Часть 9 Новая встреча со старой подругой из леса

Мы высыпали на улицу, и мороз тут же попытался забраться под куртки, но нам было плевать. Воздух был такой колючий и свежий, что хотелось вдыхать его полной грудью, пока голова не закружится. — Чур, я первая на санках! — закричала Оля, переваливаясь по глубокому снегу, как маленький неуклюжий космонавт. Игорь, перекинув веревку от тяжелых деревянных санок через плечо, лихо припустил вперед, разбрасывая снежные вихри. — Размечталась, мелюзга! Сначала догони, на! — крикнул он, оборачиваясь и сверкая своей щербатой улыбкой. — Тоха, Катька, шевелите поршнями, а то все лучшие места займут! Атмосфера была просто бешеная. Мы шли по центральной улице поселка, которая после новогодней ночи выглядела вымершей, но невероятно уютной. Из труб валил белый дым, в окнах кое-где еще мерцали гирлянды, а под ногами скрипело так, будто мы шли по битому фарфору. — Антон, смотри! — Катя подхватила пригоршню пушистого снега и, не дожидаясь моей реакции, запустила снежком мне прямо в плечо. — Что, художник, засмотрелся на пейзажи? Получай! Я едва успел увернуться от второго снаряда. — Ах так?! Ну всё, Катерина, ты сама объявила войну! — я быстро скатал плотный снежок, чувствуя, как пальцы колет от холода, и запустил его в ответ. Мы носились друг за другом вокруг Игоря, который важно тащил санки с хохочущей Олей. Катя бегала удивительно легко, её щеки раскраснелись, а распущенные волосы, которые она так и не заплела до конца, развевались на ветру золотистым облаком. В этот момент я вообще забыл про Алису, про амулет и про странный ночной «пир». Существовал только этот хруст снега, смех друзей и ослепительное солнце. — Глядите, на! — Игорь затормозил у поворота, указывая на высокую насыпь за школьным стадионом. — Вон она, королева всех горок! Там пацаны вчера водой залили, летит так, что шапку сдувает! Горка действительно выглядела внушительно. Длинная, извилистая, она уходила вниз к замерзшему пруду, обрамленному заиндевелыми ивами. — Ого... — Оля даже притихла, глядя на крутой спуск. — Тоша, а мы не разобьемся? Я подошел к ней и поправил ей съехавшую на глаза шапку. — Не бойся, малявка. С тобой же «маленький мальчик» и лучший саночник поселка. Мы первые пойдем, проложим путь. — Так, проверка связи! — я решительно перехватил веревку от санок у Игоря. — Мы с Катей идем первыми. Нужно проверить лед на прочность, а то вдруг там трещины или кочки, на которых можно без зубов остаться. Кать, ты как, готова к испытаниям? Катя посмотрела на крутой обледенелый спуск, потом на меня, и в её глазах азарт победил осторожность. — Готова! Только если мы перевернемся, Петров, я тебя в этом сугробе и закопаю, — она со смехом уселась на санки, поджав ноги. Я примостился сзади, крепко обхватив её за талию, чтобы не вылететь на повороте. От неё пахло морозом и тем самым шампунем, а её волосы щекотали мне лицо. Сердце колотилось уже не от страха, а от близости Кати и предстоящего полета. — Держись крепче! — крикнул я. — Игорь, давай, толкай нас в добрый путь! — Летите, голубки, на! — Игорь с гиканьем уперся руками в спинку санок и с силой толкнул нас вниз. Мир мгновенно превратился в бело-голубое пятно. Ветер ударил в лицо, вышибая слезы, Катя взвизгнула, когда санки подпрыгнули на первой же кочке. Мы неслись вниз с бешеной скоростью, ледяная крошка летела из-под полозьев прямо нам в лица. Катя прижалась спиной ко мне, и я непроизвольно сжал руки крепче. В этот момент не было никакой магии, никаких лесных монстров — только чистая, концентрированная скорость. Санки вылетели на ровную гладь пруда и долго скользили по инерции, пока наконец не зарылись в пушистый сугроб у берега. Мы завалились на бок, утопая в снегу по самые уши. — Живой? — Катя повернулась ко мне, задыхаясь от смеха, с налипшим снегом на ресницах. — Кажется, да! — я выплюнул снег и уставился в небо. — Это было круто! А сверху уже доносился победный вопль Игоря: — Берегись, на! Пропустите профессионалов! Бяша, усевшись позади Оли и крепко держа её за плечи, уже летел вниз. Оля визжала так, что, наверное, в лесу птицы с веток посыпались, но на её лице сияла самая широкая улыбка в мире. Игорь рулил ногами, мастерски обходя опасные места. — Тоша! Катя! Смотрите, как мы быстро! — закричала Оля, когда их санки, описав изящную дугу, замерли в нескольких метрах от нас. Игорь выскочил из снега, отряхивая шапку. — Видали, какой дрифт, на?! Оля, ты как, не испугалась? — Еще! Еще хочу! — Оля прыгала вокруг санок, дергая Игоря за рукав. Мы катались до тех пор, пока штаны не стали колом от налипшего и замерзшего снега, а щеки не начали гореть так, будто по ним прошлись наждачкой. Подниматься в гору было тяжело, но азарт гнал нас вверх снова и снова. Игорь каждый раз придумывал новые «трюки», то пытаясь ехать стоя, то заставляя нас с Катей сцеплять санки в «паровозик». Оля была в полном восторге. Она уже не боялась скорости и каждый раз требовала, чтобы Бяша толкал их как можно сильнее. — Глянь, Тоха, на! — Игорь внезапно замер на вершине холма, вглядываясь в сторону тропинки, ведущей от поселка. — Кажется, наш покой кончился. Конкуренты пожаловали. Я проследил за его взглядом. По заснеженной дороге, размашисто шагая и толкая друг друга плечами, приближались две знакомые фигуры. Спутать их было невозможно: высокий, крепко сбитый Семен Бабурин и вечно мрачный, сощуренный Ромка Пятифан. У Ромки в зубах была зажата спичка, а руки он держал в карманах своей неизменной куртки. — О-па, — протянул я, чувствуя, как беззаботное веселье мгновенно сменяется напряжением. — Легки на помине. Бабурин, завидев нас, издал громкий свист, который эхом разнесся над замерзшим прудом. — Слышь, Пятифан, глянь-ка! — крикнул Семен, указывая на нас рукавицей. — Тут, походу, детский сад на выгуле. Очкарик, бурят и староста. Весь цвет интеллигенции собрался! Ромка остановился у края горки, сплюнул спичку и окинул нас тяжелым взглядом. Его глаза задержались на мне чуть дольше обычного, а потом переместились на Катю. — Здорово, пацаны, — бросил Рома, игнорируя колкость Бабурина. — Че, Петров, не боишься сестру в такие места водить? Тут, говорят, заносы опасные. Можно и не выгрести. — Мы как-нибудь сами разберемся, Ром, — ответил я, делая шаг вперед и прикрывая собой Олю. — Горка общая, места всем хватит. — Места-то хватит, на! — подал голос Игорь, выходя вперед рядом со мной. Он всё еще тяжело дышал после подъема, но в его позе не было и тени вчерашнего страха. — Только смотрите, не мешайте малявке кататься, а то быстро лед под собой проломите. Семен Бабурин заржал, подходя ближе и нависая над Бяшей: — Ты че, бурят, дерзкий такой стал? Праздников переел или Петров тебе смелости в чай подмешал? Катя подошла ко мне и положила руку на плечо, её взгляд стал холодным и строгим — включился режим «старосты». — Бабурин, Пятифан, если пришли кататься — катайтесь. Если пришли хамить — идите обратно в поселок. У нас тут праздник, не портите воздух. Ромка прищурился, глядя на Катю, но в драку лезть не спешил. Он вытащил из кармана новую спичку, задумчиво повертел её в пальцах и перевёл взгляд на Игоря. Видно было, что присутствие девчонок и мелкой Оли его немного сдерживает, но привычка «держать район» никуда не делась. — Слышь, Бяша, — Рома проигнорировал Катин выпад и кивнул другу, — ты куда вчера свалил-то? Я тебя полвечера прождал у магазина, думал, посидим по-человечески, пивка глотнем, Новый год всё-таки. А ты как сквозь землю провалился. Игорь замялся. Он покосился на моего отца, который остался дома, потом на меня. Ему явно не хотелось при всех, а особенно при Кате и Оле, обсуждать «пивко» и свои похождения, но и перед Ромкой пасовать было нельзя. — Да я это... — Игорь поправил шапку, — у Петровых заночевал, на. Дела были важные, семейные. Не до пива было, Ром. Бабурин за спиной Пятифана издевательски хмыкнул: — Слышь, Ромыч, наш бурят-то совсем одомашнился. Скоро вон, с Олей в куклы играть начнет или крестиком вышивать. Петров его под крыло взял, походу. Ромка медленно перевел взгляд на меня. В его глазах читалось странное выражение — не то злость, не то какое-то кривое уважение, смешанное с ревностью. Он явно не ожидал, что мы с Бяшей так сдружимся. — И как оно, Петров? — Рома усмехнулся, сделав шаг в мою сторону. — Тяжело быть мамочкой для всего поселка? Сначала сестру пасешь, теперь вот Игоря приютил. Смотри, пупок развяжется всех спасать. Я почувствовал, как внутри закипает спокойная уверенность. Вчерашний лес научил меня, что настоящие звери выглядят иначе, а Ромка — он просто пацан, который