Часть 10 Все перемены к лучшему

Вечер потек неспешно и уютно, как густой мед. Снаружи бушевала метель, бросая в окна горсти колючего снега, а внутри дома Петровых воцарилась редкая гармония. Отец, уставший после утренних дел, поднялся к себе и вскоре оттуда донеслось мерное посапывание — после работы в школе сон в тишине (пусть и относительной) был для него лучшим лекарством. Лилия Павловна и моя мама, Карина, оккупировали кухню. Они включили старое радио, из которого негромко лились эстрадные мелодии, и зашушукались о своем, о женском — о рецептах, о школе, о жизни в поселке. Было странно и приятно видеть их такими: не строгой учительницей и вечно встревоженной матерью, а просто двумя женщинами, нашедшими общие темы за чашкой крепкого чая. Мы же переместились в гостиную. — Ну что, молодежь, на! — Бяша с азартом потер руки, высыпая на ковер содержимое коробки с «Монополией». — Сейчас я у вас всю недвижимость оттяпаю, на! Будете мне аренду платить сушками! Пол часа пролетели совершенно незаметно. Мы сидели кругом на ковре: я, Катя, Оля и Бяша. В комнате горел только торшер, отбрасывая мягкие тени на стены. Оля с невероятно серьезным видом скупала все участки подряд, называя их «домиками для зайчиков». Бяша постоянно пытался сжульничать и подсунуть фальшивые купюры, но Катя, как истинный блюститель порядка, каждый раз ловила его за руку. Катя играла азартно, её глаза блестели, а прядь волос постоянно выбивалась из-за уха, когда она бросала кубики. Пару раз наши руки сталкивались, когда мы одновременно тянулись к карточкам «Шанс», и каждый раз это вызывало короткий разряд электричества. — Петров, ты опять в тюрьме! — рассмеялась Катя, передвигая мою фишку. — Ну что ты за человек такой? Третий раз за игру! — Это всё климат, — отшучивался я, поглядывая на неё. — Тянет меня в закрытые пространства. Ближе к вечеру метель за окном завыла с новой силой. Свет в комнате на мгновение мигнул, но не погас. — Смотри-ка, идиллия, а... — прошептал Зайчик, который всё это время лежал на животе под диваном, наблюдая за игрой. — Все при делах, все в тепле. Почти забыл, что в сарае кто-то когтями верстак царапал? А Хозяин-то не спит, он просто ждет, когда вы свечи зажжете... Я тряхнул головой, отгоняя навязчивый шепот. Сейчас, когда Катя сидела так близко, что я чувствовал запах её шампуня, всё остальное казалось неважным. — Ребят, — Катя вдруг отложила кубики и посмотрела на окно. — Слышите? Ветер как будто слова выкрикивает. Странно это всё-таки... такая метель в начале года. Весёлый смех Бяши и шуршание бумажных денег «Монополии» оборвались мгновенно, будто кто-то резко нажал на паузу. Снаружи, сквозь яростный свист ветра и грохот бьющегося о стёкла снега, прорвался звук. Это был крик — пронзительный, надрывный, переходящий в жуткий хрип. В нём не было слов, только первобытный ужас, от которого волосы на затылке зашевелились сами собой. Оля вскрикнула и тут же прижала ладошки к ушам, вжимаясь в диван. Бяша замер с занесённой над полем рукой, его лицо в свете торшера стало землисто-серым. — Тоха... — прошептал он, и его голос сорвался. — Это че... это че за херня сейчас была, на?! На кухне тоже всё стихло. Слышно было, как Лилия Павловна охнула, а следом раздался грохот упавшего стула. Через секунду мамы уже стояли в дверях гостиной. Моя мать, бледная, прижимала руку к груди, а Лилия Павловна судорожно сжимала кухонное полотенце. — Вы слышали? — голос моей матери дрожал. — Кто-то... там кто-то кричал. На улице. Прямо под окнами. Мы все замерли, прислушиваясь. На втором этаже всё было тихо — отец, видимо, провалился в тот самый глубокий сон, который бывает только при сильной усталости, и буран снаружи служил для него лишь белым шумом. — Может, это ветер так... завыл? — неуверенно спросила Катя, но по её глазам было видно, что она сама в это не верит. Крик повторился. Но теперь он звучал иначе — тише, жалобнее, и в нём начали проступать человеческие нотки. Это было похоже на плач ребёнка, который заблудился в лесу, но в этом плаче было что-то... фальшивое. Слишком ритмичное. — Помогите... — донеслось из-за двери. — Помогите... Бяша вскочил, опрокинув фишки. — Там человек, на! — Помогите! — голос за дверью сорвался на хриплый кашель. — В селе... пожар! Помогите, на помощь! В этом надрывном крике я вдруг узнал знакомые интонации. Это не был призрачный шепот леса. Это был Семен Бабурин. Я подлетел к окну и чуть отодвинул штору. Сквозь белое неистовство бурана, там, где за лесом находилась центральная часть поселка, небо полыхало жутким, нездоровым багровым цветом. Красное зарево пробивалось сквозь пелену снега, окрашивая летящие хлопья в цвет свежей крови. Пожар. В такую метель это означало только одно — беду. — Это Семен! — крикнул я, бросаясь к дверям. — Бяша, помогай! Я рванул засов, и дверь едва не вышибло мощным порывом ветра. Вместе со снегом в прихожую ввалился грузный силуэт. Семен был весь белый, брови и ресницы покрылись инеем, а лицо было пугающе красным — то ли от жара, то ли от бега по сугробам. — Там... там... — Бабурин рухнул на колени прямо на коврик, жадно хватая ртом воздух. — У Ромки... дом горит! И соседские сараи занялись! В такой ветер всё село слизать может! — Господи Иисусе! — Лилия Павловна прижала руки к лицу. Моя мама тут же кинулась на кухню за водой. Я схватил Семена за плечи, помогая ему подняться. Он дрожал всем телом, его обычно наглое лицо сейчас выражало только одно — животный ужас. — Семен, дыши! Все живы? Где Ромка? Где Полина? — Не знаю... — прохрипел он, принимая стакан из рук мамы. — Ромка там остался, пытался вещи выкидывать, а потом пламя перекинулось... Я за помощью побежал, к вам ближе всего было через пустырь. Петров, там страшно... Ветер огонь прямо по крышам гонит! Катя подошла ближе, её лицо в багровых отсветах из окна казалось каменным. — Надо будить отца, Антон. В такую погоду пожарные из района не доедут, застрянут в перемётах. Если мы сейчас сами не начнем тушить — полпоселка выгорит. — Ну что, спасатель Малибу... — Зайчик сидел на тумбочке в прихожей, нервно подергивая хвостом. — Хозяин не пришел к тебе, он решил просто сжечь декорации. Ты хотел переписать сказку? Поздравляю, теперь это триллер про пожарных. Я посмотрел на зарево, которое становилось всё ярче. «Стоп... — мелькнуло у меня в голове, пока я натягивал куртку. — А разве метель не должна, наоборот, потушить пожар? Снег же — та же вода, только замерзшая. Его там тонны с неба валятся!» — Наивный ты, Петров, на... — Зайчик вынырнул из тени вешалки, его глаза лихорадочно блестели в багровых отсветах. — Снег в такую метель — это не тушитель. Это сухие щепки! Ветер раздувает искры, как в кузнечном горне, и несет их на сотни метров. Снег не успевает таять в пламени, он просто испаряется, а кислорода в вихре столько, что огонь буквально сходит с ума. В такой буран деревни сгорали дотла быстрее, чем в засуху! Слова Зайчика хлестнули наотмашь. Времени на раздумья не осталось. — Оля, бегом наверх, буди отца! Пусть хватает всё, что может пригодиться, и заводит машину, если её не занесло! — скомандовал я, застегивая сапоги. Оля, бледная, но решительная, кивнула и пулей метнулась по лестнице. — Так, план такой! — я обернулся к парням. — Семен, ты со мной, показывай короткий путь, который еще не завалило. Бяша, ты остаешься! Ждешь батю, помогаешь ему собраться и проводишь его до хаты Ромки. Понял? Не вздумай потеряться! — Сделаю, Тоха, на! Не дрейфь! — Бяша вцепился в косяк двери, его била дрожь, но взгляд был твердым. — Катя, Лилия Павловна, запритесь и никого не впускайте, кроме своих! — крикнул я уже с порога. — Антон, осторожно! — крикнула вслед Катя, и в её голосе было столько страха за меня, что сердце на секунду сбилось с ритма. Мы с Семеном вывалились наружу. Удар ветра в грудь был таким сильным, что я едва не отлетел обратно в прихожую. Видимость была почти нулевой — сплошная белая стена, прошитая зловещими оранжевыми всполохами. Запах дыма, горький и едкий, пробивался даже сквозь мороз. — За мной, Петров! Тут через огороды быстрее! — проорал Семен, заслоняя лицо рукавом. Мы рванули в метель. Снег забивался в рот и нос, ноги тонули в перемётах, а небо впереди становилось всё более алым. Это уже не было похоже на «сказку». Это было похоже на конец света, который начался раньше срока. Каждый шаг давался с боем. Снег был не просто глубоким — он казался живым, словно ледяные руки вцеплялись в щиколотки, не давая идти к огню. Мы с Семеном тяжело дышали, продираясь сквозь белую пелену, пока перед нами не разверзся настоящий ад. Дом Пятифанов полыхал. Ветер ревел, подбрасывая в небо снопы искр, которые тут же уносились в сторону соседних сараев. На фоне этого безумного оранжевого света я увидел фигуру. — Ромка! — заорал Семен, но его голос утонул в гуле пожара. Пятифан действовал как безумный. Он вылетал из дверного проема, волоча за собой какую-то скатку одеял или ящик, бросал это в снег и, почти не переводя дыхания, бросался обратно в черную пасть дома, откуда уже валил густой, едкий дым. Его лицо было черным от копоти, а куртка дымилась. Вокруг суетились тени — это были соседи. Мужчины в расхристанных фуфайках пытались закидывать пламя снегом, кто-то тащил ведра из колодца, но вода замерзала прямо на лету или испарялась, не долетая до бревен. Женщины кричали, пытаясь удержать детей подальше от падающих стропил. — Куда он прет?! — прохрипел Семен, хватая меня за руку. — Крыша же сейчас рухнет, на! Я увидел, как Ромка снова замер на пороге, прикрывая лицо локтем. Изнутри донесся тяжелый треск — это лопнула центральная балка. — Ромка, стой! — я бросился вперед, чувствуя, как жар начинает обжигать кожу даже сквозь мороз. — Там нет никого, Рома! Выходи! В