Часть 5 Понедельник чтоб его

Сон пришел мягкий, словно укутывающий в теплое одеяло. Никакого снега, никакого колючего мороза и завывания ветра в трубах. Я открыл глаза и зажмурился от яркого, золотистого солнца, пробивающегося сквозь густую изумрудную листву. Воздух был напоен ароматом хвои, земляники и нагретой коры. Это был лес, но совсем другой — гостеприимный, живой, дышащий летним зноем. — Ну чего ты там застрял, художник? — раздался звонкий, насмешливый голос. Я обернулся. Катя сидела на поваленном стволе старой сосны, болтая ногами. На ней был легкий сарафан, а в волосах запутался солнечный зайчик. Никаких тетрадок, никакой стервозности — её лицо светилось какой-то удивительной чистотой. Я подошел и сел рядом. Мы просто смотрели, как танцуют мошки в лучах света. — О чем ты мечтаешь, Антон? Только честно, без своих столичных шуточек, — она посмотрела на меня, и в её карих глазах я увидел не яд, а искреннее любопытство. — Мечтаю... — я замялся, глядя на свои руки. — Мечтаю, чтобы этот мир всегда был таким. Чтобы не нужно было оглядываться. Хочу рисовать не страхи, а свет. Чтобы мои картины заставляли людей улыбаться, а не дрожать. Катя улыбнулась и положила голову мне на плечо. В этом сне она казалась такой хрупкой. — А я хочу когда-нибудь уехать к морю, — прошептала она. — Туда, где тепло всегда. Где нет сплетен, нет серости. Хочу стать кем-то важным, понимаешь? Чтобы меня любили не за то, что я «первая красавица поселка», а за то, какая я внутри. Мы сидели так долго, обсуждая надежды, которые в реальности побоялись бы произнести вслух. Это был разговор двух родственных душ, затерянных в бесконечном лете. — Спи, Петров... — издалека, словно сквозь вату, донесся голос Зайчика, но он звучал непривычно мягко. — Даже в самом темном лесу должно быть место для солнца. Пусть хотя бы во сне. Я проснулся оттого, что по лицу скользнул настоящий солнечный луч. В комнате было светло и морозно. Настроение было удивительно приподнятым — остатки сна еще согревали изнутри. Я усмехнулся, глядя в потолок и всё еще чувствуя фантомное тепло летнего солнца на плечах. — Мужик, — прошептал я, обращаясь к пустоте внутри собственной головы, — это ты мне все эти сны насылаешь? Или это наш общий мозг и сердце пытаются сказать, что Катя им понравилась? В голове воцарилась театральная пауза. Я прямо представил, как Зайчик картинно поправляет свои воображаемые уши и усаживается поудобнее. — Ну ты загнул, Петров... «Сердце»! — он притворно фыркнул, но в голосе слышалась лукавая усмешка. — Я, конечно, мастер по спецэффектам, но сны про ромашки и «надежды» — это слишком приторно даже для меня. Я бы тебе скорее прислал сон, где она кормит тебя сочными мухоморами с рук. Он на секунду замолчал, и его тон стал чуть серьезнее, почти доверительным. — Это не я, Тоша. Это твоя собственная фантазия рисует тебе убежище. Ты встретил первую девчонку в этой глуши, которая не побоялась ответить тебе дерзостью на дерзость. Твой мозг просто пытается «приручить» её образ, превратить стервозную Смирнову в ту, с кем не страшно гулять по лесу. Но... признайся, тебе ведь приятно, что она там была? Значит, зацепила. Мы с тобой, может, и делим одно тело, но влюбиться ты умудрился сам. Я тут только зритель в первом ряду. Я покачал головой. Ответ Зайчика не прояснил ситуацию, но на душе стало как-то спокойнее. — Ладно, Ромео очкастый, — Зайчик снова вернулся к своему привычному ехидству. — Сон кончился, а каникулы — нет. Солнце уже высоко, а ты всё еще в пижаме. Пора бы решить: будем и дальше вздыхать по летней Кате или пойдем проверим, как там поживает зимняя? Она, кстати, намного опаснее. Я встал с кровати, подошел к зеркалу и взъерошил волосы. Взгляд упал на