пытается казаться круче, чем есть. — Всем места хватит, Ром, — спокойно ответил я. — А Игорь у нас на все каникулы остается. Так что если хочешь его увидеть — заходи в гости. Только без пива, у нас культурная программа. Ромка замер. Бабурин уже открыл рот, чтобы выдать очередную гадость, но Пятифан поднял руку, призывая его к тишине. Он посмотрел на санки, на веселую Олю, потом на раскрасневшуюся Катю. — Культурная программа, значит... — Рома вдруг коротко и отрывисто хохотнул. — Ладно, интеллигенция. Живите пока. Бяша, завтра загляну к вам, проверим твою «культурную программу». Он повернулся к Бабурину и кивнул на горку: — Че стоишь, Сёма? Давай, покажи этим городским, как настоящие кабаны летают! Бабурин, обрадованный тем, что можно не базарить, а действовать, с разбегу прыгнул на свою ледянку, подняв тучу снежной пыли. Я дождался, пока Бабурин с грохотом и уханьем улетит вниз по склону, и Ромка отойдет чуть в сторону, прикуривая очередную спичку. Напряжение немного спало, хотя Пятифан всё равно поглядывал в нашу сторону, как коршун на цыплят. Я наклонился к Игорю и вполголоса спросил, стараясь, чтобы Катя и Оля не услышали: — Слышь, Игорь, а Семен-то чего? Чет и не злой на меня совсем, на удивление. Я думал, за тот удар в пах он мне сегодня хоть какую хуйню скажет или вообще сразу в сугроб мордой воткнет. Игорь покосился на Ромку, потом на удаляющуюся спину Бабурина, и его лицо расплылось в хитрой ухмылке. — Ты че, Тох, на! — прошептал он, прикрывая рот ладонью. — Семен — он же как медведь: силы много, а в голове опилки. Он такие вещи быстро забывает, если ему Ромка не напоминает. А Ромыч, походу, запретил ему тебя трогать. — С чего бы это? — я недоверчиво приподнял бровь. — Ну так ты же теперь не просто «очкарик», ты теперь «Петров, который не зассал», на! — Бяша подмигнул мне. — В нашем поселке это котируется. Да и вообще, Семену сейчас не до мести. Он вчера, говорят, у елки так наплясался, что до сих пор ноги заплетаются. Ему сейчас главное — перед Ромкой не опозориться и с горки не вылететь. Так что за пах не переживай, на, он уже, видать, отболел. Игорь поправил шапку и громко добавил, уже специально для всех: — Ладно, хорош лясы точить! Оля, садись в санки, сейчас мы этих «кабанов» обгоним! Зайчик, который всё это время сидел на краю моей памяти тише воды ниже травы, вдруг подал голос в моей голове: — Зря расслабляешься, Петров. Семен, может, и забыл, но Пятифан — он как волк. Он не забывает, он просто ждет, когда ты повернешься спиной. Смотри, как он на Катьку косится. Ему твоя «благотворительность» с Бяшей поперек горла встала. Я проигнорировал Зайчика. Сейчас не хотелось думать о плохом. Ромка стоял на вершине, Семен кувыркался внизу, а рядом со мной была Катя, которая, кажется, оценила мой спокойный тон в разговоре с хулиганами. — Антон, — Катя подошла совсем близко, поправляя мне воротник куртки, — ты молодец. Я думала, сейчас опять начнется... ну, как в школе. Я нахмурился, услышав слова Кати. "Как в школе?" — это про что она? Я же только недавно здесь. — А чего как в школе? — спросил я, пытаясь поймать её взгляд. — Я-то с вашим классом по грибы ещё не ходил, хе-хе. Откуда мне знать, как там у вас бывает? Катя слабо улыбнулась, но её глаза на миг потускнели, словно она вспомнила что-то неприятное. Она бросила быстрый взгляд на Ромку, который всё ещё стоял наверху горки, наблюдая за нами, а потом чуть слышно вздохнула. — Рома... Он всегда был таким. С ним лучше не связываться, Антон, — начала она, её голос стал тише, почти шепотом. — Знаешь, у него отец... Он с Афгана вернулся. Без обеих рук. На войне потерял. Я невольно повернул голову, снова взглянув на Пятифана. Теперь его угрюмое лицо казалось мне совсем по-другому. Без рук... Как же это? — И он... после этого совсем сник. Говорят, на наркоту подсел, — Катя опустила глаза, уставившись на свои ботинки, присыпанные снегом. — Ну, в смысле, еще до того, как Рома стал таким, отец его начал колоться. Совсем плохой стал, говорят. Ромка сам за ним ухаживал, пытался на работу его устроить, но кто его возьмет... А потом и сам начал срываться. Он злой стал, потому что ему самому тяжело, наверное. В её словах не было осуждения, только тихая грусть. Я вспомнил Игоря, его пьяных родителей, холод в доме. И Ромка, отец которого вернулся с войны калекой и подсел на наркоту… Поселок, который казался таким тихим, вдруг открывался мне с совсем другой стороны. Здесь у каждого была своя боль, свои демоны. В этот момент Ромка, словно почувствовав, что о нём говорят, резко оттолкнулся от края горки. Он не стал усаживаться на санки, как Бабурин. Он просто спрыгнул на ледянку, чуть пригнулся и, оттолкнувшись ногами, полетел вниз. Его лицо было непроницаемым, движения резкими и точными. Он не визжал, как Оля, и не хохотал, как Игорь. Он просто летел, рассекая воздух, словно убегая от чего-то невидимого, но очень страшного. Его санки, оставляя за собой ровные борозды на льду, скользнули по пруду и остановились чуть дальше, чем наши. Рома тут же вскочил на ноги, даже не отряхиваясь, и, не оглядываясь на нас, направился в сторону опушки леса. Там, где заснеженные ивы склонялись к замерзшей воде, чернела узкая тропинка. Я проводил его взглядом. Куда так быстро направлялся Пятифан? Неужели у него тоже есть свои дела в этом лесу? Или он просто уходил от нас, от этих детских игр и праздничного шума? Зайчик тихонько шевельнулся у меня на плече, будто прочитав мои мысли. — Вот в правильном направлении мыслишь, Петров, на. — Голос его был непривычно серьёзен. — Чего, думаешь, он несёт? И с кем, интересно, он там встречается? Я посмотрел на Катю. Её лицо было задумчивым. Она тоже смотрела на удаляющуюся фигуру Ромки. Я провожал взглядом удаляющуюся фигуру Пятифана, гадая, что заставило его так резко сорваться с места. Но стоило мне присмотреться к кромке леса, куда вела тропинка, как я замер. Из-под нависших, отяжелевших от снега еловых лап вышла девочка. Даже издалека она казалась какой-то необычайно хрупкой на фоне могучих черных стволов. На ней была светлая шубка и меховая шапка, из-под которой выбивались темные пряди. В руках она несла футляр — скрипка. В этом суровом таёжном поселке, среди сугробов и гогочущих пацанов, она выглядела как пришелец из другого мира. Утонченная, спокойная, нездешняя. Полина. Имя само всплыло в сознании, хотя в этой жизни я еще не успел с ней познакомиться. Я завороженно смотрел, как она идет по протоптанной дорожке, аккуратно обходя глубокие заносы. — А-а-а, ну всё понятно, на... — Игорь, стоявший рядом, проследил за моим взглядом и ехидно прищурился. — Гляди, Петров, принцесса скрипичная пожаловала. Морозова. Ромка её за версту чует, как гончая лису. Так вот почему он так припустил. Ромка заметил её еще с вершины горки. Его угрюмость как рукой сняло, вернее, она трансформировалась в это его странное, звериное стремление защищать или обладать. Он шел к ней навстречу размашистым шагом, уже не оборачиваясь на нас, словно мы перестали существовать в ту секунду, когда Полина вышла из леса. — Она из школы возвращается, — тихо пояснила Катя, и в её голосе мне послышалась едва уловимая нотка... чего-то среднего между сочувствием и раздражением. — Каждое утро занимается, даже на каникулах. Прилежная. Я смотрел, как две фигуры сближаются на белом поле пруда. Грубый, резкий Пятифан и тонкая, как струна, Полина. Контраст был почти болезненным. — Опачки, Петров... — Зайчик на плече заерзал, щекоча мне шею своим воображаемым мехом. — Смотри-ка, конкуренция намечается. У Ромки-то глаз наметанный. А ты чего замер? Слюни не пускай, а то на таком морозе в ледышки превратятся. Неужто скрипачка тебе интереснее нашей «мадамы» с косой? Я ничего не ответил. В груди шевельнулось странное чувство — предчувствие чего-то неизбежного. В той, прошлой-будущей жизни, Полина играла важную роль. И сейчас, видя её здесь, на фоне холодного леса, я кожей почувствовал, как нити судьбы начинают запутываться в тугой узел. Ромка уже подошел к ней. Я видел, как он что-то сказал, попытался забрать у неё футляр, чтобы помочь донести, но Полина лишь покачала головой, не сбавляя шага. Они продолжали идти в сторону поселка, и Ромка, словно верный пес, вышагивал рядом, то и дело заглядывая ей в лицо. — Тоша, — Оля дернула меня за край куртки, отвлекая от созерцания. — А почему та девочка не катается? Ей разве не весело? — У неё дела, Оль, — рассеянно ответил я, всё ещё не сводя глаз с удаляющейся пары. — Очень важные дела. Я почувствовал, как во мне снова просыпается тот самый озорной дух, который