этот момент я заметил Полину. Она стояла чуть поодаль, прижимая к себе футляр со скрипкой, её лицо было белым как мел. Она смотрела на горящий дом, и в её глазах отражалась катастрофа. — Антон! — вскрикнула она, заметив меня. — Он там! Он пытается вытащить дедовские награды и... я не знаю что еще! Он не слушает! — Гляди, Петров... — Зайчик сидел на заборе, который уже начал обугливаться. — Герой пришел на смену джазмену. Один прыжок — и ты либо спасатель, либо уголек. Что скажешь? Будем ждать батю на машине или покажем волкам, как прыгают зайцы? Я посмотрел на Семена. Тот стоял, вжав голову в плечи, явно боясь подойти ближе к огню. — Вот имбицил! Здоровье дешевле памяти о дедушке! — прорычал я, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам со страхом. Я не стал ждать Семена или отца. Набрав в легкие побольше морозного воздуха и прикрыв нос воротом куртки, я нырнул в дверной проем, вслед за Ромкой. Внутри был ад. Дым стоял такой плотный, что глаза мгновенно зарезало, а горло сдавило спазмом. Жар лизал лицо. Я пригнулся к самому полу, где еще оставалась полоска чистого воздуха, и пополз вперед. Свет пламени выхватывал из темноты жуткие детали. Под ногами, прямо на полу, вперемешку с перевернутой мебелью валялись люди. Двое или трое — они не двигались, то ли задохнулись, то ли были в таком «отрубе», что даже пожар их не разбудил. И повсюду... иглы. Десятки использованных шприцов, обгоревшие жгуты и пакетики с каким-то белым порошком, оплавившиеся от температуры. — Настоящий притон, на... — Зайчик промелькнул тенью по горящему подоконнику, его голос звучал пугающе спокойно. — А ты думал, Ромка в дворянском гнезде живет? Вот она, изнанка поселка, Петров. Ну, ищи своего друга, пока этот «замок» не сложился как карточный домик. — Ромка! — закричал я, закашлявшись. — Пятифан, назад! Я увидел его в дальнем углу комнаты. Он яростно рылся в ящике комода, над которым уже вовсю полыхали обои. Сверху с треском обрушился кусок потолочной дранки, едва не задев его голову. — Рома, уходим! Тут всё сейчас рухнет! — я подскочил к нему и мертвой хваткой вцепился в плечо. Ромка обернулся. Его глаза были безумными, зрачки расширены до предела. В руках он сжимал старую шкатулку и какую-то потрепанную офицерскую фуражку. — Отвали, Тоха! — прохрипел он, пытаясь стряхнуть мою руку. — Там... там еще мать была... где-то... я не нашел её! Я посмотрел на тела на полу. Одно из них, женское, лежало лицом вниз в окружении тех самых пакетиков. Времени проверять пульс не было — балки над нами стонали всё громче, испуская снопы искр. — Ромка, она... мы ей сейчас не поможем, если сами тут ляжем! — я рванул его на себя с такой силой, что он потерял равновесие. — Пошли! Это приказ, Пятифан! — НУ ГДЕ ОНИ, ГДЕ БЛЯТЬ?! — Ромка завыл, захлебываясь дымом, и начал в ярости крушить ящик комода. Его пальцы были обожжены, но он будто не чувствовал боли, вышвыривая обгоревшие тряпки. — Медали... дедушкины медали... Он был в истерике. Тот Ромка, который держал в страхе школу, сейчас превратился в маленького, загнанного зверька, пытающегося спасти единственное ценное, что связывало его с человеческим миром. — Я этого не хотел, Романыч, но ты не слышишь! — выкрикнул я. Я перехватил его за грудки, заставив развернуться, и со всей силы, вкладывая весь свой страх и злость на этот проклятый день, вмазал ему в челюсть. Голова Ромки мотнулась, глаза закатились, и он обмяк в моих руках. — Прости, друг, — прохрипел я, закидывая его тяжелое тело себе на плечо. Я развернулся к выходу. Жар стал невыносимым. Те двое на полу... На одном из них уже занялись штаны. Ткань шипела, плавилась, впитываясь в кожу, но человек даже не вскрикнул. В нос ударил приторно-сладкий, тошнотворный запах горелого мяса. Запах, который я не забуду до конца своих дней. Они лежали в своем дурмане, уходя в небытие под кайфом, пока огонь пожирал их заживо. — Филиал ада, точно... — Зайчик промелькнул у самых ног, указывая путь через рухнувшие доски. — Беги, Петров! Если задержишься еще на минуту — станешь частью этого шашлыка! Я шел, согнувшись в три погибели, чувствуя, как Ромка придавливает меня к земле. Сверху на куртку посыпались горящие угли. Лёгкие горели от копоти. Каждый шаг по хрустящим шприцам и битому стеклу отдавался в голове набатом. Когда я вывалился на крыльцо, свежий морозный воздух ударил в лицо так резко, что я едва не потерял сознание. Я пролетел несколько метров по инерции и рухнул вместе с Ромкой в сугроб, подальше от жара. — Вытащил! Живой! — закричал кто-то из толпы. Ко мне подбежали Семен и Бяша. Они подхватили Ромку, оттаскивая его дальше. В этот момент за моей спиной раздался оглушительный стон дерева и грохот — крыша дома Пятифанов окончательно рухнула внутрь, выбросив в ночное небо столб искр высотой с сосну. Те, кто остался внутри, теперь навсегда стали частью этого пепелища. Я лежал в снегу, глядя на багровое небо, и жадно глотал ледяной воздух, который казался самым вкусным напитком на свете. Рядом послышался звук подъезжающей машины — отец. Полина подбежала к нам, упав на колени рядом с бессознательным Ромкой. Она дрожащими руками гладила его по закопченному лицу. — Я в порядке, спасибо, что спросила... — прохрипел я Полине, пытаясь выдавить улыбку, но губы лишь болезненно треснули. — А этот псих... пусть поспит. Ему полезно. Я попытался встать, чтобы подойти к отцу, который уже выпрыгивал из машины с огнетушителем в руках, но мир перед глазами вдруг начал вращаться, как бешеная карусель. Небо, багровое от огня и белое от снега, перемешалось в какую-то грязную кашу. Ноги стали ватными, будто кости в них превратились в талый лед. — Ух... я чутка подустал... — выдохнул я, чувствуя, как сознание начинает предательски ускользать. — Воу-воу, не падай, Антош! — голос Зайчика прозвучал прямо в ухе, громко и встревоженно. — Походу, надышались всё-таки... ДЕРЖИСЬ, МАТЬ ТВОЮ! Не время в сугробе прохлаждаться, блять! Я почувствовал, как он коснулся моей щеки — холодный, призрачный мех. Но сил не было. Я опустился на одно колено, вонзая пальцы в глубокий снег, пытаясь заземлиться, удержаться за реальность. Но реальность выскользнула, как мокрая рыба. Я завалился на спину. Снег под затылком показался мне самой мягкой подушкой в мире. — Антон! Антон! — крик Полины доносился как будто из-под воды. — Тоха, не смей, на! — это уже был Бяша, его голос дрожал. Над моим лицом склонился отец. Его испуганные глаза были последним, что я запомнил. А потом... потом жар пожара сменился ледяным спокойствием леса. Мне не снились сны. Я просто плыл в этой вязкой темноте, пока чья-то тонкая, холодная рука не коснулась моего лба. — Ну и кто теперь из нас двоих в дураках, а спасатель? — раздался в темноте насмешливый голос Алисы. — Герой... Дурак ты, Антоша. В огне сгорает только то, что должно сгореть. Но ты вытащил лишнее. Теперь баланс нарушен. Хозяин очень, очень недоволен. — Алиса, ты просто часть моей шизофрении, — огрызнулся я в пустоту собственного подсознания. — Отстань от меня. Видишь, вон как всё вышло... Реальность покруче твоих сказок будет. Голос лисицы мгновенно растворился, как дым на морозе, оставив после себя лишь горький привкус гари на языке. Тьма лопнула, и я резко, словно от удара током, сел прямо в сугробе. Голова отозвалась тупой пульсацией, но зрение прояснилось. Вокруг всё ещё суетились люди, дом Ромки превратился в тлеющий остов, а над пепелищем поднимался жирный черный столб дыма, который метель лениво пыталась придушить снегом. Надо мной стоял Бяша. Его лицо было бледным, в свете догорающих углей он выглядел как перепуганный подросток, которым, по сути, и являлся. — Тох, ты как, на?! — он присел на корточки, заглядывая мне в глаза. — Всё хорошо? Сколько показываю пальцев, на? Он держал руку перед моим лицом, но пальцы от волнения сжались в какой-то невнятный кукиш или просто дрожали так, что разобрать что-либо было невозможно. — Игорь, ты мне вообще пальцы не показываешь, — прохрипел я, отпихивая его руку и пытаясь подняться. Голос был как у заядлого курильщика со стажем. — У тебя там кулак какой-то дерганый. — Ожил! — выдохнул Бяша и нервно хохотнул. — Живой, на! А я уж думал, ты там в чертоги разума ушел на ПМЖ. Я огляделся. Отец вместе с мужиками закидывал снегом последние открытые очаги пламени в пристройке. Полина сидела рядом с Ромкой — тот уже пришел в себя, сидел, обхватив колени руками, и тупо смотрел на то место, где раньше была его комната. Его трясло. И это была не дрожь от холода. — Шизофрения, значит? — едва слышно прошелестело в кронах ближайших деревьев, но я даже не обернулся. — Помоги встать, — я протянул руку Бяше. Тот вцепился в меня и потянул вверх. Ноги дрожали, но держали. В воздухе всё еще стоял тот тошнотворный запах, и я понял, что в этом поселке сегодня стало на несколько человек меньше. И никто, кроме меня и Ромки, кажется, не знал, что это были за люди и почему они не вышли. — Ромыч... — я подошел к другу и положил руку ему на плечо. Оно было жестким, как камень. Удар ладонью вышел звонким и резким, на мгновение перекрыв даже гул затихающего пожара. Ромка дернул головой, но даже не попытался закрыться. Его апатия взбесила меня еще сильнее. — ТЫ СОВСЕМ ДЕБИЛОМ СТАЛ ИЗ-ЗА СВОЕГО ОТЦА, А?! — заорал я прямо ему в лицо, срывая голос. — МЕДАЛЬКИ ОН ПОШЕЛ ИСКАТЬ, ДОЛБОЁБ! Второй удар, уже кулаком, пришелся ему в скулу. Я чувствовал, как костяшки обожгло болью, но это было ничто по сравнению с тем ядовитым коктейлем из страха, ярости и старых обид, что бурлил у меня в груди. В этот удар я вложил всё: и те издевательства из прошлой жизни, и страх за него в этом огне, и ту безысходность, которую увидел в притоне. — ТЫ ДУМАЕШЬ, ДЕД ТВОЙ НА ВОЙНЕ ВОЕВАЛ, ЧТОБЫ ТЫ, ДАУН ОТМОРОЖЕННЫЙ, В ОГНЕ ИЗ-ЗА ЭТОЙ ЕБАНОЙ ЖЕЛЕЗЯКИ В КЕБАБ ПРЕВРАТИЛСЯ?! — я замахнулся снова, но Семен и Бяша навалились на меня сзади, хватая за плечи. — Тоха, хорош! Убьешь его, на! — вопил Бяша, пытаясь оттащить меня назад. — Петров, остынь, он и так никакой! — басил Семен, удерживая мои руки. Я тяжело дышал, выплевывая копоть. Ромка медленно поднял руку к лицу, вытирая кровь из разбитой губы. Он посмотрел на меня — и в его взгляде наконец-то появилась искра жизни. Это не была злость, это было... осознание. Он будто только сейчас понял, что он не в кино, и что смерть была в сантиметре от него. — Дебила кусок... фух... — я обмяк в руках парней, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя только звенящую пустоту. — Красиво, Петров, на... — Зайчик сидел на капоте отцовской «Нивы», лениво почесывая за ухом. — Терапия насилием. Очень по-нашему, по-лесному. Зато смотри — он теперь хотя бы дышать не забывает. Отец подошел к нам, тяжело дыша. Он перевел взгляд с меня на Ромку, потом на тлеющие руины. — Всё, пацаны... хватит. Живы, и слава Богу. Полина стояла чуть в стороне, прижав ладонь к губам. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела — не как незнакомца, а как человека, способного на страшную, но спасительную ярость. Отец тяжело вздохнул, вытирая сажу со лба тыльной стороной ладони. Пожар в поселке — это всегда приговор, но сегодня метель и слаженность мужиков сотворили чудо: огонь не пошел дальше по улице. Жар постепенно спадал, оставляя после себя лишь едкий, липкий дым, от которого першило в горле, и черные скелеты пристроек, сиротливо торчащие из снега. Все село было «на ушах»: в окнах окрестных домов горел свет, люди переговаривались, кто-то тащил термосы с горячим чаем, кто-то просто стоял и молча смотрел на пепелище. Я подошел к отцу, чувствуя, как куртка отдает накопленным жаром, а под ней кожу щиплет от ледяного пота. — Батя, — я коснулся его рукава. — Езжай с Игорем домой. Бяша, прыгай в машину! Проводишь его, объяснишь там нашим, что всё под контролем. Бяша посмотрел на меня, потом на тлеющие руины, и шмыгнул носом. — Тох, ты уверен, на? Опять один в темноте останешься... — Не один я, — я мотнул головой в сторону Ромки и Полины. — Я этих «детей» провожу. Бросили их на пять минут, так они уже полсела чуть не спалили, герои, блять... Присмотрю за ними, пока окончательно не отморозились. Отец нахмурился, вглядываясь в моё лицо. Он выглядел постаревшим на десять лет за этот вечер. — Антон, опасно. Метель хоть и стихла, но мороз крепчает. Мамка с ума сойдет. — Я приду чуть позже, — я старался говорить твердо, чтобы он не почувствовал, как у меня до сих пор подкашиваются колени. — Объясни маме... Слушай, если я не вернусь сегодня к полуночи, то у Полины заночую. У них там спокойнее сейчас будет. Короче, я позвоню, если что. Свой номер-то я помню, не маленький. Отец еще помолчал, слушая, как трещат остывающие бревна, а потом коротко кивнул. — Ладно. Береги себя. За Ромкой пригляди... у него теперь только то, что на нем надето. Машина отца, урча двигателем, медленно развернулась в сугробах. Бяша прильнул к стеклу, помахав мне рукой, и вскоре красные габаритные огни «Нивы» растворились в морозной мгле. Я обернулся к ребятам. Полина всё еще куталась в свое тонкое пальтишко, дрожа всем телом, а Ромка сидел на обломке забора, тупо глядя в одну точку. В его руках всё так же была та самая шкатулка — единственное, что он вырвал у огня. — Ну что, погорельцы? — тихо сказал я, подходя к ним. — Хватит на угольки любоваться. Пошли, Полин. Ромыч, вставай. Нам еще через весь поселок тащиться, пока ноги окончательно не присохли к этой земле. — Куда мы? — Полина подняла на меня глаза, полные слез и сажи. — К тебе, — ответил я, поправляя воротник. — Домой. Будем думать, че дальше делать. Я шел впереди, пробивая тропинку в свежем, еще не затоптанном слое снега. Тишина после рева огня казалась оглушительной. Лес, стоявший плотной стеной за околицей, будто придвинулся ближе, наблюдая за нами тысячами невидимых глаз. — Заночуешь, значит... — шепнул Зайчик, который теперь трусил рядом со мной, оставляя на снегу едва заметные, призрачные следы. — В гостях хорошо, Петров. Только помни: Хозяин не любит, когда его планы меняют на гостиничные номера. Но ты смелый. Смелых он любит... на завтрак. Я проигнорировал его, концентрируясь на хрусте снега. Нам нужно было дойти. Просто дойти до тепла. Мы шли медленно. Снег под ногами уже не сопротивлялся так яростно, как во время бега к пожару, но каждый шаг отдавался глухим эхом в моих уставших мышцах. Полина шла чуть впереди, её силуэт в тусклом свете редких фонарей казался хрупким, почти прозрачным на фоне массивных сугробов. Ромка плелся сзади, тяжело дыша и изредка спотыкаясь; он всё еще сжимал шкатулку так, будто в ней была заключена вся его жизнь. — Слышь, Петров... — Зайчик вдруг возник прямо у моего колена, семеня по снегу и забавно подергивая носом. — Я всё сказать хотел, да момент был неподходящий. Полина-то... странно пахнет. Я это еще днем заметил, когда вы там на горке играли, но не говорил. Я нахмурился, стараясь не выдать своего замешательства перед друзьями. — О чем ты? — мысленно спросил я, не сводя глаз с затылка Полины. — Пахнет она как подруга наша лесная. Алиса-то. Тот же дух прелой листвы и старой магии, — Зайчик присел на задние лапы, глядя на девочку с подозрением. — Может, оно как и ты... того? Из этих, кто не просто в снежки играет? «Ой, не нагнетай», — раздраженно подумал я, чувствуя, как холодный пот снова пробежал по спине. — «Даже если она могла бы быть Алисой, то как я слышал ту, рыжую, у себя в голове, пока был в отрубе? Полина стояла рядом с Бяшей, а голос лисы звучал из самой бездны». — Я просто предполагаю, на... — буркнул Зайчик и нырнул в тень ближайшего забора. — Моё дело — носом водить, твоё — шею подставлять. Я замедлил шаг и поравнялся с Полиной. Девушка вздрогнула от моего приближения, но, узнав, чуть расслабила плечи. Её лицо всё ещё было испачкано сажей, а глаза казались огромными в наступающей ночной тьме. — Полина, — негромко позвал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и буднично. — Мы скоро дойдем. Как твой дедушка? Харитон, кажется? Она кивнула, глядя себе под ноги. — Да, Харитон... Он, наверное, с ума сходит от этого зарева. Он ведь... он ведь не может просто встать и посмотреть в окно, если занавески задернуты. — Он всё так же на коляске? — осторожно спросил я, вспоминая обрывки информации из своей «прошлой» памяти. — Да, — тихо ответила Полина, и в её голосе послышалась глубокая, застарелая печаль. — Совсем не ходит. Сидит целыми днями в своем кресле у окна. Он такой... стал маленький, понимаешь? Будто из него всю жизнь выкачали. Руки у него сухие, как ветки старого дерева, и постоянно дрожат, когда он пытается удержать кружку. Он раньше был таким статным, в форме... А сейчас — только глаза и остались. Огромные, серые глаза, которые смотрят сквозь тебя, будто видят что-то там, за лесом. Она остановилась на секунду, поправляя футляр скрипки, который явно тянул ей плечо. — Он говорит, это старость. А мне кажется, — она понизила голос до шепота, — что он просто слишком много помнит. Дедушка часто говорит о лесе... о том, что лес умеет ждать. Я иногда боюсь заходить к нему в комнату вечером, когда лампа не горит. Кажется, что в углу сидит не мой дедушка, а какая-то тень из его рассказов. Я посмотрел на неё, и слова Зайчика о «лесном запахе» снова всплыли в голове. Полина описывала Харитона так детально, с такой любовью и ужасом одновременно, что я невольно представил этого старика, запертого в четырех стенах собственного тела, наблюдающего за тем, как зима пожирает поселок. — Мы сейчас придем, и ты всё ему расскажешь, — сказал я, касаясь её локтя. — Только не пугай его сразу. Скажи, что всё обошлось. Ромка сзади что-то невнятно проворчал, продолжая свой механический марш. Мы миновали очередной поворот, и впереди показались очертания дома Полины. Он стоял чуть на отшибе, окруженный высокими соснами, которые в ночи казались гигантскими стражами. В одном из окон первого этажа горел тусклый, желтоватый свет. Там, за тонким стеклом, Харитон ждал свою внучку. — Ой, нехорошее у меня чувство, знакомое, Антош... — голос Зайчика вдруг стал непривычно серьезным, лишенным его обычного паскудного юродства. — Я пока помолчу часик-другой, окей? Просто хочу кое-что проверить... Не балуйся тут, пока меня нет. — Хех, окей, — мысленно отозвался я, провожая взглядом призрачную тень, которая растворилась в густом ельнике у самого забора. Остаться без его комментариев было странно, будто из ушей вынули вату. Стало слышно, как стонет от мороза старое дерево дома и как тяжело, с присвистом, дышит Ромка. Мы подошли к калитке. Дом Полины всегда казался мне каким-то обособленным, не таким, как остальные избы в поселке. В нем не было той давящей советской серости или неряшливости; он стоял гордо, хоть и потемнел от времени. Я знал, что здесь живут только они вдвоем. Родителей Полины не стало давно — несчастный случай, о котором в поселке старались не вспоминать, — и дед Харитон стал для нее всем миром. Полина дрожащими пальцами выудила из кармана ключ. Замок щелкнул с сухим, резким звуком. — Заходите... только тихо, — прошептала она. — Дедушка может дремать. Внутри пахло старым деревом, канифолью и какими-то лекарственными травами — терпкий, сухой аромат, который сразу забивал ноздри после уличной гари. Мы вошли в сени, а затем в прихожую. Здесь было тепло, но это тепло казалось каким-то застоявшимся. Из глубины дома, со стороны большой комнаты, раздался скрип колес. Мерный, неторопливый звук: вжик-вжик, вжик-вжик. — Поля? Это ты, деточка? — Голос Харитона был