альбом, лежащий на столе. Я невольно усмехнулся, натягивая свитер. — Ой, да ладно тебе, — бросил я в пустоту комнаты. — Какая она опасная? Я уверен, у неё там в семье какая-нибудь драма... отец сбежал или умер, вот защитные механизмы психики и работают на полную. Строит из себя королеву, чтобы никто не увидел, как ей на самом деле неуютно в этой глуши. В голове раздался сухой, короткий смешок. — Хе-хе... а я, получается, тоже защитный механизм? — вкрадчиво пропел Зайчик. — Смотри, Петров, как мы с ней похожи! Она выставила перед собой забор из колкостей и сплетен, а ты завел себе воображаемого друга с клыками. Мы — просто две разные стороны одной медали «Как не сойти с ума в Чернухе». Только мой мех теплее, чем её колючий взгляд. Я замер, застегивая пуговицу. А ведь он прав. Мы оба обрастаем броней. Только её броня — это социальный статус первой красавицы, а моя — это холодный расчет и голос в голове. — Но ты не расслабляйся, — добавил Зайчик, когда я подошел к двери. — «Защитный механизм» в стрессовой ситуации может и укусить. Пойдем-ка лучше вниз, поглядим, что там в реальном мире творится. А то от твоих психоаналитических теорий у меня уже уши вянут. Я спустился на кухню. Мама сидела за столом с чашкой чая и задумчиво смотрела в окно на заснеженный сад. На столе стояла тарелка с остатками вчерашних пирогов. — Доброе утро, мам, — я присел рядом. — Оля еще спит? — Спит, — улыбнулась мама, отрываясь от своих мыслей. — Нагулялась вчера, впечатлений масса. А ты что-то рано вскочил. Не спится на новом месте? Я взял пирог, задумчиво покрутил его в руках и решил закинуть удочку: — Мам, а ты в школе... ну, когда сама училась, Смирновых знала? Катя, девочка та из школы, она из их семьи? Мама на секунду замерла, и в её глазах мелькнула тень — не страха, а какой-то старой, пыльной памяти. Мама мягко улыбнулась, отпивая чай, и покачала головой, разрушая мои надежды на глубокое историческое расследование. — Да в общем-то, нет, не знакома, — ответила она, глядя куда-то сквозь стену, в свое прошлое. — Я ведь как только подросла, сразу уехала в город, подальше от этих лесов. А там отца твоего встретила, и вскоре вы с Олей появились. Мои связи с поселком оборвались давным-давно. Она на мгновение замолчала, и в кухне воцарилась уютная тишина, нарушаемая только тиканьем часов. — Так что про Смирновых я ничего не знаю, Антош. Но судя по тому, как та девочка вчера на тебя смотрела, — мама хитро прищурилась, — она из тех, кто не привык, чтобы им отказывали в помощи. Будь с ней осторожен. В таких тихих местах люди любят придумывать истории про тех, кто выделяется. — Ну вот, облом, — Зайчик разочарованно зевнул. — Никаких родовых проклятий, никаких скелетов в шкафу. Просто обычная поселковая девчонка с характером бензопилы. Но ты слышал, что мама сказала? «Люди любят придумывать истории». Это намек, Петров. Если ты не придумаешь свою историю, Катя Смирнова придумает её за тебя. И поверь, тебе в ней роль принца не достанется. Я доел пирог и встал из-за стола. — Пойду во двор, мам. Снег почищу, а то скоро калитку не откроем. — Хорошее дело, — одобрила она. — Лопата в сенях, за дверью. Только не перетрудись, герой. Я вышел на улицу. Мороз был бодрящим, градусов под двадцать, но солнце светило так ярко, что слепило глаза даже сквозь очки. Снег искрился, а воздух был таким чистым, что казалось, его можно пить. Я взял тяжелую деревянную лопату и принялся за работу. Тяжелый физический труд помогал прочистить мозги. Раз-два, сугроб в сторону. Раз-два, дорожка к калитке становится шире. Я усердно махал лопатой, откидывая тяжелые пласты снега. Работа спорилась: мышцы приятно гудели, а морозный воздух, врываясь в легкие, вытеснял остатки утренней