Красная шапочка

Константину нравилась эта внезапная перемена в жизни. Возвращаться домой стало в разы приятнее и веселее, появился некий стимул побыстрее заканчивать с бумагами и закрывать смену пораньше, ведь теперь нужно было успевать забрать Веру с трамвая. Мужчина, ни разу не бывавший женат, слишком рано ушёл на службу, успел только в руке красную институтскую корочку подержать, как студенческая беззаботная жизнь резко сменилась ночным патрулем, погонами и пачкой беломора. Первые годы работы в милиции требовали полной концентрации внимания, а там уже и афган подоспел... где, собственно, он и встретил своего верного товарища, Петьку Пятифанова - лейтенант всегда говорил, что у каждого солдата должен быть свой Петька. Вернись он в прошлое сейчас, стукнул бы себя по голове обухом топора за такие слова. Военкомат проехался по посёлку и забрал их в 85 году, Тихонову, будучи не семейным человеком, было легче, что не скажешь о его друге, у которого на тот момент уже была беременная жена и малютка дочка. Благо, оба в 89 вернулись домой, живые, здоровые, с орденами победы и почёта. У старлея фотография в рамочке до сих пор стоит, на тумбочке у кровати: Пётр держит в одной руке трёхлетнего сына, обнимая жену другой, а у Константина на плечах сидит девчушка, в джинсовом комбинезоне и рубашечке в горошек, улыбается почти зубастой улыбкой, косичка с бантом свисает с плечика. Он тогда и предположить не мог, что спустя каких то девять лет эта мелюзга будет лежать вверх ногами на переднем сидении в бобике, стырив предварительно у него фуражку, и нагло переключать радио с шансона на западную попсу... хотя, ему это, наоборот, было в радость. Раз в две недели, приезжая в Москву с отчётом, он теперь заглядывался на витрины различных бутиков, чего раньше не понимал от товарищей по службе. Присматривал, какие сумочки нынче модные в столице, какой шарф понравился бы Вере, вышел ли в киосках новый выпуск её любимого журнала, появились ли снова в продаже финики в белом шоколаде. В их соглашении не входил такой пункт, но если есть возможность лишний раз увидеть её улыбку, с этими сладкими ямочками, то почему бы и нет? Верка была далеко не дурой, суровая жизнь в постсоветской глубинке выковала из неё стальную таежную снежинку. Взрослое сознание пожаловало чересчур рано - когда в детстве она трясла погремушкой над кроваткой новорождённого братика, пока мать сидела на кухне за столом, сжав волосы на голове, слушая военные новости по ящику и со страхом ожидая письмо от военкома о грузе 200. Отец её тяжело переживал посттравматизм, что спровоцировало излишнюю заинтересованность к веществам зависимым. Сначала это были стопари водки за ужином, нарастающе переходящие в длительные запои, а в последствии и в белую горячку, избиение матери родных детей и засиделки с собутыльниками прямо в их доме, где одним прекрасным светским вечером один из тех ублюдков всучил ему порошок неизвестного прохождения. Так, из героя АДУ, Петра Пятифанова, он стал торчком Петей. Точкой невозврата стал тоненький, запуганный голосок пятнадцатилетней Веры, прошептавший в стационарку тихоновского кабинета, что папа затащил маму в ванную и крики затихли. Константин голыми руками на пару с коллегой Дорониным за шкирки вытащил бывшего лучшего друга и весь его блядтский наркопритон к специально оборудованной, для задержания особенно буйных, машине. За тот период уважение к товарищу напрочь иссякло, лицо оставалось холодным и непроницаемым, когда рука без дрожи выводила подпись на рапорте о заключении его брата по званию в колонию строгого режима со спец уходом, в связи с гниющей зависимостью. Оксана Рафиковна была холодной женщиной. На её плечах висел груз матери одиночки двух детей со скудной зарплатой участковой медсестры. После судебной потери кормильца она брала подработки, то в детском саду налепит сырников, то в магазине полы вымоет, бежала куда угодно, где мог выдасться лишний рубль, от того и с воспитанием Веры и Ромы не церемонилась. Поблажек от неё хрен дождёшься, она не терпела непослушания, растила детей в строгости и контроле... вернее, пыталась. В детстве Вера была неуправляемой. Стабильно раз в три дня, а то и в сутки, устраивала революции