняла брови, следуя за мной. — Уже? Ну надо же... А я боялась, ты тут совсем заскучаешь. Как хоть зовут его? Из местных? — Игорьком зовут, на! — Зайчик проскользнул между моих ног в кухню и теперь задорно прыгал на табуретке. — Скажи ей, Петров, что друг твой — настоящий баран, а второй — волк недоделанный. Вот она обрадуется такой компании! — Игорем зовут, — бросил я, снимая ботинки. — Нормальный пацан, местный. Мы... э-э... в школе пересеклись. Из комнаты выбежала Оля. Увидев моё лицо, она вскрикнула и спряталась за маму, испуганно выглядывая из-за её фартука. — Тоша, ты стал как разбойник! — прошептала она. — У тебя там кровь! Тебя злая Баба-Яга укусила? Я присел перед сестрой на корточки. Перед глазами на миг всплыла та, другая Оля — плачущая, в луже красного... Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и подмигнул ей единственным не заплывшим глазом. — Нет, Оль. Просто лёд слишком твёрдый оказался. Но я его победил, видишь? Живой стою. Отец вышел из зала с газетой в руках. Он посмотрел на меня, потом на маму, которая уже потянулась к аптечке за перекисью. Папа прищурился, оценивая характер ссадин. Как человек, видевший немало «падений на льду», он явно понял всё без лишних слов, но выдавать меня не стал. — На гололеде, значит? — папа хмыкнул, пряча тень улыбки в усах. — Ну, бывает. Главное — очки целы. Иди, умывайся, и за стол. Мать там пирог затеяла, пока тебя в сугробах носило. Я кивнул и направился в ванную. В зеркале на меня смотрел чужак — очкарик с разбитой физиономией и глазами, в которых навсегда поселился холод зимнего леса. — Фух, ну чё могу сказать — неплохая прогулка! — Зайчик вальяжно развалился на краю раковины, пока я смывал дорожную пыль и запекшуюся кровь. — Пизды получили во всех смыслах, хе-хе-хе! И физически прилетело, и морально ты Ромашку в тупик поставил. День — зачёт, Петров! Я вытер лицо жестким полотенцем, стараясь не задевать распухшую губу. Отражение в зеркале всё так же смотрело на меня холодными, неживыми глазами. Внутри дома было тепло, но тот лед, что сковал мои внутренности там, на кухне с мертвой Олей, никуда не делся. Он просто притаился. — Завтра надо будет тебе понаряднее одеться, — продолжал Зайчик, закинув лапу за голову и дергая ухом в такт своим мыслям. — И гостей сходить привести, Антош. Праздник же на носу! Негоже таким «друзьям», как Бяша и Пятифан, в одиночестве по гаражам мерзнуть. Да и Катька... принцесса ведь ждет своего художника, а? Я посмотрел на галлюцинацию. Его слова про гостей прозвучали как-то двусмысленно, напоминая о том, что в этом лесу «гости» бывают разными. — Гости... — эхом отозвался я, выходя из ванной. — Посмотрим. Если они переживут эту ночь в своих бетонных коробках, может, и придут. На кухне уже вовсю пахло выпечкой. Мама суетилась у плиты, Оля что-то увлеченно рисовала в углу, а папа, отложив газету, поглядывал на меня с немым вопросом в глазах. Всё выглядело так правильно, так уютно... и так фальшиво для того, кто помнит вкус собственного мяса. Я сел за стол, чувствуя, как тепло дома начинает потихоньку размаривать тело. — Антон, ты завтра с утра никуда не убегай, — сказала мама, выставляя на стол тарелки. — Надо будет помочь с уборкой, скоро Новый год всё-таки. А потом, если твой новый друг Игорь захочет, пригласи его к нам на чай. Надо же знать, с кем ты там по гололеду летаешь. Я поймал взгляд Зайчика, который уже сидел под столом и скалился, предвкушая завтрашнее «веселье». — Хорошо, мам, — ответил я, принимая тарелку. — Обязательно приглашу. И Игоря, и, может быть, еще кого-нибудь. — Ой, Антош, да ладно тебе! — Зайчик запрыгнул прямо на край обеденного стола, беспардонно усевшись рядом с моей тарелкой. Его голос звучал как скрип старых качелей на морозе — тонкий, ехидный и пробирающий до самых печёнок. — Неужто одна стычка с местным альфа-самцом на тебя так повлияла? Прямо трагедия Шекспира в сельском антураже! Он картинно приложил лапу к своей пушистой груди и