сонливости. В какой-то момент краем глаза я уловил движение у самой кромки леса. Я замер, не выпуская черенка лопаты из рук. Там, за невысоким штакетником, среди заиндевелых кустов шиповника, мелькнуло что-то ярко-рыжее. — Опа, Петров, за тобой следят... — мгновенно отозвался Зайчик, и я почувствовал, как в его голосе проснулось инстинктивное напряжение хищника. — Смотри в оба. Неужели Алиса решила заглянуть на огонек средь бела дня? Я медленно повернул голову. Из-за сугроба показалась острая мордочка с черными пуговками глаз и чуткими ушами. Рыжая шерсть горела на солнце, словно живое пламя. Сердце ёкнуло. «Алиса?» — пронеслось в голове. Я уже почти ожидал, что лисица сейчас встанет на задние лапы, поправит маску и заговорит со мной своим вкрадчивым голосом. Но лисица просто стояла. Она смешно повела носом, принюхиваясь к запаху дыма из нашей трубы, а потом... зевнула, обнажив маленькие острые зубки. Никакой маски, никакого человеческого взгляда. Обычный лесной зверек, вышедший к человеческому жилью в поисках чего-нибудь съестного. — Это просто лиса, — выдохнул я, и облачко пара вырвалось изо рта. — Обычная лиса, Зайчик. Расслабься. — Ну да, обычная... — Зайчик явно был разочарован отсутствием мистики. — Хвост, четыре лапы, блохи в комплекте. Скукотища. А ты уже небось надеялся, что она тебе принесла приглашение на лесной бал? Обломись, художник, реальность — штука прозаичная. Лисица еще пару секунд смотрела на меня с легким любопытством, а потом, лихо крутанув пушистым хвостом, нырнула в глубокий снег и скрылась в густых зарослях ельника. Только веточка качнулась, сбрасывая серебристую пыль. Я снова взялся за лопату, но на душе стало как-то легче. Мир не состоял из одних только монстров и загадок. Иногда лиса — это просто лиса. Я воткнул лопату в сугроб у крыльца и, старательно оббив снег с валенок, зашел в дом. В сенях меня обдало сухим домашним теплом. Щеки пылали, а в животе после физической работы урчало так, будто я не завтракал неделю. — О, работник вернулся! — мама выглянула из кухни. — Садись скорее, я как раз свежий чай заварила и кашу достала. Я сел за стол, чувствуя приятную слабость в руках. Горячий чай с лимоном показался нектаром богов. Каждый глоток согревал изнутри, смывая остатки морозного оцепенения. — Приятного аппетита, «защитный механизм», — съязвил Зайчик, присаживаясь на край стола в моем воображении. — Смотри, не лопни. А то лиса на улице подумает, что ты слишком упитанный городской мальчик, и вернется за добавкой. В этот момент в кухню, потирая заспанные глаза, вошла Оля. Она была в пижаме с динозаврами и выглядела как взъерошенный воробей. — Оля, проснулась? — я улыбнулся ей. — Давай, уплетай кашу, и пойдем на улицу. Я там такие дорожки расчистил — целые лабиринты! Можно крепость построить или в снежки поиграть, пока солнце не село. Глаза сестры моментально округлились, а остатки сна как рукой сняло. — Правда? А крепость будет большая? С башнями? — она подскочила к столу, едва не опрокинув стул. — Самая большая в Чернухе, — пообещал я. — Только одевайся теплее, мороз там кусачий. Оля принялась за еду с удвоенной скоростью, а я, допивая чай, смотрел в окно. День обещал быть спокойным и по-настоящему каникулярным. — Тош, а давай слепим снеговиков! — Оля азартно захлопала варежками, отчего с них полетела снежная пыль. — Только не простых, а охранников. Чтобы, когда ты в школу уйдёшь, а папа на работу, они тут стояли и защищали дом. Чтобы никто-никто чужой не пробрался! Я рассмеялся, представляя армию снежных стражей вокруг нашей калитки. — Отличная идея, Оль. Давай сделаем их такими огромными, чтобы даже лесные волки обходили наш двор за версту. Мы принялись за работу. Снег, вопреки