Часть 8 Раннее утро

Холодный пот мгновенно проступил на лбу. В комнате стояла гулкая, неестественная тишина, которую нарушал только этот ритмичный, настойчивый стук. Тук. Тук. Тук. Я резко сел, сердце колотилось где-то в горле. Взгляд первым делом метнулся к постели Игоря. Пусто. Одеяло валялось на полу бесформенным комом, подушка была смята, но друга нигде не было. Дверь в коридор была плотно закрыта. — Игорь? — позвал я севшим голосом, но ответа не последовало. — Ух... ух... ух... А-а-анто-о-оша-а... — Раздалось прямо за стеклом. Голос был тонким, скрежещущим, словно кто-то водил ржавым гвоздем по металлу. — Стук-стук... Впусти меня... Ух... ух... Я медленно повернул голову к окну. Морозные узоры на стекле в лунном свете казались костлявыми пальцами, тянущимися к моей шее. За ними, в непроглядной черноте зимней ночи, угадывалось какое-то движение. Кто-то стоял на той стороне, прямо на карнизе второго этажа, где удержаться человеку было просто невозможно. Я потянулся к очкам, рука дрожала. — Зайчик? — мысленно позвал я, надеясь на привычное ехидство своего воображаемого спутника. — Эй, рогатый, это твои шутки? Тишина. Зайчик молчал, будто ему действительно перерезали провода. Его не было ни на шкафу, ни на люстре, ни в тенях по углам. Стало по-настоящему жутко: если даже моя «шизофрения» решила уволиться в самый ответственный момент, значит, дело дрянь. — Ух... Антоша-а... Холодно... Снег в глаза лезет... Открой... Тень за окном прижалась ближе к стеклу. Я увидел очертания чего-то... не совсем человеческого. Слишком длинные пальцы, слишком узкое лицо. И глаза — два тусклых, фосфоресцирующих пятна, которые не мигая смотрели прямо на меня сквозь лед. Стук участился. Теперь это был не просто вежливый запрос, а требовательный, яростный скрежет когтей по раме. Стук оборвался так внезапно, что в ушах зазвенело от тишины. Тень за стеклом дернулась, я услышал глухой удар — будто тяжелый мешок с мукой шмякнулся о стену дома, а затем за окном что-то грузно рухнуло вниз, в глубокий сугроб. — Эй, не пугай его, Совушка, — раздался знакомый, звонкий и пугающе мелодичный голос. Голос Алисы. Плутовки. Я замер, вцепившись пальцами в подоконник. Сердце всё еще пыталось пробить грудную клетку. — Эй, Антош! — позвала она уже громче, и в её интонациях слышалась неприкрытая насмешка. — Выходи погуляем! Канун Нового года, неужели первую ночь ты решил просто отоспаться? Это так скучно! Лес ждет, Антоша... Мы подготовили для тебя подарки. Настоящие. Я осторожно, стараясь не выдать своего присутствия, выглянул в угол окна, где морозный узор был чуть тоньше. На белом, искрящемся под луной снегу стояла она. Лисья маска хищно поблескивала, а рыжая шубка казалась кроваво-красной в этом мертвенном свете. Рядом с ней из сугроба медленно поднималось нечто бесформенное, серое, с неестественно длинными конечностями — та самая «Совушка», которая только что скреблась ко мне в окно. «Долбаные звери», — пронеслось в голове. Ярость на мгновение перекрыла страх. Они вломились в мой праздник, в мой дом. Но где Зайчик? Почему этот рогатый гаер молчит именно сейчас, когда реальность трещит по швам? Внутри меня была пустота, холодная и гулкая, как заброшенный колодец. — Ну же, Антоша-а... — Алиса покружилась на месте, и её смех колокольчиком рассыпался по ночному двору. — Твой друг уже там. Разве ты не хочешь его найти? Мой взгляд упал на пустую кровать Игоря. Холод пополз по спине. Неужели они забрали его, пока я спал? Прямо из-под носа? — Игорь... — выдохнул я, чувствуя, как очки запотевают от горячего дыхания. Алиса внизу приложила палец к губам маски и поманила меня рукой. Совушка рядом с ней издала тихий, свистящий звук, похожий на шелест сухих листьев. Ледяной холод, не имеющий отношения к морозу за окном, сковал внутренности. Я не стал кричать — горло просто отказалось рожать звуки. Действуя на одних инстинктах, я выскочил в коридор. Первым делом — к Оле. Дверь поддалась бесшумно. Я вгляделся в темноту, ожидая увидеть спящий комочек под розовым одеялом, но... кровать была идеально заправлена. Слишком идеально. Словно на ней никто и не лежал сегодня. — Оля? — прошептал я, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Тишина в ответ была плотной, как вата. Я ринулся к родительской спальне. Распахнул дверь и замер на пороге. Постели были не просто пусты — тяжелые ватные одеяла и простыни были сорваны и скомканы, будто людей тащили волоком. Подушки валялись на полу. Но ни следов борьбы, ни крови. Только открытая форточка, в которую хлестал ледяной ветер, раздувая шторы, похожие на саваны. Я бросился вниз, перепрыгивая через ступеньки, едва не ломая ноги. Зал. Диван, на котором должны были спать Катя и Лилия Павловна. Пусто. Подушки еще хранили вмятины от голов, но самих девчонок не было. Только на полу сиротливо лежал Катин ободок, который она сняла перед сном. Я остановился посреди темного зала, тяжело дыша. В висках пульсировало: «Этого не может быть. Так не бывает». — Хе-хе... — вырвалось у меня нервное, надтреснутое. — Ну всё, Петров. Галюны. Приехали. Шиза во всей красе. Я ждал, что сейчас Зайчик выскочит из-за елки, хлопнет меня по плечу и скажет: «Напугал, на? Видел бы ты свою харю!». Но Зайчик молчал. Внутри меня была мертвая зона. Будто из радиоприемника выдернули шнур. Я остался один на один с этим безумием. — Антоша-а-а... — снова донеслось с улицы, на этот раз тише, но отчетливее. — Ну где же ты? Все уже в сборе. Только тебя ждем... Я медленно повернулся к входной двери. Она была приоткрыта. Тонкая струйка снега змейкой забиралась на ковер. Я действовал на автомате, как заведенная кукла. Трясущимися руками натянул свитер, залез в теплые штаны и куртку. В голове звенело от пустоты, оставленной Зайчиком. Обувшись, я толкнул входную дверь. Холодный воздух ударил в лицо, немного проясняя сознание, но сюрреализм происходящего только усилился. На заснеженном дворе, прямо перед крыльцом, стояли двое. В свете луны они казались маленькими, почти хрупкими. Совушка — в сером балахоне с огромными, нелепыми крыльями, и Лиса — в той самой рыжей шубке. Но за этими карнавальными костюмами чувствовалось нечто древнее и злое. — Ну, Антон, давай знакомиться! — звонко сказала Лиса, поправляя свою маску. Голос был девчачий, почти детский, но в нем слышалась такая уверенная издевка, что по коже пошли мурашки. Я молчал, глядя на