слабым, но в нем чувствовалась стальная жилка. — Что там горело? Небо было как в сорок третьем под Прохоровкой... Полина быстро скинула пальто прямо на сундук и бросилась в комнату. Мы с Ромкой остались стоять в дверях, не решаясь нарушить личное пространство этой маленькой семьи. В неверном свете настольной лампы я увидел его. Харитон сидел в своем громоздком кресле-коляске. На его коленях лежал клетчатый плед, из-под которого виднелись неестественно худые ноги в шерстяных носках. Он был именно таким, как описывала Полина: сухой, жилистый, с лицом, изрезанным такими глубокими морщинами, будто их высекали зубилом. Но глаза... глаза были живыми. Серая, холодная сталь, которая мгновенно сфокусировалась на нас с Ромкой. — Обошлось, дедушка... — Полина присела рядом с ним, взяв его за сухую руку. — Дом Ромы сгорел. Ребята помогли. Антон его из огня вытащил. Старик медленно перевел взгляд на меня. Я застыл, чувствуя, как этот взгляд буквально просвечивает меня насквозь, выискивая что-то глубоко под кожей. — Антон, значит... — Харитон чуть прищурился. — Петров? Внук той самой? Ишь ты... похож. Глаза те же, спокойные. Он замолчал, и тишина в комнате стала густой. Было слышно только, как в углу тикают старые ходики. Ромка рядом со мной переминался с ноги на ногу, всё еще сжимая свою шкатулку, и от него всё еще ощутимо несло дымом и палеными волосами. — Заходите, чего в дверях встали, — Харитон шевельнул пальцами, приглашая нас внутрь. — Поля, поставь чайник. Людям, видевшим ад, нужно тепло. А ты, Ромка... садись. Вещи — прах. Главное, что голову не в печи оставил. Я сделал шаг вперед, чувствуя, как половица под ногой жалобно скрипнула. Зайчик ушел, и теперь я остался один на один с этим домом и его хозяином, который, кажется, знал о лесе и о нас гораздо больше, чем положено обычному пенсионеру. Я медленно прошел вглубь комнаты, стараясь не слишком явно рассматривать обстановку, но любопытство брало верх. Дом Харитона разительно отличался от типовых деревенских изб с их выцветшими обоями и скудным бытом. Здесь на стенах и полках замерла сама история, переплетенная с искусством. То тут, то там я замечал старые книги в потертых кожаных переплетах, соседствующие с плотными стопками виниловых пластинок. В углу выстроились странные деревянные фигурки — то ли лесные духи, то ли причудливые абстракции, вырезанные с пугающей точностью. Повсюду было разбросано «музыкальное барахло»: запасные струны, канифоль, какие-то медные детальки и чехлы. Было видно, что музыка в этом доме — не просто хобби, а способ дыхания. Несмотря на траурную атмосферу после пожара, дом всё еще хранил следы вчерашнего праздника. На стенах висели бумажные гирлянды, а в углу стояла пышная ель, украшенная старыми советскими игрушками из стекла — точь-в-точь как у нас дома. Это мимолетное сходство с нашей гостиной на мгновение согрело мне сердце, но тут же отозвалось колючей тревогой. — Да, Антон, знал я твою бабку, — голос Харитона заставил меня вздрогнуть. — Хорошей была, всегда особняком держалась. Сильная женщина... таких сейчас не делают. Она из тех была, кто и лес понимал, и людей насквозь видел. Старик замолчал, и его взгляд снова устремился куда-то в темноту за окном, где метель окончательно превратилась в редкую белую пыль. — Садитесь уже, — он кивнул на старый диван, покрытый тяжелым пледом. — Поля, неси заварку. Ромка, шкатулку свою на стол поставь, не убежит она. Я присел на край дивана, чувствуя, как мягкая ткань поглощает мою усталость. Ромка, всё еще находясь в полузабытьи, послушно опустил свою ношу на полированную поверхность стола. В этой тишине, нарушаемой только свистом закипающего на кухне чайника, было что-то торжественное и одновременно жуткое. — Смотри-ка, Антон... — голос Зайчика, вопреки его обещанию молчать часами, вдруг тонкой иглой проколол тишину, но звучал он как-то отдаленно, словно из другой комнаты. — Пластинки, книжки... А в углах-то пыль не простая. И старик этот... он не просто помнит твою бабку. Он её ждет. Не оборачивайся на зеркало в коридоре, просто не надо. Я стиснул зубы, подавляя желание посмотреть в сторону прихожей. Харитон тем временем начал медленно перебирать пальцами край своего пледа. — Ты, Антон, молодец, что парня спас, — негромко произнес он, не глядя на меня. — В огне ведь не только дерево горит. В огне старое сгорает, чтобы место новому дать. Только вот новое... оно не всегда доброе бывает. Ты сам-то... чувствуешь это? Он резко повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. В его сером взгляде не было старческой мути — только холодная, кристально ясная прозорливость. Я постарался выдавить из себя максимально беспечную улыбку, хотя в горле все еще саднило от копоти. Сейчас меньше всего хотелось углубляться в философские рассуждения о добре, зле и «новом времени». В голове и так был кавардак, а тяжелый взгляд Харитона только добавлял масла в огонь. — М-м, давайте не будем об этом дураке, — я кивнул в сторону Ромки, который, кажется, начал потихоньку «оттаивать» в тепле, — пусть восстанавливается. У него сегодня был длинный день. Я обвел рукой комнату, искренне восхищаясь обилием деталей. После аскетичных и серых интерьеров большинства домов в поселке, здесь чувствовалась жизнь, пусть и застывшая в вещах. — Лучше расскажите про всё это, — я подался вперед, рассматривая корешки книг и причудливые фигурки. — Я пожил немного, но нигде еще не видел так много интересных вещей. У вас и картины, и музыка, и книги... Глаза разбегаются. Прямо музей, а не дом. Я поймал взгляд Полины, которая как раз входила в комнату с подносом, и не удержался от глупой шутки, чтобы хоть немного разрядить обстановку: — А может, я у вас останусь жить? Ха-ха! — мой смех прозвучал суховато, но искренне. — Тут так уютно, что уходить совсем не хочется. Харитон на мгновение замер, его сухие губы тронула едва заметная усмешка. Он не стал смеяться в ответ, но его взгляд немного смягчился, перестав быть таким колючим. — Жить, значит? — старик медленно перевел взгляд на стопку пластинок. — Дом этот, Антон, как старый инструмент. Если за ним не ухаживать, он рассохнется и начнет фальшивить. Вещи эти... я их всю жизнь собирал. Каждая — как зарубка на памяти. Вот, например, этот проигрыватель... я его из самого Ленинграда вез, когда еще молодым был. Полина аккуратно поставила чайник и чашки на стол. От пара исходил тонкий аромат мяты и липового цвета. — Дедушка очень дорожит своей коллекцией, — мягко сказала она, присаживаясь на край кресла. — Он говорит, что в книгах и музыке больше правды, чем в вечерних новостях по телевизору. Она взглянула на Ромку, который всё так же сидел молча, но теперь его взгляд хотя бы сфокусировался на чашке с чаем. — Пейте, — добавил Харитон, кивнув на угощение. — Чай на травах, легкие прочистит после вашей «прогулки» по пожарищу. А вещи... вещи — это просто оболочка. Но если тебе интересно, Антон, я могу рассказать. Только боюсь, ночи не хватит, чтобы всё помянуть. В комнате стало по-настоящему тепло. Снаружи снова послышался шепот ветра, но здесь, среди старых картин и звуков закипающей воды, он казался далеким и не таким уж грозным. — Да, насчёт новостей вы правы, — я кивнул, принимая из рук Полины горячую кружку. — Зачастую там либо пропаганда, либо хрень, из-за которой и жить-то неохота. Эскапизм, конечно, тоже не лучший вариант, но так хотя бы не чувствуешь себя слишком хреново. В книгах или музыке всё... честнее, что ли. Харитон внимательно наблюдал за тем, как я обхватил пальцами тёплый бок чашки. Он слегка наклонил голову набок, и свет лампы подчеркнул глубину морщин на его лице. — Эскапизм... — старик медленно просмаковал новое для него слово, будто пробуя его на вкус. — Красиво называете. Раньше мы это называли «уйти в себя». Но ты прав, парень. Иногда, чтобы не сойти с ума от того, что творится за порогом, нужно построить свой мир внутри стен. Он замолчал на мгновение, а потом его стальные глаза с любопытством прищурились. — Сам-то ты чем больше всего увлекаешься? — спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Раз уж тебе мой «музей» приглянулся. Рисуешь? Играешь? Или просто... наблюдаешь? Я замялся. В той, прошлой жизни, всё было иначе. Но здесь, в этом теле и в этом времени, у меня были карандаши, альбом и постоянное желание зафиксировать то, что я вижу. Но было и кое-что ещё — скрипка Полины всегда вызывала у меня странный трепет, будто в музыке был зашифрован код к пониманию этого проклятого леса. — Я рисую, — ответил я, глядя в тёмный чай. — Иногда кажется, что если я что-то не зарисую, то оно исчезнет... или изменится так, что я перестану это понимать. А ещё... Я мельком взглянул на футляр скрипки, стоящий у кресла Полины. — Еще мне интересно будет послушать, как Полина играет. Музыка — это ведь тоже своего рода рисунок, только из воздуха. Ромка рядом со мной вдруг громко шмыгнул носом и потянулся к своей шкатулке, но так и не открыл её, лишь положив сверху закопчённую ладонь. Полина улыбнулась мне — слабой, но очень тёплой улыбкой. — Антон в будущем ты сможешь услышать мою игру — подтвердила она. Харитон одобрительно кивнул. — Рисование — это хорошо. Это значит — глаз острый. Тот, кто умеет видеть детали, дольше других остается человеком. В нашем поселке это... редкое качество. Здесь люди обычно смотрят либо в бутылку, либо в пол. Он снова поправил свой плед, и я заметил, как его взгляд на секунду метнулся к одной из странных деревянных фигурок на полке — той, что напоминала застывшую в прыжке то ли птицу, то ли зверя. — Так, Рома, иди мыться, а я пока подготовлю постель, — тихо сказала Полина, прерывая нашу затянувшуюся паузу. Ромка, всё такой же пришибленный и покорный, медленно поднялся с дивана. Он даже не спорил, лишь молча кивнул и, прижимая к себе шкатулку, поплелся вслед за Полиной в сторону ванной комнаты. Я проводил их взглядом, слушая, как в глубине дома заскрипели половицы и зашумела вода в старых трубах. Мы остались вдвоем. Я и Харитон. В комнате сразу стало как-то теснее, а свет настольной лампы — гуще. Я перевел взгляд на фигурки и странные книги, которые приметил раньше. — Любите эзотерику? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос звучал не слишком в лоб. — Я сам вроде и верю во всё, а вроде и ни во что... Но я уверен, что есть что-то волшебное в нашем мире. Оно происходит каждый день, хоть многие этого и не замечают. Харитон не ответил сразу. Он медленно, с заметным усилием, повернул голову ко мне. В полумраке его лицо казалось вырезанным из сухой коры дерева, а глаза блеснули холодным серебром. — Волшебное, говоришь? — старик чуть прищурился. — Хорошее слово ты выбрал, Антон. Красивое. Но в наших краях «волшебство» редко бывает добрым. Оно как старая сталь: может хлеб резать, а может и горло вскрыть. Он кивнул на полку с фигурками. — Люди называют это по-разному. Эзотерика, суеверия, сказки... А это просто правила, по которым живет земля. Если ты их не замечаешь — это не значит, что их нет. Это просто значит, что ты пока еще не стал ее частью. Старик замолчал, и мне показалось, что он прислушивается к чему-то за стенами дома. Ветер там, снаружи, завыл на низкой, тоскливой ноте. — Ты вот рисуешь... — продолжал Харитон, — значит, должен понимать. Ты берешь чистый лист и создаешь на нем мир. Так и здесь. Лес — это тоже лист. Только рисует на нем кто-то другой, очень старый и очень голодный. И если ты заметил «волшебство», Антон... значит, и оно тебя заметило. А вообще земля в смысле что лес что сама планета тот еще голодный организм. Он вдруг подался чуть вперед в своем кресле, и я невольно вжался в спинку дивана. — Бабка твоя знала эти правила. Она умела смотреть в тень и не отворачиваться. А ты? Ты готов увидеть то, что стоит за красивыми картинками? — Ну, пошутите тоже, дедуль, — я неловко, но по-дружески похлопал его по сухому плечу. Кожа через ткань рубашки казалась тонкой, как пергамент, но под ней чувствовалась какая-то неестественная крепость. Харитон даже не шелохнулся от моего жеста, лишь взгляд его на мгновение стал чуть ироничнее. — Бабушка была той еще религиозной фанатичкой, — продолжил я, откидываясь назад. — Мудрой, конечно, но на боге помешанной. Эх... Мое поколение уже не верит в подобное с той же силой. А может, это придет с возрастом, я не знаю. — Вера — это ведь не только про иконы в красном углу, Антон, — тихо произнес старик, провожая глазами пылинки, пляшущие в свете лампы. — Кто-то верит в Бога, кто-то в черта, а кто-то в то, что завтра наступит утро. Последнее — самая смелая вера из всех, учитывая, где мы живем. Он замолчал, и я решил сменить тему на более приземленную. — Вы с Полиной, кстати, как отпраздновали Новый год? — спросил я, кивнув на наряженную елку. — Подарки, оливье, «Голубой огонек» по телевизору? Харитон едва заметно улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо чуть более человечным, менее похожим на маску лесного духа. — Спокойно отпраздновали. Поля скрипку доставала, играла мне долго... У нее музыка — как лекарство. Если она играет, кажется, что и ноги вот-вот пойдут, и старость отступит. Посидели, повспоминали... — он запнулся на секунду, — тех, кого с нами нет. Он посмотрел на гирлянду, которая слабо переливалась матовым светом. — Поля подарок мне сделала — книгу одну старую разыскала, по истории края. А я ей... — старик прищурился. — А я ей отдал одну вещь, которая в нашей семье долго хранилась. Серебряный кулон. Из ванной донесся звук выключаемой воды. Через минуту в комнату заглянула Полина. Волосы у нее были влажными, а лицо раскраснелось от пара. Она выглядела такой домашней и беззащитной в этом халате, что на мгновение я забыл и о пожаре, и о притоне, и о подозрениях Зайчика насчет ее «запаха». — Рома уснул прямо на кровати, как только голову на подушку положил, — шепнула она. — Даже шкатулку свою из рук не выпустил. Антон, твоя постель готова в гостиной на кресле-кровати. — Спасибо, Полин, — я поднялся, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. — Ложись, парень, — Харитон кивнул мне. — Завтра будет тяжелый день. Пожарище разбирать, с милицией говорить... Спи. Пока лес позволяет. — Ну, сон не сон, а мне нужно позвонить отцу, — сказал я, поднимаясь. — Обещал же, что предупрежу. Полина указала на тяжелый дисковый телефон, стоящий на тумбочке в коридоре. Я подошел к нему, чувствуя, как подрагивают пальцы. Взглянул на настенные часы: 19:51. Вечер только перевалил за экватор, но по ощущениям прошла целая вечность. Я набрал номер. Трубку сняли почти мгновенно, будто сидели прямо над аппаратом. — Алло! Антон? — раздался в трубке звонкий, взволнованный голос Кати. — Ты как? Твой отец тут такое нарасказал... Мы места себе не находим! Ты когда домой? — Кать, я утром вернусь, не переживай, — я постарался придать голосу максимум спокойствия, хотя внутри всё еще мелко дрожало. — Всё нормально. Ромку вытащили, он сейчас спит у Полины. Я тоже здесь останусь, чтобы присмотреть. Как там наши? Не сильно перепугались? — Мама твоя всё валерьянку пьет, — вздохнула Катя, и я прямо услышал, как она поправляет очки на переносице. — Отец приехал весь в саже, злой как черт, но вроде отошел. Игорь у нас на кухне сидит, заикается через слово, рассказывает, как ты «с вертухи» в огонь прыгал. Антон... ты правда в порядке? Отец сказал, там в доме... люди были. — Были, Кать. Но об этом завтра. Главное, что наш дом цел и вы в безопасности. Ложитесь спать, ладно? Утром буду как штык. — Ладно... Герой, — в её голосе послышалась слабая улыбка и нескрываемое облегчение. — Спокойной ночи, Тош. — Спокойной, — я повесил трубку и несколько секунд просто стоял в полумраке коридора, слушая тишину. — Поговорил? — Полина подошла сзади, протягивая мне чистое полотенце. — Иди в ванную, Антон. Тебе нужно смыть эту гарь. Там на полке стоит дедушкино дегтярное мыло, оно хорошо очищает. Я кивнул и зашел в ванную комнату. Здесь было влажно и пахло теплом. Я скинул прокопченную одежду, которая, казалось, сама уже стала источником едкого дыма, и встал под струю воды. Горячая вода обжигала ожоги на руках, но это была «правильная» боль — она смывала липкий ужас притона, запах жареного мяса и черноту пепелища. Я закрыл глаза, подставляя лицо под капли. Перед глазами всё еще плясали оранжевые всполохи, а в ушах стоял треск рушащихся балок. Но здесь, за закрытой дверью, под мерный шум воды, реальность начала понемногу склеиваться воедино. «Смыть всё... просто смыть этот день», — думал я, намыливая руки. Когда я вышел, обмотав полотенце вокруг шеи и надев чьи-то чистые, явно большие мне штаны и майку (наверное, старые вещи отца Полины), в доме уже было тихо. Свет в гостиной притушили, оставив лишь небольшое бра. Харитон медленно крутанул колеса своего кресла, разворачиваясь в сторону спальни. В тусклом свете бра его тень на стене казалась огромной и угловатой, похожей на старое скрюченное дерево. — Пойду и я, кости просит покоя, — проскрипел старик, кивнув мне на прощание. — Спи крепко, Антон. В этом доме стены верные, они лишнего не пропустят. Когда дверь в его комнату тихо закрылась, в гостиной воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в старых домах после больших потрясений. Полина стояла на кухне у стола, перебирая пальцами край скатерти. На ней был мягкий домашний кардиган поверх халата, и в этом полумраке она казалась совсем маленькой. — Антон, — негромко позвала она, заметив, что я собираюсь ложиться. — Не спишь еще? Посиди со мной пять минут. Я... я еще один чайник заварила. Свежий. Не могу сейчас в темноте лежать, перед глазами всё этот огонь... Я подошел к столу. Пар от кружек поднимался ровными столбиками, сплетаясь в причудливые узоры. Полина придвинула мне стул. — Садись. Ромка так храпит, что, по-моему, даже дедушку заглушает, — она слабо улыбнулась, пытаясь шуткой скрыть дрожь в пальцах. — Спасибо тебе еще раз. Если бы не ты... я не знаю. Семен испугался, мужики долго раскачивались. Ты один не побоялся туда, в это пекло. Она обхватила свою чашку ладонями, будто пыталась согреться. — Знаешь, когда дом рухнул, мне на секунду показалось, что из леса кто-то смеется. Ветер так завыл... жутко. Как будто кто-то только и ждал, чтобы Ромка там остался. Я молча отхлебнул чай. Вкус трав был густым и успокаивающим, он окончательно вытеснял из горла привкус гари. За окном метель окончательно утихла, и в просветах между тучами выплыла холодная, безучастная луна. — Полин, — я посмотрел ей прямо в глаза, — всё уже закончилось. На сегодня — точно. Ромка жив, мы здесь. Завтра будем думать, как жить дальше. Она кивнула, но взгляд её оставался прикованным к темному окну. Я присел на край стула, чувствуя, как тепло от кружки проникает в онемевшие кончики пальцев. В кухне было уютно: мягкий свет бра выхватывал из полумрака фарфоровые фигурки на полках и блестящий бок чайника. Полина сидела напротив, чуть склонив голову, и в её глазах, отражавших огонёк лампы, застыла тихая задумчивость. Она выглядела так, будто вся эта страшная ночь осталась где-то за порогом, а здесь время замедлилось, превращаясь в густой янтарный мед. — Знаешь, Антон... — она заговорила так тихо, что я невольно подался вперед, чтобы расслышать каждое слово. — Мы ведь знакомы всего ничего. Одна встреча на горке, несколько взглядов... короткий разговор. Она сделала глоток, и на её губах остался едва заметный след от пара. Полина посмотрела на дверь в комнату дедушки, а затем снова перевела взгляд на меня, и в нём