закатил пустые глазища к потолку. — Давай, возвращайся в строй, боец! Нам ещё Олю развлекать полдня. Слышишь, как там завывает? Из-за этого бурана на улицу всё равно носа не высунешь, так что ты теперь — аниматор на ставке «старший брат». Будешь короны из картона клеить и слушать сказки про снежинок-убийц. Зайчик вдруг резко подался вперёд, его мордочка оказалась в сантиметре от моего уха. Его шёпот стал вкрадчивым, почти ледяным, перебивая уютное звяканье ложек и мамино приглушённое пение на кухне. — И забудь ты про ту прошлую смерть, — прошипел он, и его усы щекотно мазнули меня по щеке. — Ну, было и было! Подумаешь — ножики, зубы, флейты... Делов-то! Сейчас-то ты здесь. Живее всех живых, хоть и с битой рожей. Давай, не дрейфь, Петров. В этой версии истории ты — автор, а не жертва. Так что ешь свой пирог и улыбайся сестрёнке, пока я не придумал, как нам развлечься по-настоящему. Я механически кивнул, глядя в свою тарелку. Мама, заметив моё движение, улыбнулась: — Вот и молодец, Антоша. А Оля как раз хотела, чтобы ты ей картинки в книжке раскрасил. Поможешь ей после чая? Я перевёл взгляд на Олю. Она сидела напротив, испачкав нос в муке, и с надеждой смотрела на меня. В голове всё ещё эхом отдавался голос Зайчика, но тепло дома и запах пирога понемногу вытесняли холодный туман метели. Я отставил пустую чашку и нарочито медленно выпрямился, стараясь придать лицу выражение торжественного благородства. Мой голос, до этого сухой и тихий, вдруг зазвучал театрально и громко — так, что мама даже замерла с полотенцем в руках. — О, моя принцесса! — я отвесил Оле низкий, шутовской поклон, едва не задев лбом край стола. — Вы желаете рисунков? Значит, будут рисунки! Оля замерла, её глаза округлились от восторга. Она явно не ожидала от «побитого» брата такого прилива энтузиазма. — Прыгайте мне на спину, Ваше Величество! — я развернулся к ней спиной и присел, похлопав себя по плечам. — И я донесу вас до любых краёв! Хоть в замок из облаков, хоть в мастерскую великого художника Петрова! — Ой, Тоша! — Оля звонко рассмеялась и, не раздумывая, с разбегу запрыгнула мне на загривок, обхватив шею тонкими ручонками. — Поехали! Скорее! Я выпрямился, чувствуя её легкий вес. На мгновение перед глазами снова поплыли тени — тяжесть обмякшего тела сестры из того, другого воспоминания... Но я тряхнул головой, вытряхивая пепел из мыслей. Сейчас она была живой, теплой и пахла ванильным пирогом. — Ну, каков кавалер! — Зайчик, вскочив на стол, изобразил бурные аплодисменты, беззвучно хлопая лапами. — Браво, Петров! Прямо заслуженный артист погорелого театра. Неси её, неси, пока копыта не отбросил. Гляди, как маман светится — думает, сыночка наконец-то оттаял. Мама и правда стояла у плиты, прижимая руки к груди с нежной улыбкой. Даже отец выглянул из-за газеты и одобрительно крякнул. — Но-о, поехали! — скомандовал я и, изображая лихого коня, поскакал в сторону детской, подпрыгивая на каждом шагу под радостный визг Оли. За нашими спинами бушевала метель, скрывая поселок в белом небытии, но в маленьком островке света под названием «дом» сегодня было на удивление шумно. Я отложил карандаш. Пальцы слегка онемели, а на боку ладони остался серый след от графита. Я посмотрел на стопку листов — это были не просто рисунки, это были куски моей новой, вывернутой наизнанку реальности, зафиксированные на бумаге. — Ух ты, Петров, решил устроить вернисаж в логове зверя? — Зайчик спрыгнул с учебников и начал деловито прохаживаться по столу, заглядывая в эскизы. — Смотри, маман увидит — решит, что ты окончательно тронулся на почве граффити и девчонок. А Ромка... Ромка бы точно оценил, как ты его кореша «затэгал». Я проигнорировал его дребезжащий смех. Достав из ящика стола несколько канцелярских кнопок, я встал и начал прикреплять листы к обоям прямо над столом. В центр я повесил школу — мрачную доминанту моей новой жизни. Слева от неё — панораму Чернухи, тонущей в лесу, холодную и недружелюбную. Справа — дерзкое, угловатое «БЯША», которое выбивалось из общего стиля, внося нотку хаоса. Последним я взял портрет Кати. Той самой, счастливой. Я поместил его чуть выше остальных, так, чтобы её взгляд падал прямо на моё рабочее место. На фоне серых теней и острых углов других набросков, её улыбка казалась чем-то инородным, почти светящимся. — Ну всё, алтарь готов! — Зайчик запрыгнул мне на плечо, и я ощутил его призрачную тяжесть. — Теперь, когда будешь делать уроки, Принцесса будет следить, чтобы ты не совершал ошибок. Хотя... главную ошибку ты уже совершил, когда решил, что в этом лесу можно быть просто художником. Я сделал шаг назад, рассматривая стену. Теперь эта комната перестала быть просто «детской». Она стала моей мастерской, моим штабом. Метель за окном продолжала бесноваться, набрасывая на стёкла белые простыни, но здесь, под светом лампы, на меня смотрели лица и места, которые я теперь не боялся. Оля на кровати тихо вздохнула во сне, перевернувшись на другой бок. Я сел обратно в кресло, глядя на Катю. 17:35. Вечер только начинался, а тьма за окном казалась густой, как тушь, которую я когда-то разлил на ковёр. Я осторожно прикрыл дверь в детскую, стараясь, чтобы старые петли не издали ни звука. Оля осталась там, под охраной нарисованной принцессы и бумажной школы. В коридоре было прохладно, а из зала тянуло запахом крепкого табака — отец иногда позволял себе закурить у приоткрытого окна, когда метель снаружи становилась совсем невыносимой. Папа сидел в старом кресле, отложив газету. В тусклом свете торшера его борода казалась ещё гуще, а тени в глубоких морщинах — резче. Он посмотрел на меня, и я понял: разговор про «гололёд» на этом закончен. Начиналось что-то другое. — Сынок, подойди-ка, — он похлопал по подлокотнику второго кресла. Голос его был тихим, чтобы не беспокоить мать на кухне. Я сел напротив. Отец наклонился вперёд, опершись локтями о колени. В его глазах блеснул какой-то новый, заговорщицкий огонёк. — Сейчас я буду рассказывать одну из важных вещей для тебя, — Бородач понизил голос до вкрадчивого баса и наклонился ещё ближе, словно собирался выдать государственную тайну. — Про то, как ухаживать за женщинами. — Опа! Сеанс мужской магии от бати! — Зайчик тут же материализовался на спинке кресла отца, свесив уши и имитируя крайнюю степень внимания. — Слушай внимательно, Петров. А то так и будешь рисовать портретики втихую. Сейчас тебя научат, как из принцесс делать ручных белок. Отец на мгновение замолчал, подбирая слова, а потом серьезно посмотрел на мою разбитую губу. — Вижу, ты парень не промах, характер есть. Но запомни, Тоха: с ними кулаки не работают. Тут стратегия нужна. Женщина — она как эта тайга вокруг. Если ты к ней с топором — она тебя буреломом завалит. А если знаешь тропки... Он сделал паузу, многозначительно подняв палец. — Первое правило: они любят, когда их слушают, даже если несут полную чепуху про бантики или оценки. И второе — никогда не показывай, что ты её боишься. Даже если она кусается больнее, чем тот лёд, на который ты «упал». Я слушал его, и перед глазами невольно всплыл портрет Кати, висящий над моим столом. Катя, которая видит всех насквозь. Интересно, какая «тропка» вела к ней? — Понял тебя, пап, — ответил я, чувствуя, как внутри снова шевелится та холодная уверенность. — Слушать и не бояться. Это я умею. Я присел на край дивана напротив отца, подавшись вперед. В голове крутились образы из старых книжек, которые мы читали с Олей: рыцари в сияющих латах, принцессы в высоких башнях и совершаемые ради них безумства. На фоне угрюмой Чернухи и Ромкиного кулака всё это казалось чем-то запредельно далеким. — А что дальше? — спросил я, и в моем голосе проскользнула то ли ирония, то ли искреннее любопытство. — Жесты какие-то сделать? Дракона победить, как в сказках? М-м? Или, может, квартал её нести на руках? Отец на мгновение замер. Он посмотрел на меня так, словно впервые увидел во мне не ребенка, а мужчину, пускай