них сквозь запотевшие очки. Мысли путались. Они заявились раньше времени. По моим ощущениям, всё это должно было произойти позже. Сценарий сломался. — Где мои родные? — выдавил я из себя. Голос прозвучал хрипло, чужо в морозной тишине. Алиса вдруг звонко, заливисто рассмеялась, запрокинув голову в маске к звездам. — Что за глупый вопрос, Антош? — Она изящно указала тонкой рукой в сторону дома. — Они все спят в своих кроватях. Тепленькие, уютненькие... Ты чего, Антош? Кошмар приснился? Я резко обернулся и посмотрел на окна второго этажа. Там было темно и тихо. Но я же только что... я же видел пустые постели! Я чувствовал холод из форточки! — Я только что был там, — прошептал я, снова поворачиваясь к ним. — Там никого нет. Пусто. Совушка издала странный, горловой звук, похожий на сдавленное хихиканье, и переступила с ноги на ногу, взмахнув своими серыми «крыльями». — Глаза тебя обманывают, художник, — Алиса сделала шаг ко мне, снег под её ногами даже не скрипнул. — Или, может, ты просто зашел не в ту дверь? Сказка началась, Антон. И ты в ней — главный гость. Неужели ты откажешь нам в прогулке в такую чудесную ночь? Я замер. Зайчик внутри меня по-прежнему молчал, словно затаился, боясь выдать свое присутствие перед этими «зверями». Совушка еще раз издала свой странный, ухающий звук, нелепо подпрыгнула и припустила в сторону чернеющей стены леса. Его картонные крылья смешно хлопали по бокам, но скорость, с которой он скрылся в тенях деревьев, была совсем не детской. Спустя мгновение только осевшая снежная пыль напоминала о том, что здесь кто-нибудь был. Я остался один на один с Алисой. Она стояла, чуть склонив голову набок, и лунный свет подчеркивал острые углы её лисьей маски. — Ну что, Антош? — она игриво крутанулась на каблуках, и подол её рыжей шубки взметнулся, как настоящий хвост. — Будешь и дальше заставлять даму ждать? А я ведь подготовила для нас ужин... Самый лучший ужин в твоей жизни. Её голос обволакивал, проникал под куртку холодными змейками, заставляя забыть о пустых комнатах и сброшенных одеялах. В голове пульсировала только одна мысль: она врет. О семье, о доме, о реальности. Но за этой ложью скрывалось нечто настолько притягательное, что ноги сами сделали первый шаг навстречу. — Какой ужин, Алиса? — спросил я, чувствуя, как голос обретает странную, холодную уверенность. — Ты же знаешь, я только что из-за стола. Мои гости еще... — я запнулся, слово «гости» прозвучало как эхо из другой, далекой жизни. — Ой, брось! — она взмахнула ручкой, отметая мои слова. — То были человеческие посиделки. Скука смертная! Пироги, чай, тосты... У нас всё будет иначе. Настоящий пир! Под звездами, на белом скатерти-снегу. Пойдем... Пойдем, Антоша, пока луна не спряталась. Она протянула мне руку в тонкой перчатке. Её пальцы казались неестественно длинными и тонкими. — Иди... — внезапно, едва уловимым эхом отозвалось где-то в самом затылке. Зайчик не заговорил, он просто выдавил из себя этот короткий импульс, словно предупреждая или, наоборот, подталкивая. Я посмотрел на дом. Окна оставались темными глазницами. Если я сейчас не пойду за ней, я так и останусь в этом кошмаре один, запертый в доме-призраке. — Веди, — коротко бросил я, сжимая кулаки в карманах. Лес вокруг нас дышал. Снег под ногами Алисы не просто хрустел, он словно шептал что-то на своем, мертвом языке. Она шла впереди, легко и грациозно, то и дело оглядываясь через плечо. — Знаешь, я ведь расстроилась, что ты не съел моих гостинцев, что я дала, — протянула она, и в её голосе послышалась напускная обида. — Ну хоть амулет носишь, и то приятно. Я непроизвольно коснулся груди через куртку, чувствуя под пальцами твердый контур костяной лапы. Амулет казался ледяным, почти обжигающим. «Где же Зайчик?» — эта мысль сверлила мозг. Его молчание было тяжелее любого крика. Казалось, что та часть меня, которая отвечала за дерзость и цинизм, просто испарилась, оставив меня голым перед этой лесной жутью. Мы вышли на небольшую поляну, окруженную вековыми елями. Их ветви, отяжелевшие от снега, свисали до самой земли, создавая подобие живых стен. В центре, прямо на ровном снежном насте, была расстелена белая скатерть, которая светилась в лунном свете так ярко, что резало глаза. На скатерти стояли тарелки с какими-то темными закусками, ягоды, похожие на капли застывшей крови, и кувшин, от которого поднимался густой, сладковатый пар. Атмосфера была... дикой. С одной стороны — почти свидание, странная лесная романтика, от которой сладко сосало под ложечкой. С другой — я смотрел на Алису и понимал: передо мной не просто переодетая девочка. Это существо лишь играло в девочку, натянув на себя человеческий облик, как ту самую рыжую шубку. — Садись, Антоша, не стесняйся, — Алиса изящно опустилась на колени прямо на снег. — Здесь нет ни Лилии Павловны с её правилами, ни Катьки с её гонором. Только ты, я и эта ночь. Она налила в деревянный кубок жидкость из кувшина и протянула мне. — Попробуй. Это согреет твою холодную душу. Или ты всё еще боишься, что я тебя отравлю? Я посмотрел на кубок, потом на неё. За маской лисы невозможно было разобрать выражение её лица, но я чувствовал, как она улыбается — хищно, ожидающе. Я сделал шаг по хрустящему снегу, чувствуя странную, почти лихорадочную смелость. Раз Зайчик решил дезертировать, значит, теперь я сам себе и советчик, и защитник. Тишина внутри была непривычной, но она же давала кристальную ясность. Я не сел. Вместо этого я наигранно-медленно, словно хищник, обходящий добычу, описал круг вокруг расстеленной скатерти. Алиса следила за мной поворотом головы, её маска замерла. Оказавшись у неё за спиной, я наклонился и резко дунул ей в ухо. Оно вздрогнуло — по-настоящему, мелко и нервно, как у живого зверя. — Прежде чем я отведаю пир... — прошептал я ей прямо в ухо, чувствуя запах хвои и чего-то сладкого, приторного, — кто же ты? Мы же впервые видимся, девчонка? Алиса мгновенно вскочила, отпрянув в сторону, и смешно надула губы, складывая руки на груди. В её движениях было столько человеческого недовольства, что на миг морок леса отступил. — Я Лиса! — выпалила она, и в её голосе послышалась искренняя обида. — У меня нет имени, глупый ты художник! Мы — те, кто мы есть. Она сделала паузу, медленно обернулась ко мне и ехидно улыбнулась. В лунном свете её зубы показались мне слишком острыми, слишком белыми. — А как бы ты меня назвал? — промурлыкала она, склонив голову так сильно, что это выглядело почти неестественно. — Если бы ты мог дать мне имя... каким бы оно было, Антоша? Только выбирай осторожно. Имена имеют силу. Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию, и я почувствовал, как амулет на груди стал еще холоднее. Лес вокруг нас словно сжался, превращаясь в тесную театральную декорацию. Снег на поляне искрился так сильно, что казался битым хрусталем, а черные тени елей удлинились, переплетаясь друг с другом, как пальцы сплетника. Алиса подошла совсем близко. Она пахла не только хвоей, но и чем-то неуловимо тревожным — запахом озона перед грозой и сухими травами. Она протянула руку и, не касаясь, обвела контур моего лица, словно прорисовывая его в холодном воздухе. — Слушай, Антон... — она заговорила мягко, и её голос теперь звучал почти виновато. — Я не хотела, чтобы он нам мешал. Твой ушастый ворчун слишком много на себя берет. Я просто попросила его, как старого друга, пойти поговорить с Хозяином Леса. Ну, он воспротивился, заупрямился, как осел... Она хихикнула, и в этом смехе послышалось мимолетное подражание Бяше, от чего у меня по спине пробежал неприятный холодок. — Так что я просто забрала у него право голоса. Временно! — она всплеснула руками. — Не бойся, как только наш ужин закончится, он снова сможет разговаривать с тобой. Нам ведь нужно было побыть наедине, правда? Без его вечных комментариев. Я смотрел на неё, пытаясь осознать: она действительно «выключила» часть моего сознания. Зайчик не просто замолчал — она его изолировала. — А кстати, Алиса, — я засунул руки глубоко в карманы, стараясь выглядеть непринужденно, хотя внутри всё сжималось от страха за «ушастого». — Я всё спрашивал Зайчика... Он говорил, что раньше был в вашей стае, но потом ушел от вас. Как ты думаешь, почему он не хочет вас видеть? Лиса замерла. Её игривость на мгновение осыпалась, как иней с ветки. Она медленно опустила руки и посмотрела в глубину леса, туда, где тьма была особенно густой. — Ушел... — повторила она эхом, и в её голосе прорезалась сталь. — Он не ушел, Антон. Он сбежал. Он решил, что может быть сам по себе, что может носить маску и не платить за это цену. Зайчик всегда был слишком мягким для наших игр. Он хотел смотреть на звезды, а мы хотели... — она резко обернулась ко мне, и её глаза под маской сверкнули яростью. — Мы хотели есть! Она тут же осеклась и снова натянула на лицо приторную улыбку, но маска на мгновение дрогнула. — Он боится нас, потому что мы напоминаем ему о том, кто он есть на самом деле. О том, что он — один из нас, как бы сильно он ни притворялся твоей совестью. Она взяла с «пиршественной» скатерти горсть ягод и предложила их мне на открытой ладони. — Не спрашивай о мертвых, Антон. Спрашивай о живых. Тебе ведь всё еще интересно, где твоя Катя? — А что с Катей? — я напрягся, и мышцы спины превратились в натянутые струны. — Ты же сама сказала, что они все дома спят. Ври, да не завирайся, Алиса. Я пристально посмотрел на неё, пытаясь поймать хоть малейшее движение за прорезями маски. Алиса лишь неопределенно повела плечом, словно мои слова были назойливой мухой. — Ну, спят... — протянула она, разглядывая свои когти. — Вопрос только в том, где они спят и какой сон им снится. Сон ведь тоже может быть домом, из которого не хочется выходить. Я понял, что прямого ответа сейчас не добьюсь. Нужно было сменить тактику, усыпить её бдительность, раз уж я здесь один. — Ладно. Лучше давай поужинаем, пока меня не спохватились, — я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё леденело. Осторожно, стараясь не выдать дрожи в коленях, я устроился полулежа у края скатерти, подмяв под себя немного снега. — А ты... ты лучше, Плутовка, расскажи про себя. Я взглянул на неё снизу вверх, стараясь придать голосу ту самую мягкость, которая так нравилась Кате. — Про надежды твои, про мечты... Неужто кроме еды тебя совсем ничего не волнует? Не верю. Даже у лисы должно быть сердце, которое о чем-то тоскует в такие долгие ночи. Алиса, которая уже собиралась поднести кубок к губам, замерла. Она медленно опустила руку, и на поляне воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает снег с верхних лап елей. — Мечты? — она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус незнакомый и очень кислый плод. — Ты спрашиваешь зверя о мечтах, Антоша? Это жестоко. Она присела напротив, сложив ноги по-турецки. Её рыжая шубка сливалась с тенями, и в этот миг она казалась удивительно маленькой и... одинокой. — Ты думаешь, нам нравится этот холод? — её голос стал тише, лишившись привычной издевки. — Думаешь, вечно прятаться за масками и клянчить крохи внимания — это предел желаний? Мы хотим того же, чего и вы. Тепла. Света. Чтобы нас помнили не как страшилки из леса, а как... — она запнулась, подбирая слово. — Как что-то важное. Она вдруг протянула руку и коснулась кончиками пальцев моей куртки. — Я мечтаю, чтобы зима закончилась, Антон. По-настоящему. Чтобы можно было снять эту маску и не рассыпаться прахом под первыми лучами солнца. Чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты смотришь на свою Катю... не с ужасом, а с узнаванием. Она горько усмехнулась и тут же тряхнула головой, возвращая себе привычный задорный тон. — Но это всё сказки для дурачков, на! Еда — это жизнь. А мечты — это просто приправа, чтобы жизнь не казалась такой пресной. Ну что, отведаешь моих ягод, или так и будешь меня расспросами мучить? Несмотря на то что праздничный ужин у Петровых был более чем обильным, здесь, в лесу, пробудился какой-то первобытный, волчий аппетит. Воздух, пропитанный морозом и магией, заставлял организм требовать калорий. Я осторожно взял кусок стейка — мясо было холодным, но удивительно сочным, с тонким ароматом дымка и каких-то незнакомых лесных трав. Следом в ход пошел небольшой бутерброд на темном, плотном хлебе. Я ел медленно, наблюдая за Алисой. Весь этот абсурд — пир на снегу с существом из ночных кошмаров — вдруг перестал казаться угрожающим. — Ты сама всё это приготовила? — спросил я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вышло очень вкусно. Знаешь, хоть холод и остудил еду... на природе под звездами оно даже вкуснее. Тем более в такой компании. Я посмотрел ей прямо в прорези маски и слегка улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которой защищался раньше, а