промелькнуло что-то новое, мягкое. — Но ты очень понравился дедушке. А он... он редко кого хвалит. Харитон — человек старой закалки, он видит людей насквозь, как рентген. Я почувствовал, как к лицу прилила кровь, и это не было связано с жаром от чая. После всех ужасов пожарища и едкого дыма, её слова ощущались как чистый прохладный бинт на рану. — Да? — я попытался улыбнуться. — И что же он сказал? Что я неплохо вытаскиваю людей из горящих домов? — Нет, — Полина чуть качнула головой, и её влажные волосы рассыпались по плечам. — Он похвалил тебя за твой ум. Сказал, что у тебя редкое, разностороннее мировоззрение для такого возраста. Что ты не просто смотришь, а видишь. И что ты... — она на секунду замялась, опустив ресницы, — надежный. В комнате стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном редкая снежинка иногда бьется о стекло. Я смотрел на Полину и понимал, что в этой версии моей реальности всё меняется слишком быстро. Я пришел сюда, зная о своей смерти через две недели, помня о холоде и страхе, но сейчас, в этом теплом доме, под взглядом девушки, пахнущей мятой и лесом, будущее казалось не таким уж предопределенным. — Мне приятно это слышать, Полин, — ответил я, понизив голос до шепота. — Особенно от него. И... от тебя. Она подняла глаза, и на её щеках расцвел едва уловимый румянец. Она протянула руку и на мгновение коснулась моей ладони, лежащей на столе. Её пальцы были прохладными, но это прикосновение обожгло меня сильнее, чем пламя в доме Ромки. — Ты не такой, как остальные мальчишки в поселке, Антон Петров, — прошептала она. — В тебе есть какая-то... тайна. Как будто ты пришел из другого места. Или из другого времени. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Зайчик молчал, лес за стенами затаился, и только стук моего сердца напоминал о том, что я всё еще жив и нахожусь здесь, в этом хрупком «сейчас». — Возможно, ты права, — ответил я, накрывая её руку своей. — Возможно, я и правда знаю немного больше, чем стоит. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что мы здесь. Я смотрел на Полину, и вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел его обдумать. В полумраке кухни он прозвучал слишком резко, почти вызывающе. — Слушай, — я чуть сжал пальцами край чашки, — а тебе... тебе нравится Ромка? Полина замерла. Она медленно отвела взгляд от окна и посмотрела на меня, и в её глазах не было ни кокетства, ни смущения — только усталое удивление. Она вздохнула, и этот вздох прозвучал как шелест сухой травы. — Ромка? — она едва заметно поморщилась, будто от зубной боли. — Антон, ты же сам видел его сегодня. Он... он хулиган. Он вечно лезет на рожон, пытается казаться сильнее и злее, чем он есть на самом деле. Она обхватила плечи руками, кутаясь в кардиган. — И этот запах... — она помолчала, подбирая слова. — Я терпеть не могу запах дешевых сигарет и табака. От него всегда несет этим дымом, горьким и едким. У нас в доме всегда пахнет деревом, книгами, иногда — канифолью, когда я канифолю смычок. А табак... он будто выедает всё живое вокруг. Я слушал её, чувствуя, как внутри что-то, сжатое в тугой узел, начинает понемногу расслабляться. — Он мой сосед, — продолжала Полина, глядя в свою кружку. — Я знаю его с детства. И мне жаль его, правда. Особенно после того, что случилось сегодня. Но чувств... — она на мгновение замолчала и посмотрела мне прямо в глаза, честно и открыто. — В романтическом плане у меня к нему ничего нет. И быть не может. Мы с ним из разных миров, Антон. Его мир — это кулаки и этот проклятый притон, а мой... мой здесь, за музыкой и дедушкиными сказками. Она протянула руку и аккуратно поправила салфетку на столе. — Ромка — как лесной пожар. Он просто выжигает всё на своем пути, даже не замечая этого. А я не хочу сгорать. Её голос звучал твердо. В нем не было ни капли сомнения, и это осознание отозвалось во мне странной смесью облегчения и тихой радости. Я понимал, что Ромка, спящий сейчас в соседней комнате, даже не подозревает, насколько далека от него эта хрупкая девушка. — Я понял, — тихо ответил я. — Извини, что спросил. Просто... сегодня всё так перемешалось. — Ничего, — Полина мягко улыбнулась. — Наверное, после того, как ты вытащил его из огня, у тебя есть право спрашивать о чем угодно. Она поднялась со стула, собирая наши пустые чашки. Её движения были плавными, почти невесомыми. — Пора спать, Антон. Завтра будет новый день, и я боюсь, что он будет не легче этого. Полина уже дошла до дверного проема, но вдруг остановилась, словно не решаясь переступить порог. Она замерла на мгновение, её плечи едва заметно вздрогнули, а затем она медленно обернулась. В полумраке её лицо казалось бледным, почти призрачным, но глаза светились странным, глубоким светом. Она сделала шаг обратно ко мне. Шаг, другой. Я замер, не понимая, что происходит, чувствуя, как сердце, уставшее от бесконечного бега этой ночи, вдруг пропустило удар. Полина подошла почти вплотную. От неё пахло свежестью, дождевой водой и тем самым едва уловимым ароматом лесных трав, о котором предупреждал Зайчик, но сейчас этот запах не пугал. Он дурманил. Она чуть приподнялась на носочки и, положив ладонь мне на плечо, мимолетно, почти невесомо прикоснулась губами к моей щеке, совсем рядом с уголком губ. Это длилось не больше секунды, но время в комнате будто окончательно остановилось. Кожа в месте прикосновения вспыхнула, словно туда попала искра от недавнего костра. — Это в награду... за то, что спас его, — прошептала она мне прямо в ухо, и её теплое дыхание опалило кожу. — За Ромку. И за то, что ты такой, какой есть. Она отстранилась, глядя на меня с лукавой, но немного грустной улыбкой. — Только Кате не говори про поцелуй, — добавила она, приложив тонкий палец к своим губам. — Она у тебя ревнивая, я же знаю ее. Полина быстро развернулась и, не оглядываясь, почти выбежала из комнаты. Щелкнула дверь её спальни, и я остался стоять посреди гостиной, глядя в пустоту. В ушах всё еще стоял её шепот, а на щеке горело невидимое клеймо этого поцелуя. Я медленно опустился на кресло-кровать. Тишина дома теперь казалась не тягостной, а какой-то торжественной. Я закрыл глаза, и перед внутренним взором возник не огонь, не Алиса и не трупы в притоне, а лицо Полины в свете лампы. — Ну ты и даешь, Петров... — голос Зайчика прозвучал совсем слабо, откуда-то из-за пределов реальности, сонный и ворчливый. — Награду получил, значит? Смотри, Катька узнает — она тебе твои очки в одно место вставит... Но целуется она красиво, тут не поспоришь. Спи уже, герой-любовник. Пока я добрый. Я натянул одеяло до самого подбородка. Свинцовая усталость наконец взяла свое, и я начал проваливаться в глубокий, тяжелый сон, в котором не было места ни страху, ни предсказаниям о смерти. Сон был вязким и душным, словно я снова оказался в эпицентре пожара, только вместо огня меня обжигали слова. Я стоял посреди школьного коридора, а Катя, скрестив руки на груди, наступала на меня, и её очки зловеще поблескивали. Она выговаривала мне за «шуры-муры» с Полиной, обвиняла в предательстве и легкомыслии, и её голос звенел, как битое стекло. Но стоило мне открыть рот, как передо мной выросла Полина. Она стояла стеной, твердо и спокойно отвечая на каждый выпад Кати, защищая меня так отчаянно, будто я был единственным, что у неё осталось. Во сне я чувствовал себя совершенно беспомощным, метаясь между ними и не понимая — радоваться ли такой защите или бежать от этого конфликта куда глаза глядят. Из сонного марева меня вытолкнул резкий, надрывный звук. Я подскочил на кресле-кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. В комнате было темно, только тусклый лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу длинные, ломаные тени. Источник звука был совсем рядом. — Мам... мамочка, пожалуйста... — этот голос, сорванный и жалобный, совсем не походил на привычный бас Ромки Пятифана. Я повернул голову. Ромка метался на диване, вцепившись в одеяло так сильно, что костяшки его пальцев побелели даже в темноте. Его лицо было мокрым от пота и слез. Он всхлипывал, задыхаясь, и эти звуки резали тишину дома Полины острее любого ножа. — Прости... я не хотел... батя, прости... — бормотал он, заходясь в тихом плаче. — Мам, забери меня, мам! Он просил прощения то ли у погибшей матери, то ли у отца, который превратил его жизнь в кошмар, то ли у самого себя за то, что пошел за этими проклятыми медальками. В этом бреду не было больше того дерзкого вожака шпаны, который держал в страхе школу. Был только испуганный маленький мальчик, у которого сегодня ночью сгорел последний мостик в прошлое. Я сел на край постели, чувствуя, как холодный воздух комнаты остужает мою разгоряченную сном кожу. Наблюдать за Ромкой в таком состоянии было почти физически больно. Вся моя прошлая ненависть к нему окончательно испарилась, оставив лишь тяжелое чувство ответственности. Я осторожно протянул руку и потряс его за плечо. — Ром... Ромыч, эй! Проснись! — негромко позвал я, стараясь не разбудить Харитона и Полину. — Это просто сон, слышишь? Ты здесь, ты в безопасности. Рома! Он вздрогнул всем телом, его глаза распахнулись, бессмысленно и дико уставившись в потолок. В следующую секунду он резко сел, тяжело и часто дыша, как загнанный зверь. Ромка замер, его дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками. Он медленно перевел взгляд на мои руки, всё еще лежащие на его плече, а потом — мне в лицо. В темноте его глаза казались двумя черными провалами. Он судорожно сглотнул, и я почувствовал, как его била крупная дрожь. — Хей, успокойся, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально приземленно и спокойно. — Дыши глубже. Давай, вдох-выдох. Тебе еще на этой земле лет семьдесят