помог этим утром на кухне. Притянув Катю к себе за плечо, я почувствовал, как её пуховик забавно зашуршал под моей рукой. Она была такой теплой и настоящей здесь, в этом снежном хаосе. — Кать, а ты сильно будешь меня ревновать, если я ту незнакомку... как ты, Игорь, сказал? Морозовка? Мороза? — я специально исковеркал фамилию, глядя на Катю с самой наглой ухмылкой, на которую был способен. — Морозова! — тут же поправил меня бурят, сплюнув в снег. — Полина Морозова, на. Ты хоть фамилии-то запоминай, художник, а то нарисуешь не ту, и Ромка тебе мольберт об голову в щепки разнесет. Катя от моего жеста на мгновение замерла, а потом картинно фыркнула, хотя я видел, как её щеки, и без того алые от мороза, вспыхнули ещё ярче. Она не попыталась отстраниться, наоборот, как-то уютно привалилась к моему боку, хоть и старалась выглядеть строгой. — Ревновать? Тебя, Петров? — она вскинула подбородок, глядя на удаляющиеся по снегу фигуры Полины и Ромки. — Слишком много чести. Иди, знакомься, если не боишься, что Пятифан тебя прямо в этом сугробе на запчасти разберет. Полина девочка вежливая, она тебе даже «спасибо» скажет, когда Рома тебя в ледянку закатает. Но за этой напускной колкостью я почувствовал, как она невольно крепче прижалась к моему плечу. Её пальцы в вязаной варежке на мгновение сжали мой рукав. — Ой, Петров, на тонком льду танцуешь, на... — подал голос Зайчик, который, кажется, получал от этой сцены истинное удовольствие. — Одна под боком греет, на вторую глаз косишь. Смотри, запутаешься в своих музах — ни одной не останется. Хотя... реакция «мадамы» тебе явно нравится, да? Ромка в это время на пруду уже вовсю жестикулировал перед Полиной. Было видно, что он пытается её рассмешить или хотя бы заставить остановиться, но скрипачка продолжала свой путь с достоинством королевы, лишь изредка кивая ему. — Да ладно тебе, Кать, я же пошутил, — я чуть сильнее сжал её плечо, чувствуя невероятное спокойствие. — Куда я от вас с Бяшей денусь? Вы же моя банда. — Банда, на! — подтвердил Игорь, поправляя съехавшую на затылок шапку. — Только банда сейчас замерзнет напрочь, если стоять будет. Оля вон уже сосульки носом ловит. Оля и правда стояла рядом, переводя взгляд с меня на Катю, и в её глазах читалось крайнее любопытство пополам с непониманием наших взрослых «игр». «Ой, не драматизируй, ушастый, — мысленно отозвался я Зайчику, не скрывая самодовольной ухмылки. — Поля, конечно, классная, спору нет... Но ты глянь, какая красота прямо сейчас подле нас! Да еще и с характером, ух-х!» Я еще раз легонько сжал плечо Кати, прежде чем отпустить её. В голове созрел дерзкий план. Если в этой итерации я хочу выжить и изменить судьбу, мне нужно налаживать связи сейчас, пока Ромка еще не считает меня заклятым врагом. Оставив Катю в легком недоумении, я решительно зашагал по хрустящему насту вслед за парочкой. Сзади послышался приглушенный вдох Кати и тихий возглас Бяши: — Ты че задумал, Тоха, на?! Смерти ищешь? Но я не обернулся. — Хей, Ром! — мой голос звонко разнесся над замерзшим прудом. Пятифан и Полина остановились. Ромка медленно обернулся, и я почти физически почувствовал, как от него полыхнуло холодом. Его кулаки в карманах куртки явно сжались. Полина же повернулась с мягким любопытством, прижимая футляр к груди. Я подошел вплотную, не давая Роме вставить ни слова, и обезоруживающе улыбнулся «незнакомке». — Хех, Ром, познакомишь с мадемуазель? — я перевел взгляд на Полину, стараясь, чтобы он был открытым и дружелюбным. — Я Антон Петров. Вот, недавно переехал с семьей, осваиваюсь в ваших краях. У Ромки на челюсти заходил желвак. Он выглядел так, будто решал: ударить меня прямо сейчас или сначала дослушать, какую еще наглость я выдам. — Ты че, Петров, берега попутал? — процедил он, делая полшага вперед, загораживая Полину собой. — Шел бы ты... к своей старосте. Она тебя там уже, небось, потеряла. Но Полина, вопреки ожиданиям Ромки, не испугалась. Она чуть подалась в сторону из-за его широкой спины, рассматривая меня своими внимательными темными глазами. В её взгляде не было той настороженности, с которой меня встретил поселок. Скорее — вежливый интерес к новому человеку. — Приятно познакомиться, Антон, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Я Полина. Морозова. Рома, не рычи, человек просто поздоровался. Ромка обернулся к ней, и его лицо мгновенно сменило гнев на какое-то нелепое замешательство. Он выглядел как цепной пес, которого хозяйка только что шлепнула по носу. — Да я че... я ничего, — буркнул он, снова свирепо глянув на меня. — Просто тут, это... лес рядом. Нечего всяким городским тут крутиться. Я почувствовал, как Зайчик на плече буквально задыхается от беззвучного смеха. — Ну ты камикадзе! — шепнул он. — Гляди, как у Пятифана крышу сносит. Еще одно слово — и он тебя в эту скрипку упакует. Я широко улыбнулся, глядя в ошалевшие глаза Ромки. Риск был запредельный, но адреналин, смешанный с морозным воздухом, пьянил лучше любого вина. — Ром, ну ты чего? — я весело подмигнул ему, игнорируя обещание расправы в его взгляде. — Хей, Полина, не желаете ли прокатиться вместе с нами на санках? Обещаю, весело будет очень! Я сделал паузу, видя, как Пятифан набирает в груди воздух для очередной тирады, и нанёс «добивающий» удар: — Заодно поговорите с Ромой о музыке. Он мне о вас столько говорил, что уши скоро завянут, честное слово! И прежде чем Ромка успел осознать масштаб моей лжи (ведь он мне о ней и слова не сказал), я с размаху хлопнул его ладонью по спине. Звук получился звонкий, Рома даже качнулся вперед от неожиданности, а его лицо за долю секунды сменило пять оттенков красного — от ярости до дикого смущения. — Ты... ты че несешь, Петров?! — выдавил он, заикаясь. — Какая музыка?! Я... я это... Я громко рассмеялся, чувствуя, как Игорь и Катя на вершине горки замерли, ожидая, что меня сейчас начнут убивать. Полина замерла, прижав футляр со скрипкой крепче. Она перевела взгляд с меня на пунцового Ромку, и в её глазах промелькнуло сомнение. Она явно была озадачена моим напором. — На санках? — переспросила она, и в её голосе послышалась легкая прохлада. — Спасибо за приглашение, Антон, это очень мило... Но я не думаю, что это хорошая идея. У меня скрипка, инструмент очень хрупкий, он не терпит тряски и мороза. Да и... — она бросила быстрый взгляд на Рому, который стоял как громом пораженный, — мне нужно домой. Дедушка ждет к обеду. Она сделала небольшой шаг назад, явно «ломаясь» и не решаясь влиться в нашу шумную компанию. — К тому же, я не очень люблю такие... шумные развлечения, — добавила она, чуть склонив голову набок. — Рома, ты правда говорил ему про музыку? Пятифан издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на хрип раненого вепря. Он смотрел на меня так, будто выбирал, какой именно сук в этом лесу лучше всего подойдет для моей экзекуции. — Ну ты и сказочник, Петров! — Зайчик на плече буквально задыхался от хохота. — Ромка и музыка! Ты бы еще сказал, что он по ночам балетные па разучивает. Гляди, девчонка-то засомневалась. Она теперь Ромку замучает вопросами о Бахе, а он только про бах-бах в челюсть знает! Катя, наблюдавшая за этой сценой издалека, скрестила руки на груди. Я чувствовал её взгляд даже спиной — там явно назревал еще один разговор. Я притянул Ромку к себе, по-хозяйски обнимая его за плечи. Пятифан от такой наглости буквально одеревенел — он замер, как вкопанный, не в силах решить: то ли сбросить мою руку и приложить меня об колено, то ли провалиться сквозь лед от стыда перед Полиной. — Да он у нас тут прям душу изливал! — продолжал я, не сбавляя оборотов и сияя самой честной улыбкой. — Рассказывал, как любит джаз и блюз, представляешь? Я-то всё-таки больше считаю, что будущее за техно и электронщиной, но может быть, ты сможешь объяснить этому дураку, что у всех разные взгляды на прекрасное? Ромка издал какой-то сдавленный звук, похожий на свист закипающего чайника. Он покосился на Полину, которая теперь смотрела на него с абсолютно нескрываемым изумлением. — Джаз?.. — переспросила она, и в её голосе прорезались забавные нотки интереса. — Рома, ты серьезно? Я и не знала, что ты... интересуешься такими сложными направлениями. — Я... это... ну... — Рома беспомощно заворочал головой, его уши стали цвета спелой свеклы. — Да я так, Петров присочинил малость... — Ой, не скромничай! — я дружески встряхнул его. — Ну давай, Полин. Дедушка, я уверен... Твой дедушка будет только рад, что внучка всесторонне просвещается, хе-хе. Мы аккуратно. Скрипку вон Бяше отдадим, он её как зеницу ока беречь будет. А