искренне, как если бы передо мной действительно сидела старая знакомая. Алиса вздрогнула. Она, привыкшая к страху, подозрительности или крикам, явно не ожидала такой простой человеческой вежливости. Её уши на капюшоне забавно дернулись, а сама она вдруг начала суетливо поправлять скатерть, отводя взгляд в сторону. На её щеках, насколько позволяла видеть маска, проступил едва заметный румянец, а движения стали неловкими, почти девчачьими. — Сама... — пробормотала она, ковыряя пальцем подмерзший снег. — Ну, Совушка помогал... притащить всё это. И Медведь... но рецепты мои! Мы, лисы, знаем толк в хорошей вырезке. Она на мгновение затихла, а потом тихо, почти шепотом добавила, не глядя на меня: — Мне... мне никто никогда не говорил, что со мной «вкусно». Обычно все только смотрят так, будто я их самих сейчас съем. Или убегают, роняя тапки. Она вдруг порывисто схватила кувшин и доверху наполнила мой кубок, стараясь скрыть смущение за бурной деятельностью. — Пей, Антоша. Это лесной взвар. От него сны становятся ярче, а сердце — тверже камня. Тебе это понадобится, когда пойдешь обратно. В лесу за нашими спинами хрустнула ветка. Лиса мгновенно подобралась, её смущение испарилось, сменившись настороженностью хищника. Она обернулась на звук, и в её позе снова появилось что-то опасно-дикое. — Ты ждала гостей? — спросил я, не оборачиваясь на шум, но кожей чувствуя, как атмосфера на поляне стремительно меняется. Сказка давала трещину. Алиса не ответила сразу. Она медленно поднялась на ноги, отряхивая снег с рыжей шубки. Её поза больше не была расслабленной — теперь это была натянутая струна. Взгляд её маски был устремлен в темноту между деревьями, где мелькали тени, гораздо более массивные, чем Совушка. — Эх-х-х... — она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько искреннего сожаления, что мне на миг стало её жаль. — Жаль, что вечер кончился. Время здесь течет иначе, Антоша, но оно всегда на исходе. Она повернулась ко мне. Луна скрылась за тяжелым снеговым облаком, и поляна погрузилась в серые сумерки. Фигура Лисы начала медленно размываться, словно она превращалась в туман. — Ладно, не скучай, мой Зайчик, — прошептала она, и её голос донесся словно из-под толщи воды. — Мы еще поиграем. И помни: то, что ты видел в доме, — лишь тень. Но чтобы тени исчезли, нужно дождаться рассвета. Не закрывай глаза, когда вернешься в постель... Она внезапно подалась вперед и быстро, как касание ледяного ветра, прикоснулась губами к моей щеке. — Иди! Пока Хозяин не решил, что ты — десерт. В ту же секунду всё вокруг закружилось. Снег взметнулся вверх белой стеной, ослепляя меня. Я почувствовал резкий толчок в грудь — амулет обожег кожу так сильно, что я вскрикнул. Я резко открыл глаза. В комнате было темно. Я лежал в своей кровати, тяжело дыша, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. На соседней кровати мерно и громко сопел Игорь, запутавшись в одеяле. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Обычная, домашняя тишина. Ни стука в окно, ни шепота Алисы. — Ну и ну, Петров... — раздался тихий, ворчливый голос над ухом. — Ты там что, с Лисой стейки трескал, на? Ну ты и камикадзе. Я уж думал, тебя совсем «выключили». Зайчик сидел на спинке кровати, нервно подергивая ушами. Его голос звучал слабо, как будто он действительно только что вернулся из далекого путешествия. — Семья дома, спит, — добавил он, опережая мой вопрос. — Но ты это... щеку-то вытри. А то Катя утром спросит, откуда у тебя на лице след от инея. Я коснулся щеки. Она была ледяной. Я сел на кровати, чувствуя, как липкий холод отступает, сменяясь жаром подступающего гнева. Игорь на соседней койке что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, причмокнув губами. — Какого хрена это было, Заяц?! — прошипел я, глядя в светящиеся глаза своего невидимого спутника. — А ну объясняй! Она что, теперь каждую ночь меня во снах тягать будет? Зайчик спрыгнул со спинки кровати и начал нервно мерить шагами мой письменный стол, то и дело поглядывая на окно. — Тише ты, Петров, на! Разбудишь Магомеда — замучаешься объяснять, почему ты с пустотой базаришь, — огрызнулся он, но в его голосе не было привычного ехидства, только глухая тревога. — Насчет «каждую ночь» — не факт. Но ты ей приглянулся. По-настоящему. Ты не просто испугался, ты с ней за один стол сел. Для них это... как приглашение, понимаешь? Он замер, уставившись на свои когтистые лапы. — Это не был просто сон, Антон. Это была «кромка». Место, где их мир накладывается на наш. Алиса — она хитрая. Она не просто так тебя выманила. Она проверяла, насколько ты «вкусный» для леса. И то, что она меня «заткнула»... это плохой знак. Раньше она так не могла. Видать, Хозяин дает ей больше воли. Зайчик подошел к краю стола и посмотрел мне прямо в глаза. — Она тебя не сожрала только потому, что ты ей интересен как человек. Пока ты её развлекаешь — ты в безопасности. Но как только ей станет скучно... — он выразительно провел когтем по горлу. — А насчет семьи — они и правда были дома. Она просто отвела тебе глаза, создала морок, чтобы ты сорвался и побежал за ней. Никогда, слышишь, никогда больше не выходи из дома один, если видишь, что в комнатах пусто. Это ловушка «на дурака». Он уселся на стопку моих учебников и тяжело вздохнул. — Спи давай. До рассвета пара часов осталась. При свете дня они бессильны, по крайней мере — так нагло. А утром... утром посмотри в зеркало. Если след от инея не сойдет — значит, ты теперь отмеченный. Лисий любимчик. Даже не знаю, поздравлять тебя или соболезновать. Я откинулся на подушку, но сон не шел. Глаза то и дело косились на окно, за которым медленно бледнело ночное небо. В голове крутились слова Лисы о мечтах, пустые комнаты, сорванные одеяла и ледяное прикосновение к щеке. Минуты тянулись как густая смола. Каждое поскрипывание половиц в старом доме теперь казалось шагами Совушки, а шорох веток по крыше — когтями Алисы. Через двадцать минут такой «пытки» тишиной я понял: если буду и дальше просто лежать, то окончательно сойду с ума от собственных мыслей. — Ну и чего мы лежим, в потолок плюем? — подал голос Зайчик, который теперь устроился на подоконнике, наблюдая за редкими снежинками. — Адреналин из ушей хлещет, на? Я ничего не ответил. Молча откинул одеяло и встал на ледяной пол. Ноги слегка подкашивались, но тело требовало разрядки. Нужно было