еще нескладного и с разбитым лицом. Он медленно откинулся на спинку кресла, и старая кожаная обивка издала протяжный, вкрадчивый скрип. — Дракона, говоришь? — папа усмехнулся в бороду, и его глаза, обычно суровые, потеплели. — Эх, Антоха. В наше время драконы по лесам не летают. Они в подворотнях сидят, семечки лузгают и задираются. Победить такого — дело важное, но для женщины это... как бы тебе сказать... только обертка. Он наклонился ко мне, положив свои тяжелые, пахнущие соляркой и хвоей ладони на колени. — На руках нести — это красиво в кино. А в жизни, сын, настоящий жест — это когда ты в тридцатиградусный мороз свои варежки ей отдаешь, а сам руки в карманах прячешь и вида не подаешь, что пальцы окоченели. Нести на руках квартал — это физика, — он постучал пальцем по лбу. — А сделать так, чтобы она рядом с тобой про свои страхи забыла — это уже магия. — Слыхал, маг-недоучка? — Зайчик на спинке кресла вытянулся, изображая галантного кавалера, и начал смешно раскланиваться. — Никаких драконов! Просто стань для неё личной грелкой и ходячим успокоительным. Носи её не на руках, а в мыслях, Петров! — Главный жест, Тоша, — продолжал отец, — это когда ты её «слышишь». Не просто слушаешь, что она там про школу или подружек болтает, а слышишь, о чем она молчит. Заметил, что она замерзла раньше, чем она сама это поняла? Предложи куртку. Видишь, что ей грустно? Просто будь рядом. Не надо подвигов с копьями. Будь той скалой, об которую любые её проблемы разобьются. Я слушал его, и перед глазами всплыла Катя. Её острый язычок, её холодная уверенность... И почему-то мне показалось, что «дракон» внутри неё самой гораздо страшнее любого Пятифана. — Понял, пап, — тихо ответил я. — Быть не тем, кто красуется, а тем, на кого можно опереться. — В точку, — папа одобрительно кивнул и поднялся. — А кварталы на руках носить будешь на свадьбе. А сейчас... пошли на кухню, пока мать нас самих за драконов не приняла и полотенцем не отходила. — Минут через сорок, — ответила мама, проверяя духовку, откуда уже тянуло одуряюще вкусным ароматом. — Как раз успеешь дух перевести. Я кивнул, чувствуя, как после разговора с отцом в теле поселилась странная, деятельная энергия. — Я тогда пойду потренируюсь, — бросил я, направляясь к выходу из кухни. Отец, который уже настроился на спокойное чаепитие, замер с кружкой в руке. Его густые брови поползли вверх, а в глазах отразилось неподдельное изумление. — Потренируешься? — переспросил он, оглядывая мою не самую атлетичную фигуру. — Это что же ты делать собрался? Гантели из книжек соорудил, что ли? Я остановился в дверном проеме и обернулся, стараясь сохранить максимально невозмутимый вид. — Да я с пятницы, как переехали, начал землю толкать и пресс качать, — спокойно ответил я. — Надо же как-то в форму приходить, раз уж тут гололед такой... коварный. Папа даже крякнул от неожиданности, чуть не пролив чай на газету. — Землю толкать? Отжимаешься, значит? Ну, сын... удивил. Я-то думал, ты только карандашом махать мастер. — Ха-ха-ха! Землю он толкает! — Зайчик, который до этого мирно грыз воображаемую морковку на шкафу, кубарем скатился вниз и зашелся в приступе истерического смеха. — Слыхал, батя? Петров решил стать Шварценеггером сибирского разлива! Смотри, не оттолкни планету слишком далеко, а то мы в космос улетим, на! Зайчик катался по полу, дрыгая лапами и хлопая себя по пушистому пузу. — Пресс он качает! Для Катеньки стараешься, Антоша? Чтобы кубики под свитером прощупывались? Ой, не могу! Главное, чтобы штаны не лопнули в самый ответственный момент! Я проигнорировал его кривляния, хотя уголок губ невольно дернулся. Отец всё еще смотрел на меня с одобрением, смешанным с легким недоверием. — Ну, дело благое, — наконец произнес он, степенно кивнув. — Мужчине мышца не помешает. Только не переусердствуй сразу, а то завтра гостей встречать будешь на негнущихся ногах. Я ушел в зал. Закрыв дверь, я скинул тапочки и лег на пол. Холод досок