если Ромка тебя уронит — я его лично в сугроб закопаю. Полина закусила губу, глядя на нас. С одной стороны — строгие правила и дедушка, с другой — совершенно безумный Петров, обнимающий пунцового Пятифана, и перспектива увидеть Ромку, рассуждающего о «блюзе». — Ну, если только один раз... — она всё ещё «ломалась», поправляя футляр. — И если Рома гарантирует, что со скрипкой ничего не случится. Ромка, внезапно осознав, что у него появился шанс провести с ней лишние полчаса вместо того, чтобы просто проводить до калитки, резко выпрямился. — Клянусь! — рявкнул он, вырываясь из моих объятий и делая шаг к Полине. — Если хоть волосок со смычка упадет — я Семена вместо санок запущу! Бяша! Сюда дуй, живо! Игорь, видя, что драка отменяется, а намечается какой-то небывалый аттракцион, припустил к нам. — Бегу, на! — закричал он, сияя щербатой улыбкой. — Полина, давай инструмент, я его в снег не положу, в руках держать буду, как знамя! Катя на вершине горки медленно опустила руки. Она видела всю эту сцену и теперь, кажется, была в полнейшем замешательстве. С одной стороны — я только что провернул невозможный дипломатический маневр, с другой — я притащил в нашу компанию «конкурентку». — Петров, ты — черт, — прошептал Зайчик, заходясь в экстазе. — Ты Ромку в джазмены записал! Теперь ему придется либо пластинки Армстронга искать, либо тебе язык укорачивать. Но девчонку ты зацепил. Смотри, Катька-то уже снежки лепит... по-моему, целит тебе в затылок. Я подхватил Катю под талию, не давая ей опомниться, и с легким усилием крутанул вокруг себя. Снег взметнулся вокруг нас белым вихрем, а её шарф хлестнул меня по лицу, но я только крепче прижал её к себе. Перед всеми — перед вытаращившимся Бабуриным, перед опешившим Ромкой и замершей Полиной — я звонко поцеловал Катю в раскрасневшуюся щеку. — Кать, у нас пополнение! — объявил я, ставя её на ноги, но не выпуская из объятий. — Теперь вот вместо двоих детей нужно следить за четырьмя. Ну, как думаешь, справимся? — я шутливо указал кивком на Ромку, который всё ещё стоял с багровыми ушами, и на притихшую Полю. Катя на мгновение онемела. Её глаза стали круглыми, как советские пятаки, а рот забавно приоткрылся. Она явно не ожидала такой публичной «выходки». Но мой напор и эта дурацкая уверенность сделали своё дело — она не оттолкнула меня, а только фыркнула, пытаясь поправить сбитую набок шапку, хотя в её взгляде уже плясали смешинки. — Петров, ты точно чокнутый, — прошептала она так, чтобы слышал только я, но тут же обернулась к остальным, принимая на себя роль «старшей». — Ну, раз уж у нас тут детский сад открылся... Бяша, если ты хоть раз чихнешь в сторону скрипки — будешь неделю дежурить по столовой! Рома, бери вторые санки. Полина, садись аккуратно, за ним как за каменной стеной будешь. Бяша вытянулся в струнку, прижимая футляр к груди, как священную реликвию. — Есть, товарищ командир, на! Доставлю в лучшем виде! Ромка, всё ещё переваривая информацию о своём внезапном увлечении джазом, молча подошел к большим деревянным санкам. Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас впрячься в них вместо лошади и утащить Полину на край света, лишь бы никто не напоминал ему про блюз. — Садись, — коротко бросил он Полине, протягивая руку. Его голос немного дрогнул, но он тут же придал лицу привычное суровое выражение. — Я рулить буду. Не бойся. Полина, всё ещё немного «ломаясь», аккуратно присела на санки, придерживая края светлой шубки. Она посмотрела на нас с Катей, и на её губах заиграла странная, понимающая улыбка. — Катя, у тебя очень... энергичный друг, — мягко заметила она. — Энергичный — не то слово, — Катя выразительно посмотрела на меня, а потом незаметно для остальных легонько ущипнула меня за бок. — Он у нас сказочник со стажем. Ладно, «дети», строимся в колонну! — Ну ты и жук, Петров, на! — Зайчик на моём плече просто заходился в восторге, хлопая лапками. — Заклеймил территорию, всех помирил, да ещё и Катьку прилюдно «застолбил». У Ромки сейчас короткое замыкание случится — он хочет тебя и убить, и поблагодарить одновременно. Погнали, пока он не передумал! Мы выстроились на самом краю крутого склона. Впереди — Ромка с Полиной, за ними — Бяша, бережно обнимающий скрипку, а мы с Катей и Олей замыкали нашу странную кавалькаду. — На счет три! — закричал я. — Раз! Два... ТРИ! Мир взорвался свистом ветра и колючими искрами снега. Ромка, решив показать Полине, что такое настоящий драйв, заложил такой вираж, что его санки пошли юзом, взметая целую стену ледяной крошки. Бяша, летевший следом и одной рукой судорожно прижимавший скрипку к груди, попытался увернуться, но на такой скорости маневренность у него была как у утюга. — Тормози, на-а-а! — заорал Игорь, теряя управление. Я чувствовал, как Катя сзади вцепилась в мои плечи, а Оля, сидевшая впереди, звонко и радостно визжала. Мы неслись прямо в «хвост» Бяше. В какой-то момент всё смешалось: мелькание рыжих волос Кати, расширенные от ужаса и восторга глаза Полины и черная куртка Пятифана. Санки Ромки подпрыгнули на скрытой под снегом кочке, их подбросило, и они, заваливаясь на бок, протаранили сугроб. Секундой позже в эту же кучу влетел Бяша, а следом, не успев даже нажать на тормоза, приземлились и мы. Глухой хлопок, облако снежной пыли, которое накрыло нас с головой, и внезапная тишина, нарушаемая только приглушенным сопением. Первым из сугроба показался меховой хвост шапки Бяши. — Скрипка... скрипка цела, на?! — прохрипел он, вылезая из снега и первым делом осматривая футляр. — Цела! Чудо, на! Я почувствовал, что лежу на чем-то мягком. Оказалось — на Кате, которая впечаталась в сугроб спиной, а сверху на нас еще и Ромка умудрился завалиться одной ногой. — Петров, ты... ты тяжелый! — пропыхтела Катя, пытаясь выплюнуть снег и одновременно смеясь. Я перекатился на бок и увидел Полину. Она сидела прямо в центре этого снежного побоища, её светлая шубка была полностью белой, а шапка съехала на самый нос. Ромка, весь в снегу, как снеговик-переросток, замер рядом с ней, боясь пошевелиться. — Полин... ты это... живая? — осторожно спросил Пятифан, протягивая к ней руку и тут же отдергивая её, будто боясь испачкать снегом. Полина медленно поправила шапку, посмотрела на Ромку, потом на нас с Катей, которые барахтались в сугробе рядом, и вдруг... звонко, по-девичьи заливисто рассмеялась. Этот смех был таким чистым и искренним, что напряжение, копившееся всё утро, лопнуло как мыльный пузырь. — Живая, Рома, — отсмеявшись, ответила она, принимая его руку. — Но дедушка точно решит, что я попала в метель. Мы все сидели в одном огромном сугробе — городские, деревенские, хулиганы и отличники. Границы стерлись. Ромка, отряхивая Полину, даже не заметил, как начал улыбаться — не хищно, а как-то по-доброму. — Ну, Петров, натворил ты дел... — Зайчик, заваленный снегом на моем плече, сердито отряхивался. — Посмотри на них. Идиллия. Только помни: лес всё видел. И Алиса такие шумные компании не очень жалует. Но за Ромку с джазом — отдельный респект. Я протянул руку Кате, помогая ей подняться, и на мгновение задержал её ладонь в своей. Она посмотрела на меня — тепло, без капли той утренней строгости. — Ну что, «отец четверых детей», — улыбнулась она. — Все целы? — Вы покатайтесь еще, голубки! — я весело прикрикнул, отряхивая снег с колен и хитро подмигивая Ромке, который всё еще не знал, куда деть руки рядом с Полиной. — А нам с вашей «мамой» нужно немного уединиться. Катя охнула, не успев даже возразить, как я шагнул к ней. — Оля! — я обернулся к сестренке, которая с любопытством наблюдала за нами. — Следи тут за всеми, чтобы никто не набедокурил. Будь хорошей «старшей сестрой» для этих карапузов, хе-хе. — Я справлюсь, Тоша! — Оля важно выпятила грудь и пригрозила пальцем Бяше, который тут же скорчил ей смешную рожу. Я не дал Кате вставить ни слова возмущения — просто подхватил её на руки. Она оказалась удивительно легкой, несмотря на тяжелое зимнее пальто. Она коротко вскрикнула, инстинктивно обхватив меня за шею, а её лицо в ту же секунду стало цвета спелой рябины. — Петров! Сдурел?! Поставь сейчас же, все смотрят! — зашипела она, но в её голосе слышался скорее восторг, чем настоящий гнев. — Пусть смотрят, — усмехнулся я, поудобнее перехватывая её и направляясь прочь от шумной горки, в сторону заснеженных ив, где было потише. Сзади донесся свист Пятифана и бодрое «Даешь, на!» от Бяши. Полина лишь прикрыла рот варежкой, провожая нас понимающим взглядом. Я нес её, пока голоса ребят не превратились в неясный гул. У берега пруда, под защитой старой раскидистой