выгнать этот лисий морок из мышц. Я опустился на пол и начал отжиматься. Раз. Два. Десять. Тридцать. Кровь зашумела в ушах, вытесняя шепот Алисы. Локти пружинили, грудь касалась холодного дерева. На пятидесятом повторении пот начал застилать глаза, а мышцы приятно заныли. — Ого! Да у нас тут намечается Рокки Бальбоа поселкового разлива! — Зайчик спрыгнул на пол и начал прыгать вокруг меня, подбадривая. — Давай, Петров! Сильнее! Быстрее! Готовься к школе, там тебе не стейки кушать, там кулаки важнее будут! Закончив с отжиманиями, я перешел к прессу, а потом — к приседаниям. Игорь на кровати заворочался, что-то невнятно пробурчал про «хлеб», но не проснулся. Тренировка помогала. Страх сменялся тупой, здоровой усталостью. Теперь, если Алиса решит заглянуть снова, она встретит не дрожащего мальчика в очках, а кого-то, кто хотя бы твердо стоит на ногах. Когда я закончил и, тяжело дыша, подошел к зеркалу, за окном уже затеплилась серая полоска рассвета. Первый день нового года вступал в свои права. Я осторожно коснулся щеки — след от инея пропал, оставив лишь легкое покраснение, словно от ожога. — Выжили, — прошептал я своему отражению. — Ну, раз уж потренировался — иди прими душ, ополоснись. Только тихо, — проскрипел Зайчик, усаживаясь на край раковины, когда я прокрался в ванную. — А то Олю разбудишь, она девчонка чуткая. Прибежит, начнет расспрашивать, почему от брата за версту лесом и адреналином несет. Я включил воду, стараясь настроить её на максимально холодную, чтобы окончательно смыть остатки липкого ночного кошмара. Струи воды ударили по плечам, заставляя кожу покрыться мурашками. Пока я мылся, глядя на то, как пар застилает зеркало, вопрос, который сверлил мне мозг, всё-таки сорвался с губ. — Заяц... — шепотом позвал я, перекрывая шум воды. — А че, Алиса реально приглашала тебя поговорить с Хозяином леса? Или она просто... ну, поглумилась над тобой? Зайчик на мгновение затих. Его уши печально повисли, а сам он как-то сжался, став похожим на побитую уличную игрушку. — Приглашала... — эхом отозвался он, и в его голосе не было ни капли привычного ерничанья. — Только у них «поговорить» — это не то же самое, что у людей, Петров. У Хозяина язык костяной, а слова — как хруст веток под сапогом. Алиса хотела, чтобы я... чтобы я покаялся. Чтобы признал, что зря ушел. Мол, «вернись в стаю, Зайчик, Хозяин добрый, он простит». Он издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель. — Ага, простит. Либо в землю закопает, чтобы подснежники лучше росли, либо в такую же Совушку превратит — будешь летать, ухать и картонными крыльями махать, пока рассудок не выветрится. Она меня не просто «заткнула», Антон. Она меня перед выбором поставила: либо я иду к Нему, либо она забирает тебя. Зайчик посмотрел на дверь, за которой просыпался дом. — Я выбрал молчать. Это была сделка. Она дает мне право остаться с тобой, но забирает мой голос на время её «пира». Она хитрая, Плутовка... Она знает, что ты для меня — как якорь. Пока я с тобой, я еще хоть немного помню, каково это — быть человеком. А Хозяин... Хозяин хочет, чтобы мы все забыли свои имена. Я выключил воду и вышел из кабинки, обмотавшись полотенцем. В коридоре послышались первые шаги — кажется, мама уже пошла на кухню ставить чайник. — Всё, Петров, сворачиваем лавочку, — Зайчик мгновенно преобразился, снова натягивая маску наглого советчика. — Морду кирпичом, очки на нос и иди изображай примерного сына и гостеприимного хозяина. И не вздумай пялиться на Катю так, будто ты её заживо похоронил ночью. Веди себя естественно, на! Я вытер запотевшее зеркало рукой. Лицо выглядело бледным, но глаза горели какой-то новой, жесткой решимостью. 1 января началось. Я прокрался на кухню, стараясь не скрипеть половицами. Дом еще дышал глубоким утренним сном, лишь холодильник мерно гудел в углу. Я нащупал выключатель радиоприемника и крутанул ручку на самый минимум. Из динамика просочились тихие, уютные звуки — какая-то старая поппури из новогодних песен и поздравления диктора с наступившим 1990-м годом. — О, кулинарный поединок начался! — Зайчик устроился на подоконнике, зажав лапами уши, чтобы музыка не отвлекала. — Давай, шеф-повар Петров, удиви публику. Только пальцы себе не отрежь, пока о Лисьих лапках мечтаешь. Я тряхнул годовой, отгоняя навязчивое воспоминание о запахе хвои и холодной щеке Алисы. Сейчас не время. Сейчас есть только сковородка, яйца и хлеб. Я достал из холодильника внушительный кусок домашнего сала, оставшегося со вчерашнего, и начал аккуратно нарезать его тонкими ломтиками. Сало зашкварчало на огне, наполняя кухню умопомрачительным ароматом, который в миг выветрил из ноздрей приторный запах лесных ягод. Следом в ход пошли яйца. Я аккуратно разбивал их одно за другим, стараясь, чтобы желтки оставались целыми — как маленькие солнца. Рядом на доске я нарезал вчерашний хлеб на ровные гренки, чтобы обжарить их в оставшемся жире. — Ништяк получается, на... — Бяша возник в дверном проеме так тихо, что я чуть не выронил лопатку. Он стоял заспанный, с растрепанными волосами, щурясь от света. — Тох, ты че, вообще не спал? Запах такой, что у меня желудок гимн Советского Союза запел. — Проснулся? — я улыбнулся другу. — Давай, умывайся и помогай стол накрывать. Скоро все подтянутся. Я чувствовал, как ритмичные действия — нарезка, жарка, сервировка — возвращают мне контроль над реальностью. Радио тихо пело про «Пять минут», а за окном медленно вставало настоящее, светлое солнце, прорезая синеву зимнего утра. Морок Алисы казался теперь просто плохим фильмом, просмотренным на старой кассете. В коридоре послышались легкие шаги и приглушенный смех. — М-м-м, чем это так вкусно пахнет? — это был голос Кати. Немного хриплый со сна, но такой настоящий и теплый, что у меня внутри окончательно всё оттаяло. Я замер с лопаткой в руке, когда Катя переступила порог кухни. Весь мой напускной кулинарный пыл испарился, оставив только немое восхищение. Она была не той безупречной старостой-отличницей, к которой все привыкли в школе. На ней была простая, чуть великоватая фланелевая рубашка в клетку, наброшенная поверх домашней майки, и мягкие трикотажные штаны. Но всё это не имело значения. Я смотрел на её лицо — без капли косметики, чистое, со следами подушки на щеке и заспанными, чуть припухшими глазами, которые щурились от кухонного света. Но самое главное — волосы. Обычно