немного отрезвлял. Раз-два. Раз-два. Мышцы отозвались привычной уже ноющей болью, но это была хорошая боль. Она вытесняла из головы лишние мысли, оставляя только ритм и цель. Я продолжал методично поднимать корпус, чувствуя, как мышцы пресса наливаются свинцом. Каждое движение отзывалось тупой болью в разбитой губе, но я не останавливался. — А ты чего смеешься? — бросил я сквозь зубы, закончив последний подход на пресс и тут же переворачиваясь в упор лежа. — Нам, так-то, выносливость нужна. Я начал отжиматься. Раз. Два. Три. Пол был холодным, но от меня уже шел ощутимый жар. — Нам? — Зайчик мгновенно перестал кувыркаться и замер, припав к ковру. Его стеклянные глаза сузились, а в голосе проскользнула вкрадчивая, опасная нотка. — Слыхали? Он говорит «нам»! Неужели ты наконец-то признал, что мы с тобой — одна упряжка, Антоша? Он в один прыжок оказался прямо под моим лицом. Теперь, когда я опускался, я почти касался кончиком носа его серой пушистой морды. — Выносливость, значит... — Зайчик начал обходить меня кругом, пока я тяжело дышал, выталкивая свое тело вверх. — Правильно мыслишь, Петров! В лесу слабые ноги не носят, а слабые легкие быстро забиваются снегом. Чтобы догнать... или чтобы убежать, нужно сердце, как у загнанного волка. Качай, качай свою «выносливость». Завтра она тебе может пригодиться не только для того, чтобы перед девчонкой рисоваться. — Десять... одиннадцать... — шептал я, игнорируя его причитания. — Представь, — продолжал Зайчик, нашептывая мне прямо в ухо, когда я в очередной раз замер в нижней точке, — представь, что за дверью не мама с пирожками, а Тот-Кто-Топчет-Снег. А ты на полу, беспомощный, как жук на спине. Ну? Быстрее! Толкай землю, Антоша! Пока она не толкнула тебя в ответ! Я стиснул зубы так, что челюсть свело. Последние пять отжиманий дались с диким трудом, руки начали мелко дрожать. Когда я наконец рухнул грудью на ковер, сердце колотилось где-то в горле. — Молодец, на! — Зайчик отвесил мне шутовской поклон. — Почти настоящий зверь. Осталось только клыки отрастить и совесть выкинуть в форточку. Я лежал на ковре, уткнувшись лбом в ворс, и слушал, как бешено колотится сердце. Пот щипал глаза, а руки гудели, превращаясь в две неподъемные чугунные тумбы. Зайчик не уходил. Он уселся по-турецки прямо перед моим носом, подперев мохнатую морду лапками, и внимательно разглядывал меня своими пуговицами-глазами. — Слышь, косой, — прохрипел я, с трудом переворачиваясь на спину и раскидывая руки в стороны. — Хватит паясничать. Ты всё про лес, про клыки... А сам-то? Радуешься, что я Катьку рисовать начал? Зайчик смешно пошевелил носом и издал звук, похожий на чириканье сломанного радио. — А чего мне не радоваться, на? — он наклонил голову так сильно, что она едва не коснулась его плеча. — Катька — девка с огоньком. В ней этой лесной жути побольше, чем в твоих эскизах. Ты её рисуешь счастливой, «принцессой»... А она ведь хищница, Антоша. Она лиса, которая учуяла в тебе странного, пахнущего краской зверька. Как думаешь, она придёт завтра ради пирожков? Или ради того, чтобы посмотреть, как ты будешь извиваться под её взглядом? Я посмотрел на потолок, где плясали тени от настольной лампы. — Пусть смотрит. Я не тот Антоша, который краснел у доски. Ты же сам сказал — я меняюсь. — Меняешься-то меняешься, — Зайчик вдруг стал серьезным, его голос утратил ехидство и стал похож на шелест сухого снега по стеклу. — Но ты всё ещё пытаешься усидеть на двух пеньках. Одной ногой в мамином уюте с чаем, а другой — в нашем хороводе. Ты думаешь, можно просто «пригласить Катю в гости»? В этом посёлке, Тоша, каждое приглашение — это сделка. Ты впускаешь её в свой дом, а значит, впускаешь и всё то, что стоит за её спиной. — Ты о чём? — я приподнялся на локтях. — О лесе, Петров. О тенях, которые за ней ходят. Она ведь не просто девчонка из параллельного. Она — ключ. И завтра ты этот ключ повернёшь в замке своей двери. Ты готов к тому, что в прихожую зайдёт не