ивы, я наконец опустил её на поваленное, присыпанное снегом бревно. Здесь было тихо, только ветер изредка шуршал сухими ветками, да где-то в глубине леса ухнула зимняя птица. Я присел рядом, тяжело дыша — всё-таки марш-бросок с «ношей» по сугробам дался не так просто. — Совсем страх потерял, — Катя поправила растрепавшуюся косу, но тут же мягко прислонилась своим плечом к моему. — Перед Ромкой, перед Полиной... Ты хоть понимаешь, что завтра об этом весь поселок гудеть будет? Что «городской» старосту на руках носит? — Пусть гудят, — я откинулся назад, глядя в высокое зимнее небо. — Мне всё равно. Главное, что сейчас мы тут. Без драм, без джаза и без лишних глаз. Катя помолчала, глядя на замерзший пруд. Её дыхание вырывалось маленькими облачками пара. — Спасибо, Антон, — тихо произнесла она, и её рука в теплой варежке накрыла мою ладонь. — За Игоря... и за то, что пригласил меня на новый год. Мне правда нужно было просто... подышать. Я почувствовал, как амулет под одеждой на мгновение кольнул холодом, напоминая о лесе, который стоял стеной всего в паре сотен метров. Но тепло Кати было сильнее. — Уютно устроились... — раздался тихий, почти неразличимый шепот Зайчика. Он сидел на ветке ивы прямо над нами, свесив лапки. — Наслаждайся, Петров. Пока тишина. Пока лес спит... или делает вид, что спит. Мы сидели в тишине, нарушаемой только далёкими криками с горки и едва слышным рокотом тайги. Морозный воздух обжигал лёгкие, но рядом с Катей холод казался не таким уж и колючим. Она долго молчала, рисуя носком сапога узоры на снегу, а потом вдруг повернулась ко мне. Её взгляд стал серьёзным, пытливым. — Антон... — она замялась, подбирая слова. — Я всё хотела спросить. Вы ведь из Москвы приехали. Такой контраст... большой город, возможности. Почему вдруг сюда? В эту глушь, в старый бабушкин дом? Неужели отцу просто захотелось «тихой жизни»? Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Воспоминания о тех последних днях в Москве — телефонные звонки в три часа ночи, бледное лицо матери и вечно напряжённая спина отца — коснулись сознания липким страхом. Я не хотел тащить этот мусор сюда, в наш чистый зимний день. — Да так... — я неопределённо пожал плечами, глядя на заиндевевшие ветки ивы. — Решили сменить обстановку. Знаешь, суета, пробки, вечная спешка. Устали все. Катя не отводила взгляда. Она видела, как я помрачнел, как непроизвольно сжались мои пальцы на коленях. — Не ври мне, Петров, — мягко, но твёрдо сказала она. — Люди не бросают всё и не едут на край света за «тишиной» в середине учебного года. Что-то случилось, да? Я вздохнул, понимая, что в этом посёлке, где тайны имеют свойство вылезать наружу самым уродливым образом, лучше быть честным хотя бы с ней. — Ладно, — я сдался, потирая переносицу. — Всё немного... сложнее. Мой отец работал бухгалтером в одной «фирме». Знаешь, в наше время у таких фирм бывают очень специфические владельцы. В какой-то момент цифры не сошлись не по его вине, но крайним решили сделать его. Его заказали, Кать. Буквально. Я замолчал, ожидая её реакции. Катя слушала, не перебивая, её глаза расширились. — Нам пришлось бежать, — продолжил я тише. — Бросить квартиру, вещи, друзей. Всё, что было. Этот дом в лесу — наше единственное спасение, место, о котором те люди не знают. Мы здесь прячемся. Катя медленно выдохнула пара, её рука непроизвольно накрыла мою. — О господи... Антон... — в её голосе было столько искреннего сочувствия, что мне на миг стало неловко за свою откровенность. — Я и не думала, что всё настолько серьёзно. Прости, что лезу с расспросами. Я посмотрел на неё, на её раскрасневшиеся щёки, на искринки инея на ресницах, и вдруг понял, что ни о чём не жалею. Все те ужасы, погони и страх за жизнь стоили того, чтобы сейчас сидеть здесь, на этом бревне. — Знаешь... — я слегка улыбнулся, накрыв её ладонь своей. — Оно и к лучшему. Честно. Иначе куковал бы я сейчас в своей Москве, среди бетона и смога. А так — я здесь. С тобой. Катя смущённо отвела взгляд, но руку не убрала. На её губах заиграла та самая теплая улыбка, ради которой я был готов пережить еще десяток переездов. — Скажешь тоже, Петров... — прошептала она. — Но я рада. Правда рада, что ты здесь. Несмотря на всех бандитов мира. Я замолчал, чувствуя, как внутри всё напряглось. Сказать это было сложнее, чем признаться в грехах отца-бухгалтера. Сказать это — значит выставить себя сумасшедшим, потерять ту хрупкую связь, что возникла между нами. — Кать, я еще кое-что хотел рассказать... — я запнулся, глядя на свои варежки, покрытые ледяной коркой. — И, наверное, чем раньше, тем лучше. В общем, я чутка больной... в плане кукухи. Катя замерла. Она не убрала руку, но я почувствовал, как она вся обратилась в слух. — Я вижу иногда то, чего не существует, — выдохнул я, и эти слова повисли в морозном воздухе тяжелым грузом. — Галлюцинации, странные тени, звери... Слушай, если ты сейчас встанешь и уйдешь, я пойму. Считай, перед тобой инвалид со сломанными мозгами. Я ждал чего угодно: смеха, испуга, того, что она покрутит пальцем у виска и убежит к Ромке и остальным. Но Катя сидела неподвижно. Тишина затягивалась, становясь почти невыносимой. Только Зайчик на ветке замер, перестав умываться, и уставился на нас своими черными глазами-бусинками. — Инвалид, значит? — тихо переспросила она спустя вечность. Она повернулась ко мне, и в её глазах не было насмешки. Там было странное сочетание грусти и понимания. — Знаешь, Антон... — Катя вздохнула, потирая замерзший нос. — В этом поселке у каждого свои «глюки». Кто-то видит дно бутылки каждый вечер, кто-то — призраков войны, как отец Ромки. А лес... — она покосилась на темную стену деревьев, подступающую к пруду. — Этот лес умеет нашептывать всякое. Мама всегда говорила: в тайге нельзя верить только своим глазам. Она вдруг крепко сжала мою ладонь — так сильно, что я почувствовал тепло даже сквозь шерсть варежек. — Я не уйду. Ты не «сломанный», Петров. Ты просто... видишь больше, чем другие. Может, это из-за стресса в Москве, а может, поселок так на тебя влияет. Но ты не один. Понял? Я посмотрел на неё и почувствовал, как огромный ком, стоявший в горле, наконец-то рассосался. Она не испугалась. Она приняла это так же естественно, как снег или холод. — Ну ты даешь, Петров... — прошептал Зайчик, спрыгивая с ветки и растворяясь в воздухе. — Выложил все карты. Рисковый ты парень. Но смотри, мадама-то оказалась крепче, чем мы думали. — Спасибо, Кать, — только и смог выдавить я. — Ладно тебе, философ, — она легонько толкнула меня плечом, возвращая беседе более легкий тон. — Пошли обратно к нашим «детям», а то Ромка там, небось, уже пытается Полине в любви признаться через джазовые импровизации на куске льда. Я поднялся с бревна, чувствуя, как в ногах после долгого сидения на холоде покалывают тысячи иголок. Катя шла впереди, её яркая куртка выделялась на фоне монотонного зимнего пейзажа, как сигнальный маяк. Я смотрел на её спину, на то, как уверенно она перешагивает через заносы, и понимал: этот разговор изменил всё. Теперь между нами не было той стены из недомолвок, которая обычно стоит между «новеньким» и «местной». Мы вышли из-под тени ив обратно на открытое пространство пруда. Солнце, клонившееся к закату, окрасило снег в нежно-розовые и сиреневые тона. Издалека донеслись крики, но на этот раз в них не было агрессии — только чистый, бесшабашный шум. Картина, представшая перед нами у подножия горки, стоила того, чтобы её зарисовать. Семен Бабурин, растерявший всю свою суровость, стоял на четвереньках в снегу, а Оля, задорно смеясь, пыталась «оседлать» его, как большую лохматую лошадь. Бяша, всё так же ревностно прижимая к себе скрипку Полины, сидел на санках и что-то увлеченно рассказывал Полине. Девочка слушала его, чуть склонив голову, и на её лице застыла мягкая, искренняя улыбка. А Ромка... Ромка Пятифан стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу березы. Он вертел в пальцах незажженную спичку и смотрел на Полину таким взглядом, в котором мешалось всё: и обожание, и страх показаться смешным, и какая-то новая для него, непривычная тишина. Заметив нас, он мгновенно выпрямился и принял свой обычный боевой вид, но было поздно — мы всё видели. — О, явились! — крикнул Бяша, заметив нас. — А мы тут это, на... Полина рассказывала, как смычки делают. Оказывается, там конский волос нужен, прикинь, Тоха? Я Семену предложил из шапки надергать, а он че-то не хочет, на. — Я тебе надергаю сейчас! — шутливо огрызнулся Бабурин, аккуратно ссаживая Олю в сугроб. — Петров, вы там че, уснули под елкой? Мы