морозу, в нижних слоях был плотным и неплохо лепился. Я катал огромные основания, а Оля старательно выравнивала «туловища» своих защитников маленькими ладошками. Мы бегали, смеялись и швырялись друг в друга случайными снежками, когда комья разваливались. — Смотри, Петров, возводишь терракотовую армию? — Зайчик лениво прохаживался по верхушке забора, наблюдая за нашими маневрами. — Снежные големы — это, конечно, мощно. Главное, не забудь вставить им вместо глаз угольки поострее, чтобы они смотрели прямо в душу каждому, кто решит заглянуть без приглашения. Через час во дворе красовались три статных снеговика. Оля притащила из дома старое ведро, которое папа разрешил пустить в дело, и водрузила его на голову самому высокому — «Главнокомандующему». Вместо рук мы воткнули крепкие еловые ветки, похожие на копья. — Вот теперь я не боюсь! — заявила Оля, гордо подбоченясь перед снежной гвардией. — Они добрые для нас, но очень храбрые для леса. Я посмотрел на неё — раскрасневшуюся, счастливую, с заиндевевшими ресницами. В этот момент мне тоже захотелось верить, что эти три снежные глыбы смогут уберечь наш маленький мир от всего, что таится за забором. — Ну что, защитники, стойте на посту! — торжественно объявил я, отдавая снеговикам честь. Мы, довольные и окончательно замерзшие, потянулись к дому, где нас уже ждал запах горячего какао, который мама заботливо приготовила к нашему возвращению. — Дети, заходите скорее! Обед на столе! — раздался из открытой двери голос мамы, и над крыльцом поплыл аппетитный пар. Мы с Олей, тяжело дыша и стряхивая с себя целые сугробы, потащились в дом. В прихожей мы устроили настоящий потоп, снимая промокшие штаны и куртки. Оля, раскрасневшаяся и довольная, присела на скамейку, распутывая шарф. — Тош, — вдруг тихо сказала она, когда мы уже мыли руки на кухне. — А хорошо, что мы снеговиков-охранников слепили. Теперь они точно того... не пустят. — Кого «того», Оль? — я вытирал лицо полотенцем. — Ну... — она замялась, глядя на свои ладошки. — Ночью в окно что-то стукало. Тик-тик... как будто когтями. Я сначала испугалась, под одеяло залезла. Но мой трицератопс, он же боевой! Я его на подоконник поставила, и он меня защитил. Он так грозно смотрел, что стучать перестали. Я замер с полотенцем в руках. — Слышал, Петров? — Зайчик моментально материализовался рядом, прищурив свои пустые глазницы. — Тик-тик по стеклу... Это не ветка березы, Тоша. Ветки не пугают трицератопсов. Видимо, кто-то очень хотел пожелать нашей маленькой принцессе доброй ночи. Или проверить, крепко ли заперты шпингалеты. Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Это, наверное, синичка была, Оль. Они зимой часто в окна стучат, кушать просят. Но твой динозавр — молодец. Настоящий герой. Ты его сегодня на ночь тоже на пост поставь, ладно? — Обязательно! — она закивала, и страх в её глазах сменился гордостью за своего пластмассового защитника. Мы сели обедать. Мама налила нам густого наваристого супа, и жизнь снова показалась простой и безопасной. Но я то и дело бросал взгляды на окно. — Не дрейфь, художник, — шепнул Зайчик, запрыгивая мне на плечо. — Пока у нас есть армия снеговиков и один свирепый трицератопс, мы в полной безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока не наступит настоящая темнота... — Ой, да не нагнетай ты, — мысленно прицыкнул я на Зайчика, чувствуя, как внутри снова шевельнулось беспокойство. — Надо бы подумать, как вообще не дать Оле узнать про Сову и всё остальное. Пусть для неё лес остаётся просто лесом со снегирями. Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Ладно, стратегии выживания — это на потом, когда за окном стемнеет. А сейчас... Жрать охота просто зверски. Запах наваристого супа выветрил из головы всю мистику. Мы уселись за стол, и Оля, не дожидаясь, пока остынет её порция, принялась увлечённо тараторить, размахивая ложкой. — Мам, ты представляешь! — её глаза сияли. — Мы с Тошей построили целую армию! У нас теперь на улице стоят охранники. Самый главный — в железной короне, у него вместо рук копья! Теперь никакие волки не пройдут, и даже если кто-то захочет постучать в окошко, они его сразу прогонят. Мама, разливая чай, слушала её с мягкой, немного усталой улыбкой. — Охранники — это хорошо, Оленька. Значит, наш дом теперь под надёжной защитой. А Тоша, выходит, у нас главный инженер? — Ага! — Оля закивала так усердно, что чуть не задела носом тарелку. — Он катал огромные шары, а я делала им пуговицы и носы. А ещё мы видели настоящую лису! Она была такая рыжая-рыжая, как огонь, и смотрела на нас из кустов. Но она нас не тронула, потому что мы были заняты важным делом. Мама бросила на меня быстрый взгляд — в нём читалось и облегчение, что мы так ладим, и какая-то скрытая грусть. Она явно была рада, что мы здесь не скучаем. — Ну вот, Карина теперь спокойна, — лениво прокомментировал Зайчик, устроившись в углу кухни, где тени были погуще. — Дети сыты, снеговики стоят, легенда про «добрую лисичку» принята единогласно. Идиллия, Петров. Прямо образцово-показательная семья новосёлов. Главное — самому не расслабляться под этот щебет. Я молча доедал суп, слушая, как сестра пересказывает маме каждую деталь нашей прогулки — от того, как скрипел снег, до того, как «снеговик-главнокомандующий» грозно смотрел в сторону леса. В доме было тепло, пахло хлебом и уютом. На мгновение мне и самому захотелось поверить, что всё, о чём говорила Оля — чистая правда, и наши снежные стражи действительно сильнее того, что скрывается между тёмных стволов елей. Я пристроился в углу гостиной, чтобы не мешать маме с Олей. Они вместе склонились над старой книжкой со сказками — мама читала вслух тихим, певучим голосом, а Оля водила пальчиком по картинкам. Свет от торшера падал так удачно, что их силуэты казались мягкими, почти сказочными на фоне темнеющего за окном леса. Я открыл чистую страницу альбома и начал быстро набрасывать контуры. — Имба выбор, Петров, — Зайчик присел на подлокотник моего кресла, заглядывая в альбом. — Лови момент. Такая тишина здесь — дефицитный товар. Посмотри на них: они сейчас верят, что стены дома — это броня. А ты рисуй, рисуй... Пусть этот покой останется хотя бы на бумаге. Карандаш мягко шуршал. Сначала проявился профиль мамы — спокойный, сосредоточенный. Потом — пухлые щечки Оли и её взъерошенная челка. Я старался передать не просто внешность, а само это чувство: запах какао, тепло печки и уютный голос мамы. Это был мой собственный способ «запереть» дверь от всего внешнего — через рисунок. Я так увлекся, что не заметил, как за окном окончательно стемнело. Луна выплыла из-за туч, и её холодный свет упал на наши свежеслепленные снеговики во дворе. Теперь, в серебристом сиянии, они выглядели совсем не так весело, как днем. Их тени вытянулись и стали похожи на длинные, зазубренные когти, тянущиеся к крыльцу. — Смотри, как замерли твои гвардейцы, — прошептал Зайчик, кивнув в сторону окна. — Стоят, глаз не сводят с опушки. Хорошая смена растет. Но ты дорисовывай, Тоша. Мама уже закрывает книгу. Мама захлопнула сказки и поцеловала Олю в макушку. — Ну всё, маленькая защитница, пора готовиться ко сну. Завтра будет новый день. Я отложил карандаш. В животе снова заурчало — на свежем воздухе и после творчества аппетит просыпается мгновенно. — Мам, сиди, я сам что-нибудь соображу, — сказал я, поднимаясь. — Вы со сказкой так хорошо устроились, не разрушайте идиллию. Я прошел на кухню, чувствуя