только «принцесса», но и холод, который не вытравить никакой печкой? Я молчал, вспоминая её насмешливые глаза. — Мне всё равно, — наконец глухо произнёс я. — Я устал бояться каждого шороха. Если она — ключ, значит, я хочу знать, что она открывает. — Ох, какой смелый стал! — Зайчик снова запрыгал, его настроение менялось по щелчку пальцев. — Выносливость он качает! Смотри, Антоша, Катька девка властная. Придёт, всё по-своему переставит, маму очарует, папе улыбнётся... А тебя заставит на задних лапках ходить. Или ты думаешь, сможешь её приручить своим карандашом? — Приручать я никого не собираюсь, — я сел, вытирая лицо краем футболки. — Я просто хочу, чтобы в этой ледяной пустыне было хоть что-то живое. Кроме тебя и твоих страшилок. — Живое? — Зайчик расхохотался, задрав морду к потолку. — Ну, удачи, художник! Главное — не забудь завтра клыки почистить. А то «принцесса» заметит, что ты всё ещё травоядный. Он замолк, прислушиваясь. С кухни донёсся звон упавшей ложки и приглушённый смех Оли — видимо, она уже проснулась и пошла к родителям. До ужина оставалось минут двадцать. — Скажи честно, — я посмотрел на него в упор. — Тебе она нравится? Зайчик замер, и на мгновение мне показалось, что его глаза блеснули настоящим, не нарисованным алым огнём. — Она нам обоим нравится, Петров. Только по-разному. Ты хочешь её рисовать, а я... я хочу посмотреть, как она будет танцевать в нашем лесу, когда маски окончательно спадут. Зайчик на мгновение замер, его уши комично дернулись, а потом он вдруг расплылся в своей самой широкой и нелепой ухмылке, обнажая острые зубы. — А, раскусил На! — он шутливо прикрыл морду лапой и завалился на бок, дрыгая ногами. — Ну ладно, ладно, Петров! Про «ключ» и «холод» это я так, для драмы приплел. Хе-хе! Надо же было как-то атмосферу нагнать, а то ты со своими отжиманиями совсем в солдафона превратился. На самом деле она просто девка с характером, каких поискать. Покусает тебя за нос, и все дела На! Я тяжело выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает, уступая место обычному раздражению. — Блять, ты задолбал Игоря изображать, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Харе «накать» каждый раз. У него это хоть естественно выходит, а ты как заевшая пластинка. Зайчик обиженно фыркнул, сел ровно и начал демонстративно вылизывать лапу, как обычный домашний кролик, только слишком большой и жуткий. — Ну, извиняйте, Ваше Величество, — пробурчал он уже без этого напускного акцента, хотя ехидство никуда не делось. — Я просто стараюсь соответствовать твоему новому окружению. Ты теперь у нас пацан с района, со шрамами и друзьями-гопниками. Я адаптируюсь, понимаешь? Гибкость — залог выживания. Он замолчал, глядя на мои трясущиеся после тренировки руки. — Слушай, Антош... Если без шуток и «наканий». Ты завтра правда готов? Катька ведь не Оля. Она тебя за один косой взгляд насквозь прошьет. И мать её, Лилия, та ещё мегера, судя по слухам. Ты уверен, что твой «дом-крепость» выдержит такой десант? Я подошел к стене и поправил рисунок, где Катя улыбалась. — Выдержит, — отрезал я. — А если нет — значит, перестроим. У меня еще двадцать минут есть. Пойду хоть в порядок себя приведу, а то мама решит, что я в комнате не отжимался, а с медведем боролся. — Борьба с медведем звучит круче, — подмигнул Зайчик и начал медленно растворяться в сумерках угла, превращаясь в обычную кучу старых вещей. — Иди, мойся, Ромео. И не забудь губу помазать, а то принцесса решит, что ты её боишься. Я вышел в коридор. Из ванной доносился шум воды — папа, видимо, уже занял очередь. Я дождался, пока отец выйдет из ванной, окутанный облаком пара и запахом дегтярного мыла, и быстро юркнул внутрь. Горячая вода приятно обжигала натруженные мышцы, смывая пот и ту липкую тревогу, что пытался нагнать Зайчик. Я стоял под струями, закрыв глаза, и представлял, как завтра в этом доме будет звучать голос Кати. Вдруг сквозь мерный шум воды пробился настойчивый стук в