тут уже по пять раз скатились! Я подошел к ним, чувствуя, как мороз щиплет щеки. — Да мы так, о жизни беседовали, — ответил я, ловя на себе быстрый, многозначительный взгляд Кати. — Ну что, команда, не пора ли нам двигаться в сторону цивилизации? А то, я смотрю, Бяша уже в скрипичные мастера записался, а Семен в тягловые силы. Полина поднялась с санок, отряхивая шубку. — Мне и правда пора, — мягко сказала она. — Скоро совсем стемнеет, дедушка будет волноваться. Рома, спасибо... за прогулку. И за джаз, — она лукаво взглянула на Пятифана. Ромка кашлянул, пытаясь скрыть смущение. — Да ладно, че там... Я это, провожу тебя до калитки. Мало ли че, облака стягиваются всё-таки. Я задержал взгляд на Бабурине. Семен сейчас совсем не походил на того тупоголового громилу, который в моей прошлой памяти с такой животной радостью втаптывал меня в грязь. Он катал Олю на спине, бережно придерживая её за валенки, чтобы та не свалилась. «Пацан как пацан... — пронеслось у меня в голове. — Чего ж он в той жизни так со мной обращался-то? Неужели всё дело было во мне? В том, как я себя поставил?» Кажется, здесь, в этом морозном воздухе, что-то сломалось и пересобралось заново. Не было больше «жертвы» и «агрессора». Были просто мы. — Так, народ! — я хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Пошлите уже, а то пальцы на ногах скоро звенеть начнут, как бубенцы. Я обед сготовлю, отогреемся. Я подошел к Бяше и аккуратно, но настойчиво забрал у него футляр со скрипкой. Игорь отдал его неохотно, явно прикипев к роли «хранителя артефакта». — Игорь, отдавай скрипку — я подмигнул ему. — Отпустим Романа выполнять свой рыцарский долг. Хе-хе. Я протянул инструмент Полине, слегка кивнув ей. Ромка в этот момент выглядел так, будто готов был пожать мне руку и одновременно дать под дых за это, но присутствие Полины действовало на него как усмирительная рубашка. — Оль, пошли домой! — крикнул я сестренке. — Иду, Тоша! — Оля в последний раз хлопнула Бабурина по плечу. — Пока, дядя Семен! Приходи к нам еще! Бабурин озадаченно почесал затылок, провожая нас взглядом. По-моему, его еще никто в жизни не называл «дядей». Мы двинулись в сторону дома: я, Катя, Оля и Бяша. Сзади, чуть поодаль, Ромка вышагивал рядом с Полиной. Они шли медленно, о чем-то тихо переговариваясь. Снег под нашими ногами скрипел особенно звонко в наступающих сумерках, а небо над тайгой наливалось глубоким чернильным цветом. — Слышь, Тоха, на, — Бяша пристроился рядом со мной, пряча нос в воротник. — А че ты там про обед заикнулся? У тебя че, мать реально разрешит нам всем на кухне тусить? И Кате тоже? — У меня сегодня на кухне полная автономия, Бяша, — усмехнулся я, поглядывая на Катю, которая шла чуть впереди, ведя Олю за руку. — Будем жарить хлеб и пить чай. Много чая. Катя обернулась, её глаза блеснули в свете первых вечерних окон поселка. — Только если ты сам будешь посуду мыть, Петров. Я сегодня официально в отпуске от всех обязанностей старосты. — Игорь, ты серьезно? — Катя насмешливо вскинула бровь, не оборачиваясь. — Он утром нам такой завтрак сготовил, а ты теперь такое выдаешь, будто и не было той яичницы, которую ты уплетал за обе щеки! Память отморозил? Бяша сконфуженно шмыгнул носом и поправил шапку. — Да я это... я просто уточняю масштаб мероприятия, на! Яичница — то завтрак был, а обед — дело серьезное, государственное! Я усмехнулся, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. До дома оставалось всего ничего — уже виднелся наш забор, утопающий в сугробах. — Расслабься, Игорь. Особо кулинарить я сейчас не буду, сил нет. Вчерашнее подогрею, подам вам всё горячее — и за милую душу пойдет. После такого кросса по льду даже черствый хлеб покажется пищей богов. Мы подошли к калитке. Смеркалось стремительно, и наш дом, окутанный сизым дымом из трубы, выглядел сейчас как тихая гавань. Но стоило мне взяться за щеколду, как взгляд невольно упал на чистый снег у забора. Там, где еще утром была ровная белая целина, теперь чернели глубокие, рваные отметины. Это были следы — слишком крупные для собаки, слишком широкие для человека. Они вели не от дороги, а со стороны леса, огибали угол забора и обрывались прямо у двери нашего сарая. — Ого... — Оля замерла, указывая пальчиком на снег. — Тоша, смотри! Какие большие лапки! Это что, медведь проснулся? Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морозу. Следы были свежими — снег внутри них еще не успел застыть коркой. Катя тоже остановилась, её лицо в сумерках стало сосредоточенным. — Для медведя рановато... — тихо заметила она, прижимая Олю к себе. — Но следы странные. Видишь, когти глубоко ушли? Будто зверь тяжелый был. Бяша мгновенно подобрался, его веселость как ветром сдуло. — Слышь, Тоха... Оно к сараю пошло, на. Может, волки забрели? В этом году они чет совсем страх потеряли, к самым домам выходят. Я посмотрел на темный зев сарая. Там, за запертой дверью, было тихо, но интуиция, обостренная знаниями о «той» жизни, закричала во весь голос. Зайчик внутри меня притаился, не проронив ни звука — и это было хуже любого его комментария. — Так, все в дом, живо, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Катя, заводи Олю. Бяша, заходи следом и закрывайся на засов. Я сейчас... посмотрю просто. — Петров, не вздумай! — Катя схватила меня за рукав. — Пошли вместе в дом, отец выйдет — разберется. — Иди-иди, — я мягко, но настойчиво подтолкнул Катю в сторону крыльца. — Заодно спроси у матери, что там на обед есть, давай. А мы сейчас догоним. Катя еще раз обернулась, сверкнув глазами в полумраке, но, увидев мой решительный вид, лишь крепче сжала руку Оли и повела её к дверям. Бяша замялся на месте, переминаясь с ноги на ногу. Его зубы начали мелко постукивать — то ли от холода, то ли от предчувствия чего-то недоброго. — Тоха, может не надо, на? — прошептал он. — Слышь, там же темно как в... ну, ты понял. — Заходи в дом, Игорь, — не оборачиваясь, бросил я. Я дождался, пока хлопнет входная дверь, и остался один на один с сумерками. Тишина в поселке была вязкой, тяжелой. Снег под ногами скрипел предательски громко. Я подошел к углу сарая, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Следы были жуткими. Пять длинных борозд от когтей четко отпечатались на насте прямо перед дверью. Зверь стоял здесь. Стоял и, возможно, слушал, как мы подходим к калитке. Я осторожно потянул на себя тяжелую дверь сарая. Петли, на удивление, не издали ни звука — я сам смазывал их вчера. Внутри царил густой мрак, пахнущий сухим сеном, старой кожей и пылью. Я замер на пороге, затаив дыхание. Тихо. Слишком тихо. Внезапно из глубины сарая, из самого темного угла за поленницей, донесся странный звук. Это не было рычание или сопение зверя. Это был тонкий, едва уловимый... металлический скрежет. Будто кто-то очень осторожно перебирал старые инструменты на верстаке отца. Я зашарил рукой по стене в поисках тяжелого колуна, который обычно стоял у входа, и мои пальцы сомкнулись на холодном дереве топорища. — Кто здесь? — голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы. Металлический скрежет прекратился. Вместо него послышался мягкий шорох, и из-за дров на меня уставились две точки. Они не светились, как у волка, они просто отражали тот крохотный свет, что проникал снаружи. Это были глаза. Маленькие, круглые и очень... человеческие. — Ну что, Петров... — внутри головы шепот Зайчика стал ледяным. — Гостей не ждал? А они уже стол накрывают. Только в меню сегодня — ты. В этот момент за моей спиной скрипнула калитка. Я резко обернулся, вскидывая топор. Я резко обернулся, вскидывая тяжелый колун, но у калитки никого не было. Лишь снежная пыль, поднятая порывом ветра, лениво оседала на дорожку. Значит, скрип послышался. Или это она заставила меня обернуться. Когда я снова перевёл взгляд вглубь сарая, точки-глаза были уже гораздо ближе. Тень отделилась от поленницы и мягко, почти невесомо, скользнула вперёд, в полоску тусклого света, проникающего через дверной проём. Это была она. Алиса. Рыжая лисья маска в сумерках казалась живым лицом, застывшим в вечной, лукавой и немного пугающей усмешке. На ней была всё та же старая шубка, а из-под шапки выбивались огненные пряди волос. Она сидела на корточках прямо на верстаке, среди разбросанных болтов, и вертела в руках отцовский разводной ключ, который и издавал тот самый металлический скрежет. — Ну чего ты машешь этой железкой, Антоша? — её голос прозвучал как шелест сухих листьев, в нём слышалась неприкрытая издёвка. — Неужто дровосеком заделался? Гляди, спину сорвёшь, такой большой топорик-то. Она