Письмо

Я написала это письмо, когда мне было девять. Тогда шёл дождь, и я ещё не знала, что такие письма не всегда доходят. Вечер был тихий, почти неслышный. За окном дождь стекал по стеклу тонкими дорожками, стирая очертания улицы. Фонарь напротив дома расплывался жёлтым пятном, будто кто-то нарочно размазал свет пальцем. Комната казалась маленьким, тёплым островом посреди всего этого мокрого и холодного мира. Рина сидела за столом, опершись щекой о ладонь. В другой руке — карандаш, чуть погрызенный на конце. На столе стояла кружка какао, рядом лежал недоеденный зефир, а между тетрадью и краем стола были разбросаны цветные карандаши — так, как бывает только у детей, которым всё равно на порядок. Она наклонилась над страницей и вывела первые слова, неуверенно, с ошибкой: Привет! Это я — из прошлого… Рина остановилась, посмотрела на написанное и сморщила нос. — Как там дальше… — прошептала она себе, будто тетрадь могла ответить. Карандаш снова заскользил по бумаге. Буквы выходили неровные, немного наклонённые, будто спешили друг за другом. Как ты? Всё ли в порядке у тебя? Она откинулась на спинку стула, потянулась и зевнула. За её спиной, на стене, висели детские рисунки: коты с огромными глазами, облака, солнце, девочка в красном платье с подписью «Я». Бумага была приколота кнопками, и один листок слегка отставал от стены, колыхаясь от сквозняка. Рина положила подбородок на руки и посмотрела в окно. В стекле от бликов дождя её отражение слегка раздваивалось, будто рядом с ней стоял кто-то ещё. Она заметила это и тихо улыбнулась, не совсем понимая почему. В её глазах отражался свет лампы и бегущие капли. Мир в этот момент был маленьким, спокойным и казался почти волшебным — таким, в котором ничего плохого просто не может случиться. Рина снова наклонилась к тетради. У меня — пока всё хорошо… Рядом с листом была наклейка с мультяшной русалкой. Рина машинально провела по ней пальцем, как делала всегда, когда задумывалась. Она не замечала этого жеста — он был привычным, почти бессознательным. С кухни донёсся голос мамы, приглушённый стенами: — Рина, иди ужинать, остынет! — Минутку, мам! — отозвалась она, не поднимая головы. Карандаш снова коснулся бумаги. Надеюсь, и ты счастлива! Рина положила карандаш, встала и потянулась, подняв руки вверх. Её тёмно-русые, чуть вьющиеся волосы поймали свет лампы и мягко блеснули. Она оглянулась на стол, словно что-то удерживало её взгляд. Потом допишу, — подумала она и шагнула к двери. Карандаш соскользнул со стола и упал на пол с тихим, почти неслышным стуком. Рина вышла из комнаты. Дверь осталась приоткрытой, и тёплый свет лампы вытек в коридор тонкой полосой. Комната опустела, но не стала пустой — в ней всё ещё было дыхание вечера. Дождь за окном усилился. Лампа освещала тетрадь, и на странице отчётливо читались последние строки: Надеюсь, и ты будешь счастлива. На бумаге появилась маленькая капля воды — неизвестно, откуда. Может, с её пальцев. Может, с окна. Капля медленно растеклась, оставив светлое пятнышко. Вспышка молнии на мгновение осветила комнату почти белым светом. И тут же всё вернулось назад: кровать, игрушки, стол, книжная полка, мягкий мишка на краю подушки. Всё было простым, домашним, настоящим. Без слов. Только дождь и далёкий голос Рины с кухни. На одном из рисунков — две девочки, нарисованные детской рукой, держались за руки. Подпись была выведена старательно, но неуверенно: Рина и Лина. Свет лампы падал на тетрадь чуть слишком ярко, словно это уже было воспоминанием. В окне отражалась девочка — и рядом с ней ещё одно, едва заметное отражение, будто кто-то стоял совсем близко, но не до конца существовал. Капля дождя медленно скользнула по стеклу, разделив отражение надвое. Иногда мне кажется, что я писала это письмо не только себе.