дверь. — Антон! Ну Антон, давай быстрее! — раздался за дверью звонкий, немного капризный голос проснувшейся Оли. — Я хочу в туалет! Сильно-сильно! Я выключил воду и потянулся за полотенцем, вытирая запотевшие очки. — Потерпи, мелкая, — крикнул я, накидывая футболку. — Сейчас выхожу. Принцессы не должны так громко стучать в двери, это нарушает этикет. — Принцессы не должны лопаться от чая! — парировала она с той стороны, и я невольно усмехнулся. Я открыл дверь, и Оля, в своей пижаме с медвежатами, пулей пролетела мимо меня, едва не сбив с ног. Вид у неё был заспанный, волосы растрепаны, но глаза уже блестели — сон окончательно отступил. — Губа у тебя всё равно синяя, — бросила она мне на ходу, прежде чем захлопнуть дверь. Я вернулся в свою комнату. На часах было 18:12. Тело после душа и тренировки казалось легким, почти невесомым. Я подошел к зеркалу и внимательно осмотрел себя. Лицо всё ещё выглядело помятым, но в осанке появилось что-то новое — та самая «скала», про которую говорил отец. — Ну что, Петров, — прошептал я своему отражению, — завтра посмотрим, кто в этой сказке хищник, а кто — художник. С кухни раздался торжественный голос мамы: — Посуду на стол! Антоша, Оля, папа — все за стол! Ужин готов! Я буквально вылетел из комнаты, чувствуя, как зверский аппетит после тренировки заставляет желудок сворачиваться в узел. Весь мой напускной пафос и «взрослость» мигом улетучились. — УЖИН! Уррраа, едааааа! — гаркнул я на весь коридор, заставив Олю, которая как раз выходила из ванной, подпрыгнуть на месте. — Пап, пошли ням-ням! Я широко улыбнулся отцу, проходя мимо него. Он посмотрел на мой энтузиазм, усмехнулся в бороду и отложил газету. — Ну, раз «ням-ням», тогда нельзя заставлять мать ждать, — папа поднялся, потягиваясь всем своим массивным телом. — Гляди, как заголодал на своих отжиманиях. Главное, стол не сгрызи вместе с тарелкой. На кухне вовсю царил праздник живота. Мама уже выставила на стол большое блюдо с дымящимся мясом, обложенным золотистым картофелем, и тарелку с теми самыми пирожками. — Ого! — я первым плюхнулся на свой стул, хватая вилку. — Мам, пахнет так, что я готов съесть даже Зайчи... э-э... даже целого зайца! — Эй, осторожнее со словами, Петров! — возникший на пустом стуле рядом Зайчик картинно прикрыл горло лапами. — Я невкусный, я из ваты и кошмаров. Ешь лучше картошку, она безопаснее для зубов. Мама, сияя от удовольствия, начала раскладывать еду по тарелкам. — Ешьте, ешьте, мои хорошие. Завтра сил много понадобится. Оля, бери хлеб. Антоша, тебе побольше мяса, раз ты у нас теперь атлет. — Тоша теперь разбойник-атлет! — вставила Оля, забираясь на стул и смешно болтая ногами. — Он будет завтра Катю на руках носить, да, Тош? Я чуть не поперхнулся первым же куском картошки под лукавым взглядом отца. — Оля, ешь давай, «принцесса», а то остынет. Вечер в кухне стал совсем теплым. Лампа под оранжевым абажуром заливала всё мягким светом, за окном тихо падал снег, а в доме стоял гул голосов, звон столовых приборов и та самая редкая атмосфера покоя, за которую я был готов драться с любым лесом. — Ля, твой драматизм меня убьет когда-нибудь, — негромко прошептал я, стараясь, чтобы Оля не услышала моего бормотания в пустоту. — Сидишь тут, жути нагоняешь, ключи какие-то, тени... А на деле просто кассета в видике крутится. Зайчик, который уже успел устроиться на подлокотнике кресла в позе лотоса, прижал лапу к груди и картинно закатил глаза, едва не свалившись. — Ой, ну тебе же нравится это, хе-хе! — пропищал он, хитро щурясь. — Признай, Петров, без моих комментариев эта Чернуха была бы просто скучной дырой в лесу. А так — готика! Мистика! Драма! Я — твой персональный режиссёр, на! — Режиссёр... — я хмыкнул и удобнее откинулся на спинку дивана, чувствуя, как плед согревает ноги. — Лан, давай позыркаем «Аладдина» в миллионный раз. На экране как раз появился попугай Яго, который вопил на Джафара, и Оля залилась звонким смехом. Я смотрел на мерцающий