спрыгнула на земляной пол — беззвучно, словно в ней не было веса. Сделала пару шагов ко мне, склонив голову набок. Лисья морда маски смотрела прямо мне в душу, и на мгновение мне показалось, что за прорезями глаз действительно мелькнуло что-то дикое, звериное. — Ишь какой... — она протянула тонкую руку в грязноватой варежке и кончиком пальца тронула лезвие колуна. — Домой гостей привёл. Катеньку-старосту... Бяшу-дурачка... Скрипачку даже приманил. А про лесных друзей забыл? Нехорошо, Петров. Мы-то ждали, когда ты к нам выйдешь, в снежки играть. А ты всё с людьми да с людьми... Она подошла совсем близко. От неё пахло не духами и не морозной свежестью, а чем-то странным: прелой листвой, сырой землёй и застарелым звериным мехом. — Зачем ты здесь, Алиса? — я не опустил топор, хотя руки уже начинали дрожать от усталости и нервного напряжения. — Уходи. В доме люди. — Ой-ой, как страшно! — она притворно всплеснула руками и хихикнула. — «В доме люди». Да твои люди сейчас себя греют и о обеде мечтают. А следы-то, Антоша, следы... Ты думаешь, это я их оставила? — она кивнула на огромные когтистые отпечатки у порога. — Нет, милый. Это Хозяин приходил посмотреть, кто это у нас в лесу такой смелый объявился. Ему не понравилось, что ты правила меняешь. Она сделала ещё шаг, и её маска оказалась в сантиметрах от моего лица. — Ты ведь помнишь, как всё должно было закончиться, да? — прошептала она, и её дыхание коснулось моей щеки. — Две недели, Антоша. Тик-так. Не ломай сказку, а то финал будет очень... кровавым. Я криво усмехнулся, не опуская колуна. Страх никуда не делся, но злость на эту рыжую бестию, возомнившую себя режиссером моей жизни, перевесила. Я сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, так что лезвие топора почти коснулось её шубки. — Думаешь, глянула в мою башню, увидела отрывки — и всё, всё знаешь? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть сердце и готово было выпрыгнуть из груди. — Решила, что я — открытая книга, которую ты уже читала до самого конца? Алиса замерла. Её маска застыла, и на секунду мне показалось, что вечная лисья улыбка дрогнула. Она чуть отстранилась, пристально вглядываясь в мои глаза сквозь прорези. — Ого... — протянула она, и в её голосе впервые за всё время прорезалось не издевательство, а подлинное, острое любопытство. — Смотрите-ка, наш зайчик отрастил клыки? Или это просто бешенство перед концом? — Это не бешенство, — я опустил топор, но не потому что сдался, а потому что понял: железкой её не напугаешь. — Это осознание. Вы все — ты, твой Хозяин, этот проклятый лес — привыкли, что всё идет по кругу. Но я видел не просто «отрывки». Я помню холод, Алиса. Я помню вкус своей смерти. И если ты думаешь, что я позволю этому повториться только потому, что «так решил тот козел» — ты плохо меня знаешь. Даже если ты видела мои мысли. Я сделал еще шаг, оттесняя её к поленнице. — Хозяину не понравилось? — я коротко рассмеялся, и этот смех в тишине сарая прозвучал жутко. — Пусть привыкает. Я здесь не для того, чтобы играть в вашу сказку. Я здесь, чтобы её переписать. И если ты не хочешь оказаться на свалке истории вместе со своими масками — не мешайся под ногами. Алиса вдруг присела, почти сложившись пополам, и из-под маски донесся тихий, нарастающий звук. Это был уже не смех. Это было лисье тявканье, переходящее в гортанный клекот. — Переписать... — прошипела она, резко выпрямляясь и оказываясь на голову выше меня, будто само пространство в сарае исказилось. — Бумага терпит всё, Антоша. А вот плоть... плоть рвется легко. Хозяин не любит, когда буквы меняют на ходу. Он придет за тобой. Не через две недели. Раньше. Она молниеносно вскинула руку, и я инстинктивно зажмурился, ожидая удара когтями. Но почувствовал лишь холодное прикосновение к губам — как будто ледяной палец прижал их, призывая к молчанию. — Тсс... — прошептала она. — Слышишь? Катенька зовет. Иди, грызи свой хлебушек. Набирайся сил. Они тебе понадобятся, когда наступит настоящая зима. Я открыл глаза. Сарай был пуст. Только разводной ключ отца медленно покачивался на краю верстака, пока не замер с тихим щелчком. — Антон! Ты где там застрял?! — голос Кати с крыльца прорезал тишину сумерек. — Ой, да пошла ты, Алиса! — я в сердцах бросил колун в угол. Тяжелый металл с глухим стуком ударился о землю. — «Придет раньше, придет раньше...» Козел он старый, а не хозяин! — проворчал я под нос, зло пародируя её манеру растягивать слова и кривляться. Злость придала мне сил. Я не дам этой рыжей дряни испортить вечер. Пугать она меня вздумала... Видели мы таких хозяев. Я подобрал с пола отцовский разводной ключ, который Алиса так театрально крутила, и еще пару гаечных ключей, разбросанных у верстака. Глубоко вдохнул холодный воздух, стараясь унять дрожь в руках и стереть с лица выражение «я только что общался с лесной нечистью». Выйдя из сарая, я плотно закрыл дверь на засов. Следы на снегу всё еще чернели уродливыми ямами, но сейчас они казались просто грязью, а не приговором. — Да тут я! — крикнул я, направляясь к крыльцу, где в проеме двери виднелся силуэт Кати. — Просто инструменты с пола поднимал. Зверь, походу, не из умных — залез, всё перевернул и обронил по дороге. Видимо, косолапый какой-то или воришка криворукий. Я поднялся по ступеням, стараясь шагать твердо. Когда я поравнялся с Катей, она подозрительно прищурилась, вглядываясь в моё лицо. — Инструменты? — переспросила она, забирая у меня из рук ключи. — А чего ты тогда бледный такой, будто привидение увидел? И топор зачем хватал? Бяша видел через окно, как ты с ним в сарай заходил. — Да мало ли кто там, Кать, — я заставил себя улыбнуться и легонько подтолкнул её в тепло прихожей. — Времена лихие, девяностые на дворе, а у нас в сарае добра на целое состояние. Вдруг там Ромкины конкуренты за металлоломом пришли? В доме пахло теплом, жареным хлебом и чем-то неуловимо уютным — тем самым запахом, который бывает только в старых деревянных домах, когда на улице лютует мороз. Оля и Бяша уже сидели за столом, и Игорь с нетерпением поглядывал на сковородку. — Все, хватит расследований, — объявил я, снимая куртку. — Живот подвело так, что я сейчас сам этот сарай съем. Садитесь, сейчас будет пир горой. Но на мгновение, вешая куртку на крючок, я взглянул в темное окно. Там, за стеклом, в густеющих сумерках, мне на секунду показалось, что между деревьями мелькнуло что-то ярко-рыжее. — Придет раньше — услужливо подсказал внутренний голос, подозрительно похожий на Бяшу, но я просто тряхнул головой. Я распахнул дверцу холодильника, и на кухню пахнуло домашним холодом и ароматами вчерашнего ужина. После ледяного воздуха и липкого страха в сарае этот вид казался мне самым прекрасным на свете. Внутри всё было заставлено кастрюлями и тарелками, заботливо прикрытыми фольгой или крышками. — Итак, кто что хочет? — спросил я, оборачиваясь к своей «банде». — Меню сегодня изысканное, прямиком из вчерашнего дня. Я начал выставлять блюда на стол, и Бяша придвинулся ближе, едва не капая слюной на скатерть. — Значит так, — начал я перечислять, — есть картошечка с курочкой (бабушкин рецепт, мясо само от костей отходит), салаты — «Оливье» и еще какой-то с крабовыми палками, ну и пироги. Катя, тебе как даме — право первого выбора. — Ой, Антон, — Катя улыбнулась, и я заметил, как она наконец-то окончательно расслабилась, — мне картошки с курицей. И побольше! После такой прогулки я готова слона съесть. — А мне пирог, на! — влез Бяша, потирая руки. — И картохи тоже, на! С курицей! И салата... в общем, Тоха, мечи всё на стол, мы тут не гордые, всё сметем! Оля уже вовсю орудовала вилкой, подцепляя кусочек огурца из салата. Я включил плиту, поставил сковородку, чтобы подогреть картошку. Масло зашипело, по кухне пошел тот самый уютный, сытный звук. — Жри, Петров, набивай пузо, — проснулся в углу Зайчик, привалившись к ножке стола. — Пока Хозяин не пришел десерт спрашивать. Курочка — это хорошо. Курочка — это полезно для нервов. Я на секунду замер с лопаткой в руке, глядя на то, как Катя смеется над какой-то очередной шуткой Бяши. В теплом свете кухонной лампы они казались такими защищенными, такими далекими от тех когтистых следов у сарая. — Кстати, Кать, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально обыденно, — а у вас тут в поселке... ну, кроме волков и медведей, про кого еще легенды ходят? Ну, деды там всякие лесные, хозяева тайги? Просто следы в сарае уж больно здоровые были, любопытно стало. Бяша вдруг замер с куском хлеба в руке, а Катя на мгновение перестала улыбаться. Катя пожала плечами, и