себя настоящим хозяином положения. На плите еще оставался суп, но хотелось чего-то более уютного и «вечернего». Я нарезал остатки вчерашнего хлеба, обжарил его с сыром до золотистой корочки и заварил свежий чай с сушеной малиной. — Ужин для великих строителей и их мам готов! — провозгласил я, выставляя тарелки. Оля прибежала первая, учуяв запах плавленого сыра. Мы уселись за стол, и тут я поймал себя на мысли, что в доме чего-то не хватает. Вернее, кого-то. — Мам, а папа где? — спросил я, глядя на его пустое кресло. — Он же вроде в гараже был? Мама на мгновение отвлеклась от чая, прислушиваясь к тишине за окном. — Да, пошел проверить генератор и что-то там с машиной подправить. Сказал, что на полчаса, но... — она глянула на часы, — зазимовал он там, похоже. Мужчины и их железки. — Или железки и их мужчины, — вставил Зайчик, который теперь болтался на люстре, раскачиваясь, как на качелях. — Там в гараже темно, пахнет бензином и старым железом. Идеальное место, чтобы кто-нибудь... или что-нибудь... заглянуло на огонек. Пойди проверь отца, Петров. А то суп остынет, а папа — нет. Я доел свой бутерброд, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. Нет, папа взрослый мужчина, он этот дом знает лучше нас. Но тишина на улице после захода солнца в Чернухе была какой-то... слишком плотной. — Я сейчас его кликну, — сказал я, натягивая куртку прямо поверх свитера. Выйдя на крыльцо, я зажмурился от яркого лунного света. Наши снеговики стояли неподвижно, их длинные тени перерезали двор, как черные шрамы. Из гаража, стоявшего чуть в отдалении, пробивался слабый желтый свет, и слышался мерный металлический стук. Я спрыгнул с крыльца, и снег под валенками громко хрустнул в ночной тишине. До гаража было всего метров десять, но в свете луны это расстояние казалось длиннее. Металлический стук прекратился, и из приоткрытых ворот повалил густой пар вместе с запахом солярки и старой ветоши. — Пап? — позвал я, заглядывая внутрь. Отец стоял у верстака, вытирая руки масляной тряпкой. Вокруг него царил творческий беспорядок: разобранный кожух генератора, какие-то канистры и ящик с инструментами. Вид у него был усталый, но довольный — как у человека, который наконец-то победил капризный механизм. — О, Антош! Ты чего тут? — спросил отец, подняв голову. — Замерзнуть решил? — Да мама волнуется, — ответил я, проходя внутрь и чувствуя, как от тепла работающего мотора отходят уши. — Сказал на полчаса, а пропал на полтора. Ужин уже на столе, гренки остывают. Папа глянул на часы на стене гаража и удивленно присвистнул. — И правда... Зарылся я тут в гайках. Генератор барахлил, пришлось фильтры чистить, да и в гараже прибраться решил, пока руки в масле. Тут же завалы были еще от прежних хозяев. Он бросил тряпку на верстак и щелкнул выключателем. Свет в гараже погас, оставив только полоску лунного сияния, падающую через порог. — Пойдем, — папа тяжело похлопал меня по плечу. — А то Карина нас обоих на мороз выставит за опоздание к столу. — Скукотища, — разочарованно протянул Зайчик, спрыгивая с балки на крышу гаража. — Никаких драм, никаких похищений. Просто батя и его железки. Петров, ты превращаешься в образцового сына, аж зубы сводит от твоей правильности. Мы пошли к дому. Папа на ходу рассказывал, что генератор теперь «шепчет» и никакие метели нам не страшны. Я слушал его бас и чувствовал, как остатки беспричинной тревоги окончательно растворяются. Когда мы зашли в дом, там было так тепло и светло, что всё, что казалось странным снаружи — тени снеговиков, стуки в окна — отошло на задний план. Мы сели ужинать всей семьей. Папа уплетал гренки, Оля что-то весело рассказывала, а мама подливала всем чай. Я придвинул отцу тарелку с горячими