Не придёт

Вьюга тихо завывала за окном маленькой хрущевской квартиры. Лейтенант лежал на смятых простынях, прикуривая и стряхивая пепел в пустую рюмку на тумбочке. Грудь тяжело поднималась, тупая боль в висках от никотина и событий дня не давала уснуть. Крупная, шершавая ладонь медленно гладила оголенную поясницу девушки. Он повернул голову к ней. Личико уткнуто в подушки, волосы ореолом лежат вокруг, бедра укрыты тёплым меховым одеялом, а на бледной коже спинки и плеч все ещё горят его поцелуи. В такие моменты она казалась по особенному крошечной, от чего во рту горечь сигареты ощущалась сильнее. — Солнышко, спишь?- в вязкой тишине спальни его голос звучал слишком громко, даже немного неуверенно. Рука продолжала медленно отсчитывать позвонки. В уголках глаз залегли усталые, но мягкие морщины. Он потушил сигарету, повернулся на бок, обнял рукой её поясницу и прижал к себе. Она тихо фыркнула в полудреме, он, ухмыльнувшись, коснулся губами её волос на виске. — Знаешь, что я сегодня в рапорте написал?- спросил он хриплым шёпотом в её волосы, лаская большим пальцем местечко чуть ниже её грудей.- «Несовершеннолетний Пятифанов Роман Петрович был задержан за нарушение общественного порядка, проведена профилактическая беседа»...профилактическая, ага, а на деле он устроил дебош в столовой из за порции компота. Он услышал, как невесомый смешок вырвался из неё, и крепче обнял, целуя в шею. — И я этот рапорт писал, а перед глазами знаешь что? Не он, а ты...- он поцеловал её подбородок.- и твоя упрямая любовь к этому шкету. Он старался, чтобы его слова не звучали злобно, хотя внутри сдерживал тайфун. Он все ещё чувствовал на себе взгляд Веры в его кабинете, его рука в те дни чесалась над заявлением на Пятифанова, словно прокаженная зудом. Все бумаги почти были составлены, для отправки в Москву оставалось только в конверт положить, да марочку наклеить. Ни отсижки в обезьяннике по несколько суток, ни становление на учёт, ни визиты милиции в школу не могли присечь маленького говнюка. И тут объявилась она, такая затравленная и зашуганная, держащая в руках смятый конверт с жалкой суммой, сметенной по сусекам. Она ещё не успела и слова сказать, как он сразу понял, что взять деньги не сможет. Не то, чтобы многоуважаемый Константин Владимирович был взяточником, простыми словами, тот конверт сразу загорелся для него красным светом. Да и знал он, что Ромка об этом не узнает и ценить свою внезапную отлучку не будет. Сейчас же, он был готов сжечь все рапорты к херам, лишь бы лежала она вот так, у него под крылышком. Он глубоко вдохнул её запах и обнял крепче, позволив сухим векам расслабленно сомкнуться. После каждой ночи с ней, Тихонову хотелось отгородить её от всех невзгод крепким милицейским плечом, чтобы не думала она об институте, о чертенке брате, о маме... лежала бы просто, да чувствовала, как он губами снова и снова находит родинку под её лопаткой, щетина колит, она смеётся, а на утро обнаруживает, что теперь он пахнет лосьоном после бритья. В первую встречу их небольшого соглашения он забрал её девственность... слово то какое, книжное, а по факту ожог в душе, да кровь на простыне. Оба тогда думали, что этим все и закончится, на утро разойдутся, как расколотый айсберг, с разорванным заявлением, гниющей раной в груди и отвращению ко всему - к самим себе, к Роме, к этому насмехательству от самой судьбы. Но встречи повторялись, стали цикличны, мусорное ведро у стола старлея с каждым разом наполнялось скомканными рапортами, салон бобика пропах её духами, дешевыми такими, разливными, которые на её коже ощущались, как Эдем, а в бардачке всегда валялись флешка с наутилусами и бэкстрит бойсами и сникерс... утром после она всегда сладкого хочет, как дите малое. Ох и совесть гложела его. «Сволочь конченная,- думал он,- лейтенант Тихонов. Дело имеет с пацаном, а спит с его сестрой. Дисциплинарку бы мне, да некому пожаловаться.»... но изо дня в день, сидя в машине у трамвайного кольца и ровно в семь сорок выискивая среди толпы пассажиров знакомое бордовое пальтишко, наблюдая, как она накручивает волосы на палец, когда разговаривает или задумывается о чем то, как красит губы в боковом зеркальце его машины, ака советская куколка Венди, он наперёд знал, одновременно ставя себе приговор - если завтра Рома надумает Кремль взорвать, он все равно пойдёт вытаскивать его. Потому что иначе... иначе она не придёт.