экран, и яркие краски Аграбы постепенно начали вытеснять из головы образы тёмных елей и острых заборов. — Миллион первый, если быть точным, — поправил Зайчик, который теперь болтал лапами в такт музыке. — Смотри, смотри, сейчас Аладдин полезет в пещеру чудес. Прямо как ты завтра — в глубины женской души Смирновой. Главное — ничего не трогай, кроме лампы, а то всё обвалится! Я лениво отмахнулся от него, как от назойливой мухи. В комнате было так хорошо и спокойно, что даже подколки этого глюка казались просто привычным фоновым шумом, вроде треска поленьев в печи. Оля заворожённо смотрела, как Джинн вылетает из лампы, устраивая грандиозное шоу. Её лицо в свете телевизора казалось совсем крошечным и нежным. В такие моменты я понимал, что готов тренироваться хоть до седьмого пота и рисовать хоть сотню принцесс, лишь бы она вот так спокойно смеялась, не оглядываясь на тёмные окна. Прошло около часа. История близилась к финалу, Джафар уже превращался в гигантскую змею, а Оля всё крепче сжимала мою руку, хотя знала концовку наизусть. — Тоша, — тихо прошептала она, когда Аладдин и Жасмин полетели на ковре на фоне огромной луны. — А Катя завтра тоже будет в таком красивом платье? Я вспомнил свой рисунок на стене. — Увидим, Оль. Думаю, она нас всех удивит. На часах было 20:20. Кассета с характерным щелчком закончилась и начала перематываться назад с приглушённым гулом. Я вытянулся на кровати, чувствуя, как гудят натруженные мышцы. Сон навалился тяжело, как мокрое одеяло, и реальность комнаты с её рисунками на стенах медленно растворилась, уступая место зыбким образам прошлого. ...Я снова стоял в душном школьном коридоре. Тот самый первый день. Шум голосов, хлопанье дверей, запах мела и дешевого линолеума. Я чувствовал себя чужаком, мишенью. Семён Бабурин, огромный и потный, возник передо мной, как гора. Его сальная ухмылка не предвещала ничего хорошего. — Слышь, городской, — прохрипел он, и я уже знал, что будет дальше. Я попытался пройти мимо, но Семён резко выставил ногу. Подножка была точной и подлой. Мир качнулся, я потерял равновесие и, нелепо взмахнув руками, полетел вперёд. Удар пришёлся не о холодный пол, а о что-то мягкое. Я открыл глаза и увидел перед собой лицо Кати. Её глаза расширились от возмущения, а на губах уже закипали едкие слова. Она оттолкнула меня с такой силой, будто я был каким-то мерзким насекомым. — Ты чего творишь, Петров?! Совсем ослеп в своих очках? — её голос звенел на весь коридор, привлекая внимание остальных. Я вскочил, чувствуя, как к лицу приливает жар. Гнев, который я так долго копил, вдруг вырвался наружу. Пока Бабурин заливался гоготом, довольный своей выходкой, я, не раздумывая, сжал кулак и вложил в удар всю свою обиду. Хруст. Кулак встретился с лицом Семёна. Бабурин пошатнулся, схватившись за нос, из которого тут же брызнула кровь. В коридоре воцарилась тишина. Я ждал, что Катя, видевшая подножку, скажет хоть слово в мою защиту. Но она, верная своему характеру сплетницы и главной стервы школы, встала рядом с Семеном. — Ты что, ненормальный?! — закричала она, глядя на меня с неприкрытым презрением. — Семён просто пошутил, а ты на него с кулаками? Бабурин, ты как? Смотрите все, городской совсем с катушек съехал! Она бережно подхватила Семёна под локоть, бросая на меня взгляды, полные яда. Во сне это чувство несправедливости жгло грудь так же сильно, как тогда. Это не был кошмар — я ведь всё-таки врезал этому гаду, — но и приятным этот сон назвать было нельзя. Это была память о том, какой Катя может быть на самом деле: колючей, несправедливой и опасной. — Ну что, художник? — голос Зайчика прорезал пелену сна. — Помнишь её «истинный лик»? Завтра она придёт к тебе домой. Готовься! В этот раз подножки будут похитрее. Я дернулся во сне и открыл глаза. В комнате было темно и тихо. На часах — 03:15. Образ Кати, защищающей Бабурина, всё ещё стоял перед глазами, контрастируя с тем счастливым портретом, что висел прямо над моей головой.