топтаться, Ромыч. Рано ты в пекло собрался. Он несколько секунд молчал, вглядываясь в меня так, будто видел впервые. Постепенно дикое выражение в его глазах сменилось чем-то похожим на осознание. Он резко отстранился, вытирая лицо рукавом чужой чистой кофты, которую ему дала Полина. Сделал это грубо, по-бычьи, пытаясь вернуть себе привычную маску крутого парня, но разбитая губа и красные глаза выдавали его с потрохами. — Семьдесят... — прохрипел он, и его голос сорвался. — На хера мне столько, Тоха? Там всё... всё сгорело. И мать... и батя там остался, наверное... Он замолчал, уставившись на свои руки. Те самые руки, которыми он еще недавно готов был махать по любому поводу, теперь мелко дрожали. — Забудь, — отрезал он через силу, пытаясь взять себя в руки. — Просто приснилось... дрянь всякая. Копоти надышался, бля. Он потянулся к тумбочке, где стояла его шкатулка. Нащупав металл пальцами, он немного расслабился. В этой тишине, нарушаемой только тиканьем ходиков из угла, Ромка выглядел как человек, который внезапно потерял опору под ногами и теперь пытается ухватиться хотя бы за воздух. — Ты это... — он замялся, не глядя на меня. — Если вякнешь кому в школе, что я тут... ну, это... — За кого ты меня принимаешь? — перебил я его. — Спи давай. Нам завтра еще разгребать это всё. Я откинулся на свою подушку, но сон ушел безвозвратно. Я слышал, как Ромка на соседнем диване ворочается, пытаясь устроиться поудобнее, и как его дыхание постепенно становится ровным. Где-то глубоко внутри я понимал: тот Ромка Пятифан, который был моим врагом, действительно сгорел в том доме. А вот кто проснулся на его месте — покажет только утро. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в горле снова начинает саднить — проклятая гарь никак не хотела уходить окончательно. Жажда вцепилась в гортань сухой хваткой. Нужно было попить, иначе до утра я просто не дотяну, буду кашлять и будить весь дом. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами кресла-кровати, я поднялся. Ромка вроде бы затих, уткнувшись носом в подушку и всё еще сжимая свою шкатулку. Я на цыпочках двинулся в сторону кухни, но на полпути замер. Из-под двери в комнату Харитона действительно пробивалась тонкая, едва заметная полоска света. Тихий, сухой звук, похожий на шелест страниц или перекладывание каких-то бумаг, доносился изнутри. Видимо, старику тоже не спалось — в его возрасте, да еще после такого переполоха в поселке, бессонница была делом обычным. Я решил не мешать. Мало ли, может дед решил лекарство выпить или просто читает свою историю края, раз уж сон не идет. Добравшись до кухни, я нащупал на столе графин. Холодная вода отозвалась приятной резью в горле. Я пил жадно, маленькими глотками, чувствуя, как постепенно возвращается ясность мыслей. Окно на кухне не было зашторено до конца. В серебристом лунном свете двор Полины выглядел мирно, почти сказочно, если забыть о том, что всего в нескольких улицах отсюда сейчас остывают черные угли. Никаких теней, никаких шагов на снегу — только холодная зимняя ночь. Я вернулся в гостиную, на ходу бросив взгляд на закрытую дверь Харитона. Свет под ней всё еще горел, но звуки прекратились. Наверное, просто забыл выключить лампу и задремал над книгой. Я снова забрался под одеяло. Кресло было жестким, но после снега и пожара оно казалось мне королевским ложем. Ромка на соседнем диване что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. «Завтра... всё завтра», — подумал я, чувствуя, как тяжелые веки наконец смыкаются. Сон пришел мягкий и неожиданно теплый. Не было ни пожаров, ни криков, ни давящей тишины леса. Мы с Катей Смирновой сидели на крыльце нашей школы, но она выглядела иначе — без привычной колючей настороженности. Солнце, не по-зимнему яркое, играло на её волосах, а в воздухе пахло не гарью, а свежей бумагой и чем-то неуловимо домашним. Мы просто говорили. Она внимательно слушала мой рассказ о том, что случилось с Ромкой, и в её взгляде не было осуждения — только искреннее сочувствие и тихая гордость за меня. Катя поправила очки, и этот её привычный жест во сне показался мне невероятно милым. Она коснулась моей руки, и мы долго сидели в тишине, наблюдая, как на школьный двор медленно опадают крупные снежинки, похожие на конфетти. В этом сне было так спокойно, что просыпаться совсем не хотелось. Но реальность бесцеремонно выдернула меня из грез. Я открыл глаза. В комнате царил серый предрассветный полумрак. Взглянул на часы: 06:32. В доме стояла густая, ватная тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Ромки и тихим тиканьем ходиков в углу. Полина и Харитон еще спали. Тело после вчерашнего казалось чужим — мышцы затекли, а плечи ныли. Понимая, что больше не усну, я осторожно выбрался из-под одеяла. Стараясь не производить лишнего шума, я встал на свободном пятачке между диваном и окном. Раз, два... я начал делать обычную зарядку. Медленные вращения головой, чтобы разогнать застой в шее, затем осторожные махи руками. Каждый сустав отзывался сухим хрустом. Я приседал медленно, замирая в нижней точке, чтобы не скрипели половицы. Кровь начала быстрее бежать по жилам, вымывая остатки липкого сна и ночного кошмара Ромки. Разминая затекшие мышцы, я смотрел в окно. Поселок в этот час выглядел вымершим. Сизый дым от печей тоненькими струйками поднимался к бледному небу. Где-то там, за поворотом, лежали руины дома Пятифановых, а здесь, в этом теплом доме, жизнь продолжалась по своим правилам. Зарядка помогла окончательно прийти в себя. Чувство бодрости смешивалось с легкой тревогой перед наступающим днем. Нужно было решать, что делать дальше. Я замер, прислушиваясь к странному шороху, донесшемуся со стороны кухни. Звук был мягким, но в утренней тишине он показался подозрительным — будто кто-то осторожно крадется вдоль стены. Стараясь не наступить на скрипучую половицу, я подошел к дверному проему и выглянул в коридор. Но там никого не было. В следующее мгновение за окном пронеслось белое пятно, и раздался тяжелый, глухой хлопок — это пласт слежавшегося снега, подтаявшего от тепла печной трубы, соскользнул с крыши и рухнул в сугроб под окном. По стеклу пробежала легкая дрожь, и всё снова стихло. — Так-с, шеф-повар, чем порадуешь хозяина дома? — голос Зайчика прозвучал в голове внезапно, с той самой знакомой паскудной интонацией, будто он и не уходил никуда на «пару часиков». — После вчерашнего фаер-шоу аппетит должен быть зверский, а, Петров? Или ты только по поцелуям мастер, а на кухне — ноль? Я мысленно отмахнулся от него, направляясь к плите. — Классика жанра — яичница, — негромко пробормотал я, стараясь не разбудить Ромку. На кухне было прохладно. Я нашел на полке тяжелую чугунную сковороду — такую, которой можно было бы отбиваться от медведя. В холодильнике, среди банок с соленьями и свертков, обнаружился десяток яиц и кусок хорошего, плотного сала с мясными прослойками. Через пару минут на кухне уже аппетитно шкварчало. Запах жареного сала мгновенно начал вытеснять из углов застоявшийся аромат трав и старой пыли. Я орудовал ножом аккуратно, стараясь, чтобы желтки остались целыми — золотистые «глаза», которые скоро будут смотреть на нас с тарелок. — Яичница... скучно, Тоша, — продолжал зудеть Зайчик. — Мог бы хоть разок удивить. Хотя, учитывая, что Ромыч сейчас проснется и поймет, что он бомж, твоя яичница будет для него манной небесной. Жарь давай, не отвлекайся. Я разбил яйца. Белок на раскаленном жире тут же зашипел и побелел, схватываясь кружевными краями. Я чувствовал себя странно: обычное утро, обычная готовка, но в этом доме, после всего пережитого, это казалось каким-то важным ритуалом возвращения к нормальной жизни. За спиной послышались тихие шаги. Я обернулся, ожидая увидеть Полину, но в дверях показался Ромка. Он выглядел помятым, волосы стояли дыбом, а взгляд был мутным и тяжелым. Он прислонился к косяку, втягивая носом воздух. Ромка стоял в дверном проеме, сутулясь и пряча руки в карманах широких штанов. В утреннем свете он казался каким-то серым, а вчерашние ссадины на его лице потемнели и взялись коркой. Он молча смотрел, как я поддеваю лопаткой шкварчащий край яичницы. — Ну падай, — я кивнул ему на табурет у окна, — тебе первая порция полагается. Как самому пострадавшему. Я аккуратно переложил на тарелку два яйца с поджаристым салом и придвинул к нему. Ромка помедлил, глядя на еду так, будто видел её впервые, а потом тяжело опустился на стул. Тишина на кухне была густой, прерываемой только шипением масла на сковороде для следующей порции. — Спасибо, — буркнул он, едва слышно. Он взял вилку, но не спешил есть. Просто сидел, уставившись в тарелку, и я видел, как его челюсти плотно сжаты. Наверное, сейчас до него окончательно доходило, что идти ему после этого завтрака... в общем-то, некуда. — Смакуй, Пятифан, смакуй, — ехидно прошептал Зайчик у меня в голове. — Петров сегодня добрый, даже яд в еду не подсыпал. Ешь, пока дают, а то в детдоме меню поскромнее будет. Я стиснул зубы, мысленно заставляя Зайчика заткнуться. Сейчас не время для его издевок. — Ешь, Ром, — повторил я уже мягче. — Остынет — будет не то. Он наконец вонзил вилку в желток, и тот растекся по тарелке золотистой лужей. Ромка начал есть — сначала медленно, а потом всё быстрее, жадно, будто не ел несколько дней. Видимо, организм требовал ресурсов после пережитого шока. В этот момент за дверью послышался знакомый скрип колес кресла-каталки. Дед Харитон не заставил себя ждать. Он въехал на кухню, уже одетый в свою неизменную шерстяную жилетку, и его ноздри хищно затрепетали, улавливая запах жареного сала. — Ишь ты, повар нашелся, — старик окинул нас своим проницательным взглядом. — Доброе утро, горемыки. Вижу, Антон, ты зря времени не терял. Поля