затянутые в тугую, строгую косу, сейчас они рассыпались по плечам непослушным пшеничным каскадом. Несколько прядей запутались, торчали в разные стороны, создавая вокруг её головы какой-то мягкий, золотистый ореол. В этом утреннем беспорядке, в этой абсолютной естественности она казалась мне недосягаемой. Богиня. Просто богиня, спустившаяся с Олимпа в нашу хрущевку, чтобы просто попить чаю. — Тош, ты чего завис? — она слабо улыбнулась, прикрывая рот ладошкой, когда сладко зевнула. — Яичница сейчас в угли превратится. — А? Да, точно... — я судорожно вернулся к сковородке, чувствуя, как уши заливает краской. — У-у-у, Петров... — Зайчик на подоконнике театрально прикрыл глаза лапой. — Слюни подбери, а то в завтрак накапаешь. Видел бы ты себя со стороны. На Лису так не пялился, хотя та хвостом крутила поактивнее. Я проигнорировал ехидство воображаемого друга. Катя подошла ближе, встала рядом, и от неё пахнуло теплом, домашним уютом и чем-то неуловимо цветочным. Этот запах окончательно вытеснил из моей памяти запах ледяного леса. — Тебе помочь? — спросила она, потянувшись к тарелкам. Её рука случайно коснулась моего локтя, и меня будто током ударило. — Нет-нет, отдыхай. Сегодня я за шеф-повара, — я постарался, чтобы голос не дрожал. — Садись, сейчас всё будет готово. Бяша вон уже вилку наточил. Катя тихо рассмеялась, глядя на Бяшу, который уже вовсю уплетал первый бутерброд, и присела на табурет, подтянув под себя ноги. Она выглядела такой уютной и... моей, что на мгновение я забыл обо всём мире за стенами этого дома. Принял, притормаживаем. Давай прочувствуем этот момент. На кухне стало совсем тесно и уютно. Шипение масла, тихий голос диктора по радио, напевающего что-то про «синий-синий иней», и двое твоих друзей, которые сидят за столом, еще не до конца стряхнув с себя остатки снов. Я аккуратно подцепил лопаткой край первой порции глазуньи — края получились идеально хрустящими, золотистыми, а желток внутри дрожал, словно живое золото. Переложив это великолепие на тарелку, я пододвинул её Игорю. — Игорь, а ты сам как? — спросил я, оборачиваясь к нему и прислоняясь к столешнице. — Готовишь чего дома или больше любишь покушать, когда всё готовенькое, хе-хе? Бяша, который до этого сосредоточенно жевал хлеб, на мгновение замер. Он посмотрел на тарелку, потом на меня, и его заспанные глаза заблестели от предвкушения. Он поправил свою вечную шапку, которую, кажется, надел сразу, как только открыл глаза. — Ну ты спросил, на! — Игорь наконец схватил вилку. — Я готовить умею только два блюда: «чай» и «чай с сахаром». Ну, могу еще макароны сварить, если очень прижмет, но они у меня вечно в один большой пельмень слипаются. Мать ругается, говорит, что я только продукты перевожу. Он ткнул вилкой в желток, и тот растекся по тарелке густым соусом. — Так что я, Тох, профессиональный потребитель. Ресторанный критик поселкового масштаба, — он довольно зажмурился, отправляя первый кусок в рот. — М-м-м... Слушай, а ты реально мастер. Если тебя из школы попрут за рисование всяких голых теток, иди в повара, на! Не пропадешь. Катя, сидевшая рядом с ним, тихонько фыркнула, подперев щеку рукой. Она смотрела на нас обоих с такой теплой, ленивой улыбкой, что мне на миг показалось — никакой ночи и не было. — А по Игорю и не скажешь, что он гурман, — подмигнула она мне. — Ест так, будто это последний завтрак на планете. Игорь, ты хоть жуй, а то подавишься, и кто нас будет на санках катать? — Спокойно, Катерина, — пробормотал Бяша с набитым ртом. — Ради такой яичницы я готов на любые риски. Тох, а ты где так наловчился? Мать научила или жизнь заставила, пока предки на работе? Зайчик на подоконнике скучающе зевнул и начал демонстративно вылизывать лапку, поглядывая на Катю. — Да нет, вот сейчас и учусь, хе-хе, — я смущенно повел плечом, перекладывая следующую порцию на тарелку для Кати. — Я за всю жизнь раза два готовил яичницу, и вот второй происходит прямо сейчас. Я улыбнулся им, чувствуя, как от тепла плиты и их присутствия окончательно уходит ночной озноб. — А насчет картин голых дам... — я на мгновение замолк, поймав взгляд Кати. Внутри что-то щелкнуло, страх перед лесом и зверями окончательно отступил, уступив место какой-то хулиганской смелости. Я подмигнул ей, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Мне такое неинтересно. Вон мадама сидит, я только её и буду рисовать. Катя, которая только что собиралась сделать глоток чая, замерла. Чашка так и осталась у её губ. Она явно не ожидала такой прямой атаки. Её глаза широко распахнулись, а по шее и щекам мгновенно разлился густой румянец, становясь даже ярче, чем пшеничный отсвет её волос. — Петров, ты... ты совсем уже! — выдохнула она, пряча лицо за чашкой, но я видел, как она украдкой улыбается. — Рисовальщик нашелся. Ты сначала завтрак доготовь, а то сгорим тут все от твоих талантов. Игорь (Бяша) в это время чуть не подавился куском хлеба. Он громко заржал, хлопая ладонью по столу. — О-о-о! Слышь, Катька, приплыли! — заголосил он, сверкая глазами. — Наш Тоха-то — романтик, на! Муза, портреты, высокие чувства... Слышь, Тох, ты смотри, а то я ревновать начну! Кто меня-то в героическом виде запечатлит, с копьем и на медведе? — Тебя я тоже нарисую, Игорь, — усмехнулся я, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Только вместо копья дам тебе половник, очень уж органично смотришься. Зайчик на подоконнике буквально покатился со смеху, дрыгая задними лапами. — Ну ты выдал, Петров! Прямо в лоб, на! Смотри, как девчонку расплавил, она теперь до вечера заикаться будет. Учись, пока я жив! Катя наконец опустила чашку. Она всё еще была пунцовой, но взгляд её стал мягким-мягким, совсем не таким, как в школе. — Ладно, художник, — тихо сказала она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Если правда нарисуешь... чур, я выбираю, в каком платье. А то знаю я вас, творческих личностей. Она посмотрела на меня так искренне и тепло, что я на секунду забыл, как дышать. — Хей, я не настолько пошлый! — я округлил глаза и состроил самую невинную, ангельскую гримасу, на которую был способен. — И вообще, мне двенадцать лет, я маленький мальчик, ничего такого я никогда не делал! Я сложил руки замочком под подбородком, хлопая ресницами, как Оля, когда она выпрашивает лишнюю конфету. Игорь на заднем плане издал звук, похожий на сдавленное хрюканье. — Ага, маленький