гренками и внимательно на него посмотрел. — Пап, ты хоть обедал сегодня? — спросил я, подперев щеку рукой. — А то как в середине дня в гараж вышел, так и не заходил больше. Мы с Олей уже и погулять успели, и армию снеговиков построить, а от тебя только стук ключей слышен был. Отец на секунду замер с гренкой в руке, а потом виновато усмехнулся, глядя на маму. — Да какое там... — он покачал годовой. — Закусился я с этим карбюратором, будь он неладен. Думал: «Вот сейчас подтяну, вот сейчас промою», а время как в лесу — раз, и сумерки. Даже не заметил, как проголодался, пока холод к костям не подобрался. Мама только всплеснула руками, неодобрительно покачав головой. — Боря, ну разве можно так? Весь день на холоде, голодный... Ты же не железный, как твой генератор. — Зато теперь всё работает как часы, — папа с аппетитом откусил кусок хлеба с сыром. — Спасибо, Антош. Прямо спас отца от голодной смерти. Гренки — высший класс. — Слышишь, Петров? — Зайчик заерзал у меня в голове, устраиваясь поудобнее. — «Время как в лесу — раз, и сумерки». Твой батя дело говорит. Лес умеет воровать время, отвлекать, затягивать в свои дела... Сегодня это был генератор, а завтра может быть что-то поинтереснее. Но пока он ест — он в безопасности. Набитое пузо — лучший оберег от лесной хмари. Мы посидели еще немного. Папа отогрелся, его лицо раскраснелось от горячего чая. В доме было так тихо и мирно, что даже тени на стенах казались просто тенями. Никаких «волчат», никаких странных звуков. Оля, уже окончательно сонная, приткнулась к папиному плечу. — Пап, а наши снеговики... они ночью не замерзнут? — прошептала она. — Нет, котенок, — папа обнял её большой, заскорузлой ладонью. — Они из снега, им мороз — только в радость. Спят они сейчас. И нам пора. Ночь опустилась на Чернуху окончательно. Все разошлись по комнатам. Антон лежит в кровати, слушая, как потрескивает дом, остывая после дневного тепла. Сон накатил внезапно, мягко утягивая в глубину. Но это был не тот солнечный лес из грез о Кате. Вокруг всё стало иным. Деревья замерли, окутанные странным, призрачно-голубым сиянием, словно лунный свет разлился прямо в воздухе и застыл. Снег под ногами не хрустел, а шелестел, как сухая трава. Тишина была абсолютной, пока её не прорезал звонкий, заливистый смех. Из-за ствола старой ели, припорошенной голубым инеем, выскочила рыжая фигурка. Алиса. Она кружилась, раскинув руки, и её маска в этом свете казалась почти живой, настоящим лисьим личиком. — Нашла! Нашла-таки своего Зайчика! — пропела она, пританцовывая вокруг меня. — А я знала, Тоша! Знала, что ты не пройдешь мимо, что ты обернешься! Она остановилась прямо передо мной, и я почувствовал, как от неё веет не холодом, а странным лесным теплом — запахом хвои и дикого меда. Она протянула тонкую руку и коснулась пальцами того места на моей груди, где под курткой (даже во сне!) висел её подарок. — Ну как, кулон нравится, Антош? — её голос стал вкрадчивым, почти шепотом. — Носи, не снимай. Это твой пропуск. С ним лес тебя за своего признает, веточку под ногой не сломает, тропинку подставит... Ты теперь наш, ушастый. Почти наш. Она снова засмеялась, и этот смех эхом раскатился по голубому лесу, заставляя тени деревьев пускаться в пляс. — Ну и ну, Петров... — голос Зайчика во сне звучал так близко, будто он сидел у меня на загривке. — Рыжая-то как радуется. Смотри, какая прыткая. Кулон ей нравится... А мне нравится, как ты в нем смотришься. Словно на тебя уже накинули невидимый аркан. Поздравляю, ты официально стал любимой игрушкой леса. Алиса вдруг замерла, приложила палец к губам маски и подмигнула мне. — Спи, Зайчик. Вторник будет интересным. Столько всего нужно успеть, пока снег не замел все следы...