Глава 5.5: ключник

Костяной ключ в руке Вадима вспыхнул ледяным холодом, пронзившим его до костей. Карта «Шут» в другой руке ответила ему — но не золотым светом. Из-под потрескавшейся краски хлынула густая, чёрная, как мазут, жидкость. Она не капала. Она обвила его кисть, запястье, предплечье, формируя призрачную, пульсирующую перчатку и наплечник из живой тьмы. Боль была не жгучей, а пронизывающей, парализующей. И тогда он увидел Его. Не впереди, среди стражей из сажи. Прямо за ближайшим из них, будто глядя через его ржавое плечо. Высокий силуэт в плаще. Шут. Его капюшон был поднят, но внутри не было тьмы — там мерцали те же два золотых огонька, что и на карте. Он стоял в непринуждённой, почти небрежной позе, положив одну тенеподобную руку на плечо стража, будто на плечо старого приятеля. Страж этого не замечал. Голос прозвучал прямо в ушах Вадима, перекрывая скрежет металла: Я помогу... я помогу... аха-ха-ха...— смех был лёгким, безумным и бесконечно близким. Они всего лишь ржавые куклы. Сломанные игрушки. Ты же можешь больше. Ты — дверь. А двери... должны уметь захлопываться. Закрой глаза, ключик. Закрой глаза и позволь мне показать тебе, как это делается. Инстинкт кричал: «НЕТ!». Но вокруг сжималось кольцо стражей. Хван уже бился с одним, его нож звеня́л от ударов по металлу, но не оставлял царапин. Эшли прижалась к нему спиной, её лицо было белым от ужаса — не столько за себя, сколько от вида Вадима, чья рука теперь была чёрной и пульсирующей, а глаза смотрели в пустоту с безумной концентрацией. — Вадим! Держись! — крикнул Хван, но его голос казался доносящимся из-за толстого стекла. Закрой глаза... — нашептывал Шут, и его голос был сладким, как яд. Вадим зажмурился. И мир перевернулся. Он не увидел темноты. Он почувствовал пространство вокруг — не как форму, а как натянутую ткань, испещрённую линиями напряжения, точками скрепления, слабыми швами. Эти железные стражи были не монолитами. Они были грубыми узлами на этой ткани, кричащими о своей ненужности, своей чужеродности. И у него появилось желание. Не его. Чужое, древнее, насмешливое. Желание развязать эти узлы. Снести эту кривую постройку. Чёрная жидкость на его руке взмыла в воздух, превратившись в десятки тонких, как бритва, щупалец-лезвий. Но они не стали бить. Вадим двинулся. Он не побежал. Он исчез с того места, где стоял, и появился рядом с первым стражем. Его движение было неестественно быстрым, прерывистым, будто его перебрасывали между кадрами плёнки. Его чёрная рука не ударила — она коснулась ржавого бока стража в той самой точке, где, в его новом зрении, пульсировал узел. Металл не расплавился и не сломался. Он... расслоился. Будто стража собрали из листов ржавой жести, и теперь эти листы разошлись в разные стороны с тихим, печальным скрипом, рассыпаясь в кучу не связанных друг с другом деталей. Глаза-угли погасли с жалким шипением. Вадим уже был у второго. И у третьего. Он не дрался. Он разбирал. Как ребёнок, со злой, сосредоточенной яростью, разбирающий ненавистную игрушку. Его чёрные лезвия-щупальца вонзались в «швы» реальности вокруг стражей, и те распадались на составные части: ржавые трубы, клоки сажи, окалину. Это длилось секунды. Десять, может, пятнадцать. Зал, наполненный угрожающими фигурами, опустел. На полу остались лишь бесформенные кучи металлолома, медленно оседающие в чёрном, уже рассеивающемся тумане. Вадим стоял в центре, тяжело дыша. Чёрная жидкость с шипением стекала с его руки, впитываясь обратно в карту, оставляя кожу чистой, но ледяной на ощупь. В глазах ещё стояло то самое «видение» — сетка линий на мире, которая теперь медленно угасала. Он обернулся. На лицах Хвана и Эшли был шок, граничащий с ужасом. Хван всё ещё держал нож наготове, но его рука дрожала. Он смотрел не на груды металла. Он смотрел на Вадима. Как на природное бедствие. Как на оружие массового поражения, которое только что применили в упор. Эшли стояла, прижав ладони ко рту. В её широких глазах читалось нечто большее, чем страх. Это было откровение. Она видела силу. Настоящую, первобытную, внесистемную силу, которая не подчинялась никаким клановым законам. И эта сила была в человеке, которого она заставила лечь с собой на одну кровать из-за брезгливости. Тишина в бойлерной стала абсолютной. Даже звук капающей откуда-то воды замолк. Вадим посмотрел на костяной ключ в своей руке. Зачёркнутый круг на нём теперь слабо светился тем же золотым светом, что и карта. Он почувствовал слабость, подкашивающую ноги, и тошнотворную пустоту внутри, будто его вывернули наизнанку и вытряхнули душу. В углу зала, за последней грудой обломков, на мгновение снова мелькнул силуэт в плаще. Он помахал длинными пальцами в прощальном приветствии и растаял в тени, оставив в воздухе лёгкое, незримое эхо смеха. Аха-ха... Видишь? Проще простого. Теперь ты знаешь. А знание, ключик... оно меняет всё. И тебя в первую очередь. Хван первым нарушил тишину. Он медленно, с предельной осторожностью, как перед диким зверем, опустил нож. —Что... что ты сделал? — его голос был хриплым от напряжения. — Я... не я, — выдавил Вадим. Его собственный голос звучал чужим. — Это... Он. Шут. Он показал... как всё устроено. И как это ломать. Эшли опустила руки. Она сделала шаг вперёд, превозмогая дрожь в коленях. —Ты... ты видишь это? Постоянно? — Только когда... когда Он помогает, — Вадим сжал ключ, ощущая его холод. Он был ключом не от двери. От него самого. От той силы, что дремала в его крови. И Шут только что дал ему первый урок, как ей пользоваться. Он посмотрел на них — на телохранителя, смотревшего на него как на монстра, и на принцессу, смотревшую на него как на спасение и проклятие одновременно. — Нам нужно идти дальше, — тихо сказал Вадим. — Этот ключ... он что-то откроет. И я думаю, я знаю, где. Потому что когда он разбирал стражей, в том самом «видении» он на мгновение увидел нить — тонкую, золотую, как от карты, — которая тянулась от костяного ключа куда-то вглубь бойлерной, в самый тёмный её угол, туда, где в стене зияла чёрная дыра старого вентиляционного тоннеля. Туда, куда, казалось, и скрылся Шут.