он, на... — проворчал Бяша, вытирая рот рукавом. — Маленький, а глазки-то как у кота на сметану светятся! — А вот и для тебя, моя принцесса, — я резко сменил тон на торжественный и, картинно поклонившись, поставил перед Катей тарелку. — Ешь, всё лучшее — тебе! Я демонстративно выложил ей самую аккуратную яичницу с идеально поджаренными гренками, выложив их на тарелке в подобие короны. Катя прыснула в кулак, глядя на моё «представление». Весь её утренний пафос отличницы окончательно разбился о мою дурашливость. Она взяла вилку, всё еще слегка посмеиваясь. — Спасибо, «маленький мальчик», — она сделала акцент на последних словах, и в её глазах заплясали чертики. — Очень галантно. Только смотри, Оля проснется — она тебе припомнит, кто в этом доме на самом деле маленький и кому полагаются лучшие кусочки. Она отрезала кусочек гренки и отправила в рот. Её лицо на миг замерло, а потом она довольно зажмурилась. — М-м-м... Антон, а ведь правда вкусно. Без шуток. У тебя талант — даже обычное сало с яйцами превратить в... — она запнулась, подбирая слово, — в праздник. Зайчик на подоконнике подозрительно притих. Он больше не смеялся. Он сидел, склонив голову набок, и внимательно наблюдал за тем, как солнечный луч из окна касается Катиной щеки. — Смотри-ка, Петров... — тихо, почти без своей обычной издевки, прошептал он. — Рассвет. Настоящий. Видишь, как тени в углах съежились? Алиса сейчас небось в своей норе калачиком свернулась, от света прячется. А тут... тепло, на. Пользуйся моментом, художник. Я присел на край свободного табурета, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Мы сидели втроем на маленькой кухне, радио шептало про «Новый год к нам мчится», и на мгновение мир стал простым и понятным. Никаких зверей, никаких Хозяев Леса. Только запах жареного хлеба и её смех. — Слушай, Тох, — Игорь прервал тишину, отодвигая пустую тарелку. — А планы на сегодня какие? Мы же пойдем на горку, на? Или ты решил весь день у плиты дежурить? — Да, думаю, можно сходить, — ответил я, отправляя в рот первый кусочек своей порции. — С переезда Оля почти не выходила за пределы нашего участка, только в школу и обратно. Ей нужно проветриться, а то совсем заскучает в своих мультиках. Так что как только все проснутся и позавтракают — сразу выдвигаемся. Яичница и правда удалась. Горячий желток приятно обволакивал, а хрустящее сало давало тот самый заряд энергии, который был мне сейчас необходим как воздух после бессонной ночи. Я облокотился на стол, глядя на друзей через легкую дымку пара от чайника. В голове всё еще эхом отдавались слова Алисы о мечтах, и мне вдруг до смерти захотелось услышать что-то настоящее, человеческое. — М-м-м... Игорь, Кать, — я замялся на секунду, — вы, конечно, извините за такой вопрос, но... чего бы вы хотели сделать за этот год? Ну, вообще. О чем мечтаете, если не секрет? Зайчик на подоконнике замер, перестав вылизывать лапу. Его черные глаза-бусинки уставились на моих друзей с не меньшим любопытством, чем мои. Игорь первым нарушил тишину. Он отодвинул пустую тарелку, поправил шапку и как-то непривычно серьезно посмотрел в окно на заснеженный лес. — Че сделать, на?.. — он поскреб затылок. — Ну, во-первых, чтобы предки меньше пилили. А если по-взрослому... Хочу, чтоб мы этой компанией до следующего года дотянули. Чтобы ничего не изменилось, понимаешь? Чтобы так же сидели, ржали. Ну и... — он замялся, — может, мопед старый батин подшаманить, чтоб весной по поселку гонять как человек. Катя слушала его, задумчиво помешивая чай ложечкой. Звон металла о фарфор был единственным звуком в наступившей тишине. Она подняла на меня глаза, и в них не было обычной школьной строгости. — А я... — она прикусила губу. — Я хочу перестать всё время быть «правильной». Знаешь, Антон, иногда так хочется просто сорваться куда-нибудь. Хочу в этом году поехать в большой город, в театр настоящий или в галерею... Посмотреть, как люди живут там, где нет этих вечных сосен и сугробов. И еще... — она посмотрела на меня в упор, — хочу, чтобы этот год был смелым. Чтобы не бояться говорить то, что думаешь. Она на мгновение задержала на мне взгляд, и я почувствовал, как сердце снова пропустило удар. — А ты, Тоха? — Игорь ткнул меня локтем. — Нас спросил, а сам молчишь. Какая у тебя «программа передач» на этот год? Кроме того, чтобы нас портретами завалить? Я ухмыльнулся, не сводя взгляда с Кати. Её слова о «смелости» и желании перестать быть правильной отозвались во мне странным эхом. — Исполнить её желания — это само собой, — вкрадчиво произнёс я, и Катя снова спрятала улыбку за чашкой. — Ну, а если чисто мои... Хотелось бы на рыбалку сходить. Знаешь, Игорь, так, чтобы с ночевкой, костром и комарами размером с кулак. И вообще, поближе познакомиться с поселком, насколько это возможно. Изучить все тропы, все закоулки. Может быть, шалаш построить в лесу — настоящий, крепкий, чтобы там можно было спрятаться от всего мира. Бяша одобрительно кивнул: — Шалаш — это тема, на! У меня есть пара мест на примете, где елки густые, никто не найдет. — Точно! — подхватил я, разогреваясь. — А ещё летом обязательно искупаться в озере или в речке. До синих губ, как в детстве. И грибочки пособирать... для своих новых коронных блюд. Буду вас потчевать лесными деликатесами. При слове «лесными» я на секунду запнулся. Образ Алисы, предлагающей мне ягоды на поляне, на мгновение всплыл перед глазами, но я тут же его подавил. Здесь, на светлой кухне, грибы и ягоды казались просто едой, а не частью колдовского договора. — Грибочки, значит? — подал голос Зайчик, закинув ногу на ногу. — Смотри, Петров, наберешь поганок — никакая смелость Катьке не поможет, когда вы все вместе в больничке с промыванием лежать будете. Повара из тебя пока больше, чем миколога. — Ты главное зови, когда на речку соберешься, — Катя поставила пустую чашку на стол. Её глаза блестели. — Я места знаю, где кувшинки цветут. А грибы... я тебя научу отличать лисички от ложных. А то наготовишь нам тут «праздника». В этот момент из коридора донеслось бодрое топанье маленьких ножек — Оля проснулась. А следом послышался тяжелый шаг отца и негромкий голос мамы. Тихий утренний междусобойчик подходил к концу. — О, дежурный по кухне! — голос папы, вошедшего в дверной проем, был полон удивления. — Антон, ну ты даешь. С Новым годом, молодежь! Я шутливо поклонился отцу, освобождая