еще спит? — Спит, дедушка, — ответил я, снимая сковороду с огня. — Пусть отдыхает. Харитон кивнул и посмотрел на Ромку. Тот сразу замер с набитым ртом, под взглядом старика превращаясь из уличного бойца в провинившегося школьника. Я отставил сковороду на холодную конфорку и повернулся к Харитону. Старик сидел в своём кресле, положив узловатые руки на колени, и смотрел на нас так, будто мы были персонажами какой-то древней пьесы, финал которой ему уже давно известен. — Ну, дед, — я вытер руки о полотенце, — подкинешь совет молодцам? Чего ему теперь делать-то? Ромку пристроить бы куда-нибудь... не на пепелище же ему возвращаться. Ромка при этих словах дернулся, вилка звякнула о тарелку. Он замер, боясь поднять глаза, и только его уши медленно наливались пунцовым цветом. Харитон молчал долго. Слышно было, как в глубине дома уютно потрескивает печь, да за окном ворчит проснувшаяся сорока. Старик перевел взгляд с меня на Ромку, задержавшись на его разбитых костяшках. — Пристроить, говоришь... — Харитон тяжело вздохнул, и в этом вздохе послышался скрип вековых сосен. — Поселок у нас маленький, Антон. Слухи тут бегают быстрее волков. Все уже знают, что его дом сгорел. Милиция приедет, будут протоколы писать, вопросы задавать... Ромке там появляться сейчас — только в казенный дом дорогу торить. Он чуть подался вперед, и его голос стал ниже, серьезнее. — У отца твоего, Антон, связи есть. Он человек при должности, хоть и новой. Пусть с участковым перетрет, чтобы парня пока не дергали. А по жилью... — Дед посмотрел на Ромку. — У меня в сарае, что к дому пристроен, комната есть теплая, там раньше подсобник жил. Печка там своя, кровать имеется. Пересидишь пару дней, пока пыль не уляжется. Поля против не будет, я её знаю. Ромка наконец поднял голову. В его глазах промелькнула смесь недоверия и жгучей, почти болезненной благодарности. Он хотел что-то сказать, буркнуть привычное «да ладно, сам справлюсь», но только беззвучно открыл рот и снова его закрыл. — Но учти, Пятифан, — Харитон пригрозил сухим пальцем, — в моем доме — мои правила. Никакого табака, никаких дружков твоих лихих. Будешь помогать снег чистить да дрова колоть. Руки у тебя крепкие, вот и пусти их в дело, а не в мордобой. — Я... я согласен, — выдавил из себя Ромка, и его голос в этот раз не дрогнул. — Спасибо, дед Харитон. Я отработаю. — Слыхал, Тоша? — Зайчик снова зашелестел в голове, на этот раз без злобы, скорее с любопытством. — Из волка в дворового пса переквалифицировался. Глядишь, и правда человеком станет, если лес не заберет его раньше. А дед-то не прост... комнату он предложил. Держит парня под боком. Мудро. Я почувствовал, как с души свалился очередной камень. План вырисовывался: Ромка под присмотром Харитона, а мне пора было возвращаться домой, к Кате и родителям, пока они не подняли на ноги весь поселок. — Ладно, пойду-ка я как поем, — сказал я, снимая последнюю порцию яичницы со сковороды. — Там меня семья ждет, Катька, наверное, уже все глаза проглядела. — Дело хозяйское, Антон, — кивнул Харитон, принимаясь за еду. — Семья — это корень. Без корня человек, что перекати-поле, куда ветер дунет, туда и летит. Я быстро наложил себе порцию и сел за стол. Мы завтракали втроем в странном, сосредоточенном молчании. Ромка ел быстро, глядя в тарелку, Харитон — неторопливо, тщательно пережевывая каждый кусок. Слышно было только, как звенят вилки да за стеной в комнате Полины всё еще стоит тишина. Яичница удалась: горячая, жирная, она наполнила тело приятной тяжестью. Это был, пожалуй, самый спокойный момент за последние сутки. Никто не орал, никто не пытался нас съесть или сжечь. Просто трое мужчин за одним столом в старом доме. — Уходишь, значит? — Зайчик лениво потянулся в моем сознании. — Оставляешь Ромыча на попечение старца? Ну-ну. Смотри, Петров, лес долгов не прощает. Ты вчера много на себя взял. Но завтрак зачетный, пахло даже в моем... «подлеске». Я быстро доел, запил остатками теплого чая и поднялся. — Спасибо за гостеприимство, дед Харитон. Ром, бывай. Не косячь тут, — я коротко кивнул Пятифану. Ромка поднял на меня взгляд — тяжелый, но уже не враждебный. — Бывай, Тоха. И это... спасибо. Ну, ты понял. Я вышел в сени, накинул свою куртку, которая всё еще пахла пожаром, и шагнул на крыльцо. Утренний мороз тут же ударил в лицо, выбивая из легких остатки кухонного тепла. Снег под ногами оглушительно заскрипел. Поселок просыпался: где-то вдалеке забрехала собака, а небо над тайгой окрасилось в холодный, розовато-серый цвет. Я пошел в сторону своего дома, чувствуя, как с каждым шагом напряжение прошлой ночи понемногу отпускает. Но внутри, на самой кромке сознания, всё еще горел тот короткий поцелуй Полины и вопрос: что же я буду говорить Кате? Я шел по поселку, и морозный воздух окончательно выветрил остатки сонного марева. Когда я подошел к нашему крыльцу, дом встретил меня тишиной, которая бывает только ранним утром, когда сон в комнатах еще плотный и тяжелый. Тихо скрипнула входная дверь. В прихожей пахло хвоей и мамиными духами. Я замер, прислушиваясь. Из кухни доносилось мерное тиканье часов и негромкий звон ложечки о край кружки. Значит, отец уже на ногах. Я прошел на кухню, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Катю и Лилию Павловну. Отец сидел у окна, вглядываясь в серые сумерки за стеклом. В свете единственной лампы над столом он выглядел постаревшим, в плечах появилась какая-то несвойственная ему сутулость. Увидев меня, он не вскочил, не начал ругаться, а просто медленно выдохнул, будто сбросил с плеч огромный груз. — Вернулся, — негромко сказал он. — Садись. Мать только час назад заснула, не шуми. Я опустился на стул напротив. Тяжелый разговор висел в воздухе, и я решил не ходить вокруг да около. Нужно было выложить всё сразу, пока решимость не растаяла. — Отец, я хотел сказать кое-что... — я замялся на секунду, глядя на свои руки. — В общем, там, в доме... погибли мать и отец Ромки. Отец замер, так и не донеся кружку до рта. Его взгляд стал острым, профессионально-холодным. — Я когда этого дурака выволакивал, — продолжал я, понизив голос, — увидел, что там был настоящий притон. Наркоманы, шприцы... Там всё было в этом дерьме. Видимо, кто-то из них и стал причиной пожара, или всё вспыхнуло из-за их... дел. Отец поставил кружку на стол и тяжело потер переносицу. Он долго молчал, переваривая информацию. Я знал, что как бывший бухгалтер, работавший с непростыми людьми, он понимает масштаб проблемы лучше меня. Если в поселке завелся такой притон, это значило, что тихая жизнь в тайге — лишь иллюзия. — Наркоманы, значит... — эхом отозвался он. — В такой глуши. Значит, кто-то это всё возит, кто-то крышует. Ромка-то сам как? В этом участвовал? — Нет, он за медальками полез, футляр какой-то вынес а медали так и не успел найти, — я покачал головой. — Глупо всё вышло. Сейчас он у Харитона, деда Полины. Тот его приютил. Отец посмотрел на меня в упор. В его глазах читалась странная смесь тревоги и уважения. — Ты молодец, что вытащил его, Антон. Но вляпались мы в нехорошую историю. Смерть двоих людей, притон... Милиция из района приедет, будут копать. Я постараюсь переговорить с нужными людьми, чтобы тебя лишний раз не дергали, но ты теперь — свидетель. Понимаешь? Я кивнул. Я понимал это гораздо лучше, чем он мог себе представить. — Мам, да я уже мылся у Полины дома, — ответил я, мягко высвобождаясь из её объятий, но продолжая чувствовать дрожь в её руках. — Но если запах гари всё ещё остался... хорошо, я помоюсь ещё раз. Чтобы тебя успокоить. Карина Петрова — моя мать, чьё лицо сейчас выражало крайнюю степень тревоги, перемешанную с облегчением — судорожно вздохнула. Она поправила шаль, и её взгляд на мгновение стал острее, когда она учуяла едкий дух копчёного дерева и чего-то химического, исходящий от моей куртки. — Пахнет, Антоша. Пахнет так, будто ты сам в той печи горел, — прошептала она, прижимая ладонь к груди. — Иди. Я сейчас достану тебе чистое бельё. Борис, прибавь газу в колонке, пусть вода будет горячей. Я направился к выходу из кухни, но в коридоре невольно остановился у двери в комнату, где спала Катя. Моя Катя. Мысль о том, что она всю ночь провела в ожидании, заставляла сердце сжиматься. В полумраке коридора я видел край её двери. Там, за этой преградой, была девушка, ради которой я был готов переписать те две недели, что остались мне до конца. — Катька проснулась под утро, — негромко произнёс отец, проходя мимо меня в ванную. — Плакала. Еле уговорили её прилечь. Она ведь к тебе привязалась сильнее, чем ты думаешь, Антон. Береги её. Я кивнул, глядя на закрытую дверь. Мне хотелось зайти к ней прямо сейчас — в этой грязной куртке, пропахшим дымом и чужим домом — просто чтобы убедиться, что её дыхание ровное, а сон спокойный. Но я понимал, что вид моего закопчённого лица только напугает её ещё больше. Где-то в глубине дома послышалось сонное копошение. Оля — моя маленькая сестрёнка — видимо, тоже начала просыпаться от наших голосов. — Ну что, Ромео недоделанный? — Зайчик возник в углу коридора, прислонившись к стене. Его маска в тени казалась почти человеческой, если бы не этот застывший оскал. — Мамка обласкала, папка похвалил... А Смирнова-то ждёт. Ты ей про поцелуй Полинкин расскажешь? Или так и будешь «честным очкариком»? Гляди, у женщин на это чутьё, как у лис. Я проигнорировал его, сжимая кулаки. Мне нужно было смыть этот день. И эту ночь. Я зашёл в ванную. Пар уже начал заполнять небольшое помещение. Я стянул через голову свитер, чувствуя, как каждая мышца молит о покое. В зеркале над раковиной на меня смотрел чужой человек: глаза ввалились, на лбу — полоса сажи, а взгляд... взгляд был таким, будто я уже прожил те две недели и вернулся обратно.