по её лицу скользнула тень облегчения — видимо, она боялась, что я начну расспрашивать о чём-то действительно жутком. — Да нет... — она приняла из моих рук тарелку с дымящейся картошкой. — Никаких «хозяев» особо не припомню. Так, байка есть одна старая про Чёрный Гараж, который якобы по посёлку перемещается, но это так... городская легенда, ничего страшного. Малышню пугают, чтоб по ночам за гаражи не лазили. — А-а, Чёрный Гараж, на! — Бяша воодушевился, набивая рот курицей. — Слышал, на! Говорят, кто в него зайдет — тот в Москву выйдет, только без головы, на! Но это всё бабки на завалинке придумывают, чтоб скучно не было. Я слушал их и чувствовал, как напряжение в плечах постепенно отпускает. «Чёрный Гараж»... В той, прошлой итерации, это место казалось мне предвестником конца, но сейчас, в теплом свете кухни, под смех Оли и ворчание Бяши, это и правда звучало как обычная детская страшилка. — Ну, если только гараж... — я усмехнулся, усаживаясь за стол и наконец-то вонзая вилку в сочный кусок курицы. — Значит, мой «косолапый» в сарае просто ключи искал, хотел себе мопед собрать в этом гараже. Мы дружно рассмеялись. Оля весело застучала ложкой по столу, требуя пирога, а Бяша принялся рассказывать, как однажды Ромка пытался этот самый гараж найти на спор, но в итоге только в старую яму с навозом провалился. Я ел, и тепло разливалось по телу, возвращая силы. Взгляд Алисы и её угрозы про Хозяина начали казаться чем-то далеким, нереальным. Может, я и правда её напугал своим напором? Может, меняя сюжет, я становлюсь для этого леса слишком «колючим» куском, который не так-то просто проглотить? — Старый козел, значит... — тихо фыркнул Зайчик из-под стола, но на этот раз в его голосе не было страха. — Смотри, Петров, как бы этот козел тебе забор не забодал. Но картоха у тебя знатная. Даже мне завидно. — Антон, ты чего замолчал? — Катя коснулась моей руки своей свободной ладонью. — Вкусно? — Очень, — искренне ответил я, глядя ей в глаза. — Лучший обед в моей жизни. Я замер с вилкой в руке, чуть не выронив кусок курицы. Забывшись, я едва не ответил Зайчику вслух, но вовремя прикусил язык, поймав на себе любопытный взгляд Оли. — Заяц, в смысле завидно? — мысленно огрызнулся я, стараясь сохранять невозмутимое лицо. — Ты же вроде чувствуешь всё, что чувствую я. Все рецепторы, все вкусы — у нас же «кукуха» одна на двоих, забыл? Зайчик под столом потешно почесал за ухом и как-то неопределенно шмыгнул носом. — Чувствовать-то я чувствую, на... — пробормотал он, прищурив черные глазки. — Вкусовые сосочки твои рапортуют: «Ой, как жирненько, ой, как хрустяще». Но одно дело — трансляция из чужого желудка, и совсем другое — самому челюстями клацать. Это как смотреть, как другой в снежки играет: вроде и весело, а руки-то не мерзнут! Так что не умничай, Петров, жуй давай. И Катьке улыбнись, а то она на тебя смотрит, как на заевшую пластинку. Я мотнул головой, прогоняя наглого «сожителя», и перевел взгляд на Катю. Она действительно внимательно наблюдала за мной, подперев щеку рукой. — Антон, ты опять «улетел»? — мягко спросила она. — У тебя лицо такое было, будто ты с кем-то под столом споришь. Всё нормально? — А? Да, — я поспешно запил картошку чаем. — Просто задумался... о том, что Заяц, наверное, тоже бы не отказался от такой курочки. Бяша поперхнулся чаем и закашлялся, вытирая губы рукавом. — Какой заяц, на?! Петров, ты это... завязывай, а то у тебя уже лесные жители за столом мерещатся! Сначала «косолапый» в сарае, теперь зайцы-гурманы... — Да игрушка у меня такая была в детстве! — быстро нашелся я, пнув невидимого Зайчика под столом (носок сапога, конечно, прошел сквозь пустоту). — Вспомнил просто. Оля, хочешь еще кусочек пирога? — Хочу! — радостно отозвалась сестра, избавляя меня от дальнейших расспросов. Вечер за кухонным столом продолжался. За окном окончательно стемнело, и стекло превратилось в черное зеркало, в котором отражалась наша уютная компания. Но где-то там, за пределами теплого круга света, в морозной мгле, ждал «старый козел» и та, что обещала вернуться раньше срока. Я глянул в окно над раковиной. Несмотря на то что на часах было всего 14:32, небо затягивало тяжелыми, свинцовыми облаками. Они наползали на поселок так стремительно и плотно, будто кто-то наверху решил поскорее задернуть занавес, погружая мир в преждевременные сумерки. В этот момент в прихожей раздался скрип двери, топот и знакомые голоса. Из коридора в кухню вошли наши мамы. Моя мама и Лилия Павловна выглядели необычайно оживленными — на щеках играл румянец от мороза, а в глазах светилось то редкое спокойствие, которое бывает только после хорошего отдыха. — О, дети, вы уже вернулись! — Лилия Павловна всплеснула руками, глядя на наш импровизированный пир. — Как вы отдохнули? Не замерзли на пруду? Я встал из-за стола, искренне любуясь ими. Мама сменила свой вечно тревожный халат на приличное платье, а Лилия Павловна в своем строгом, но элегантном наряде казалась настоящей аристократкой, заброшенной в сибирские снега. — Удивительно... вы обе шикарно выглядите в новом году, — сказал я, переводя взгляд с матери Кати на свою. — Будто и не было всех этих хлопот с переездом и праздниками. Мама смущенно поправила волосы, но я увидел, как она просияла от комплимента. — Ну ты скажешь тоже, Антоша... «Шикарно». Просто решили с Лилией немного прогуляться до магазина и обратно. — Нет, Лидочка, Антон прав, — Катя встала рядом со мной, хитро подмигнув. — Вы выглядите так, будто задумали какой-то заговор. Уж не на танцы ли вы собрались в местный клуб? — Какие танцы, Катерина! — рассмеялась Лилия Павловна, но тут же посерьезнела, взглянув в окно на те самые облака. — Хотя погода и правда странная. Так рано потемнело. Старики говорят, это к большой метели. Такой, что за ворота не выйдешь. Бяша, дожевывая последний кусок пирога, закивал: — У меня бабушка тоже говорила, на... Если небо в обед «закрывается» — жди бурана, который все следы заметает. Я невольно вспомнил про когтистые отметины у сарая. Если метель их заметет — это хорошо. А если она запрет нас в этом доме, пока «старый козел» бродит вокруг... — Слышишь, Петров? — прошептал Зайчик, притаившись за ножкой стула. — Метель — это не просто снег. Метель — это когда стены становятся тонкими, а тени — длинными. Но мамы рядом, это хорошо. Мамы — это броня. — Слушайте, а может, вы погостите ещё у нас? — вдруг подала голос Оля, с надеждой глядя на Лилию Павловну своими огромными, чистыми глазами. «Оля, ты лучшая сестра в мире!» — пронеслось у меня в голове. Я готов был расцеловать её в обе щеки за такую своевременную инициативу. Если они останутся, мне не придётся выпускать Катю в этот странный, преждевременный мрак, да и в большой компании всегда спокойнее, когда за стенами дома бродит чёрт знает что. Лилия Павловна, которая уже было потянулась к своему пальто, замерла. Она посмотрела на Олю, потом на мою маму, которая тоже закивала, поддерживая идею, и, наконец, на хмурое, почти чёрное небо за окном, где первые тяжелые хлопья снега начали биться в стекло. Ледяная броня строгой учительницы окончательно растаяла под Олиным взглядом. Лилия Павловна мягко улыбнулась и присела обратно на край стула. — Ну, раз такая хозяйка просит... — она погладила Олю по голове. — И правда, Кариночка, куда мы сейчас в такую темень пойдём? Видишь, как разыгрывается? Кажется, Антон прав, и нам лучше переждать этот буран в тепле. Катя, ты не против, если мы задержимся у Петровых? Катя, сидевшая рядом со мной, заметно расслабилась. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула благодарность. — Я только «за», мам, — отозвалась она, пододвигая к себе кружку с остывшим чаем. — Тем более, Антон обещал нам ещё что-нибудь интересное рассказать... или показать. — Слышь, Тоха, на! — подал голос Бяша, который уже вовсю присматривался к мешку с сушками. — Раз такая ситуация, может, телевизор включим? Там «Поле Чудес» скоро должно быть, или кино какое. В компании-то веселее смотреть, на! Я чувствовал, как уют дома становится плотным, почти осязаемым щитом. Мамы зашуршали на кухне, затевая новую порцию чая, Оля потащила Бяшу показывать свои рисунки, а мы с Катей остались в небольшом островке тишины посреди этого внезапного праздника. — Умница, сестрёнка... — прошептал Зайчик, запрыгивая на подоконник и глядя на то, как метель начинает яростно закручивать вихри во дворе. — Заперли двери, зашторили окна. Теперь вы в домике. Только помни, Петров: если ты не идешь к Хозяину, это не значит, что Хозяин не придет к тебе. Но пока... пока пей чай. Заслужил.