ему место у плиты, и ловко протиснулся к столу, присаживаясь на свободный край табуретки прямо рядом с Катей — так близко, что чувствовал тепло её плеча. — Ну, привет, мадам, — прошептал я, глядя на неё снизу вверх с самой самоуверенной миной, на которую был способен. — Я тут увидел вас издалека и просто не мог пройти мимо. Разрешите составить вам компанию за этим скромным ужином... то есть завтраком? Катя прыснула, прикрывая лицо ладонью, а её глаза заискрились от смеха. — Петров, ты неисправим, — тихо ответила она, но отодвигаться не стала. — Всего одна ночь в этом доме, а ты уже ведешь себя как хозяин салона в Петербурге. Отец, который в этот момент уже заглядывал в пустую сковородку, хмыкнул, не оборачиваясь: — Смотри, «кавалер», мадам-то твоя сейчас всё доест, и придется тебе по новой к плите вставать. Антон, молодец, запах на весь дом! Накормил гостей — настоящий мужик. В этот момент в кухню ворвалась Оля в своей розовой пижаме с зайчиками. Она с ходу запрыгнула мне на колени, едва не опрокинув мой чай. — Тоша! Тоша! Мы на горку идем? Ты обещал! — она перевела взгляд на Катю. — Катя, привет! А ты пойдешь с нами? Антон сказал, что ты самая быстрая на санках! Катя нежно погладила Олю по голове, и её взгляд стал совсем мягким. — Конечно, пойду, Олечка. Куда ж я вас одних отпущу? А то ваш брат вон уже в художники записался, еще зарисует вас там в сугробе и забудет домой привести. Бяша, доедающий последний кусок гренки, активно закивал: — Пойдем-пойдем, на! Я уже всё разведал, там за школой такую трассу раскатали — кости не соберешь! Зайчик, всё еще сидящий на подоконнике, сложил лапы на груди и недовольно дернул носом. — Ну вот, началось... Семейная идиллия, на. Ты только за Олей приглядывай в оба, Петров. Лес-то рядом. А Алиса — она ведь не только во сне приходить умеет... Я на мгновение крепче прижал к себе сестренку. Слова Зайчика кольнули холодком, но я заставил себя улыбнуться. Мы сейчас здесь, в тепле, среди своих. И я сделаю всё, чтобы этот день остался таким же светлым, как это утро. — Идем-идем, малявка. Собирайся давай, — я легонько подтолкнул Олю к выходу. — Кать, поможешь ей одеться? А то она в три слоя шарфов запутается. Я дождался, пока Катя и Оля уйдут в комнату, и атмосфера на кухне сразу стала тяжелее. Отец, почувствовав перемену в моем голосе, отложил полотенце и внимательно посмотрел на меня. Бяша за столом напрягся, его пальцы начали нервно теребить край скатерти. — Пап, мне надо с тобой поговорить кое о чем важном, — я сделал глубокий вдох. — Игорь, посиди пока тут, это и тебя касается. Я не стал ходить вокруг да около. Говорить правду о друге было тяжело, но смотреть, как он возвращается в тот ад, было еще тяжелее. Я рассказал отцу всё: про то, как дома у Игоря родители уходят в бесконечный «синий» штопор, про холод в их хате, про то, что там порой и хлеба куска не найдешь, не то что праздничного ужина. Пока я говорил, Бяша опустил голову так низко, что козырек его шапки почти касался стола. Ему было стыдно, но я видел, как его плечи мелко дрожали. — Пап, ему там хреново. Реально хреново, — закончил я, глядя отцу прямо в глаза. — Можно Игорь побудет у нас? Хотя бы пока каникулы. Места хватит, мы с ним на одной кровати или на полу перекантуемся. В кухне повисла тишина. Только радио продолжало что-то весело щебетать, создавая дикий контраст с темой разговора. Отец молчал долго. Он перевел взгляд на Игоря, который сидел, сжавшись в комок. — Так вот оно что... — негромко произнес отец. Он подошел к Бяше и тяжело положил руку ему на плечо. — Слышь, герой. Чего ж ты молчал-то? Мы ж не чужие. Бяша шмыгнул носом, но головы не поднял. — Да я... я думал, на... неудобно как-то. Праздники же. — Праздники — они для того и есть, чтобы люди вместе были, — отрезал отец. Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул. — Значит так. Игорь, остаешься у нас. Я с матерью поговорю, она только «за» будет, ты ж её знаешь. А с твоими... — отец нахмурился, — я сам зайду к ним на днях, по-соседски «потолкуем», чтобы не теряли. Зайчик на подоконнике вдруг перестал кривляться. Он серьезно посмотрел на моего отца, а потом на меня. — А ты молодец, Петров. Зубы у тебя не только для того, чтобы стейки у Алисы жевать. Друзей вытаскивать — это по-нашему, по-заячьи. Бяша наконец поднял голову. В его глазах, обычно хитрых и прыгающих, сейчас была такая неприкрытая благодарность, что мне стало не по себе. — Спасибо,... Тоха, ты... — он запнулся, не зная, что сказать, и просто с силой сжал мой локоть. — Ну ты даешь, на. Я хлопнул Игоря по плечу, стараясь перевести всё в шутку, хотя в горле стоял комок от его взгляда. — Ниче, ниче, бурят! — я усмехнулся, встряхнув его за плечо. — Я тебя на ноги поставлю, будешь потом сам смеяться, вспоминая это детство. Будешь важным человеком, на мопеде по поселку рассекать, а про эти холодные макароны и не вспомнишь. Бяша шмыгнул носом, вытер глаза рукавом и криво, но искренне ухмыльнулся: — Ну ты даешь, на... Поставит он. Ты сначала сам на ногах научись стоять, когда мы с горы полетим! Отец только одобрительно крякнул, глядя на нас, и принялся заваривать свежий чай. В этот момент из комнаты выбежала Оля, уже упакованная в свои сто одежек так, что руки торчали в стороны, как у пингвина. За ней вышла Катя, заматывая шарф. — Ну что, спасатели Малибу, вы скоро? — весело спросила Катя, поправляя шапку. — Мы уже упакованы и готовы к покорению ледяных вершин! Я поднялся, чувствуя прилив сил. Странно, но после того, как я помог другу, страх перед ночным лесом стал казаться чем-то далеким и почти неважным. — Идем! — скомандовал я. — Игорь, хватай санки в сенях. Катя, ты за штурмана. Оля, ты — главный пассажир. Я быстро натянул куртку. Пальцы на мгновение коснулись амулета под свитером. Холод кости был всё еще там, напоминая, что лес никуда не делся и он всё видит. Но сейчас, глядя на Катю, на смеющегося Бяшу и прыгающую Олю, я чувствовал, что у меня есть сила, о которой Лиса даже не подозревает. — Ну-ну, Петров... — прошептал Зайчик, запрыгивая мне на плечо, когда я выходил в сени. — На ноги он его поставит. Смотри, чтоб вас обоих сугробом не накрыло. Но настрой мне твой нравится, . Погнали! Мы вывалились на крыльцо. Морозный воздух 1 января ударил в лицо, выбивая из легких остатки сна. Снег слепил глаза, а небо было таким чистым и голубым, что казалось нарисованным.