на почве абсолютно всего. То мать запретит куда то пойти, то моторолку заберёт, то скинет в очередной раз на неё присмотр за Ромкой. Частенько, она сбегала из дома, обычно это были безобидные попытки развеяться с подружками, но в обязательном порядке это нужно было приподнести так, будто в этом доме её больше никто и никогда не увидит, или наоборот, поразмышлять над несправедливостью мира в одиночестве, растирая подошвой старенькой кеды наполовину смытые дождём классики. Но однажды, она решила смыться почти заполночь. К счастью, Тихонов нашёл её раньше какого нибудь пьянчуги, разъезжая по посёлку во время ночного патруля. В свете фар мелькнул знакомый, как сурок дрожащий, худощавый силуэт. Он сбавил скорость, поравняясь с девчонкой. — Брысь в машину.- сухо сказал мужчина, спустив окно. — Отвали, дядь Кость.- Вера обняла себя крепче, согреваясь от порывов холодного ветра, которые сбили набекрень её шапку. — «Дядь Кость» я тебе дома, за игрой в шашки, а при исполнении я лейтенант Тихонов. Считаю до трех, иначе я силком тебя затащу и мы поедем не в отчий дом твой, а в участок, засуну тебе в обезьянник за гулянки в комендантский час, пока мамка не придёт. Она остановилась, еле слышно выругалась под нос и развернулась к задней дверце бобика. Крики в доме Пятифановых достигали особого апогея в выпускные годы Веры. Мать твёрдо стояла на том, чтобы дочь поступала в медицинский, как и она, с её слов, все художники дохли пьяными в канавах от бедности и отчаяния, да и в посёлке её каракули никому не будут нужны. Но Вера никогда не отказывалась от того, что было к сердцу близко. С девятого класса она редко появлялась в школе, приходя лишь на важные контрольные. Учителя спускали ей это с рук, зная её семью и в первую очередь её стремление к знаниям и хорошую успеваемость в прошлых годах, поэтому школу она закончила с красным дипломом, в котором были нарисованные пятёрки, зато посвятила все свое время домашней подготовке к поступлению в художественный институт, потому что мать наотрез отказалась спонсировать её смерть в нищете. Но тем августовским вечером, когда Вера, сияющая, словно Богородица, прискакала домой со списком фамилий поступивших студентов, среди которых она в трамвае уже успела красным выделить свою, Оксана поняла. Дочь духом сильнее её. Лейтенант стоял в десяти метрах от трамвайного кольца, прислонившись к уазику и выкуривая вторую сигарету. Машина внутри была на подогреве, на капоте он держал за ленточки коробку с тортом, чтобы тот не растекся в салоне от тепла. Снег слоями опадал на шерстяную фуражку и плечи шинели, покрывая Константина седой природной шерстью. Потушив сигарету, он надел перчатку на свободную руку и засунул её в карман. Ветра не было, что создавало некую утепленность и покой. Наручные часы подсказывали, что до прибытия трамвая оставалось пару минут, засчет позднего времени и малой известности их посёлка он почти никогда не задерживался и приезжал ровно в срок. В голове вихрем кружились мысли о работе, конкретно о хреновой туче бумаг, тихо поджидавшей в его кабинете, которая, казалось, никак не уменьшалась. Вот казалось бы - старший лейтенант, высокопоставленная должность, а вынужден ебениться с бумажной волокитой, словно банковский секретарь. Надо бы ему припахать мальчишек-стажеров... Его размышления приостановил приехавший трамвай. Хмурое милицейское лицо смягчилось, стоило ему увидеть родную макушку в сером шарфе среди последних выходящих. Он выпрямился, поправил фуражку на голове и вышел ей на встречу. Она шла, крепко держа пояс кожаной сумки, закинутой на плечо. Бордовое пальто было покрыто снегом, словно она была героиней композиции снежного шара. Даже издалека, со своим плохим возрастным зрением, он увидел ее морозные румяные щеки и заледеневшие ресницы. Он поймал ее, и обвив рукой спину, скорее повел ее к машине, перед тем нежно поцеловав в холодный лоб. — Не погода, а тихий ужас!- воскликнула Вера, прикрывая рот шарфом.- я, пока трамвай ждала, чуть не померла! Тихонов тихо хихикнул, открывая дверь и закидывая свою снегурку в теплый салон машины. — Я же тебе говорил, дурочка, не выходи из института раньше времени, трамвай ведь всегда в положенный срок приезжает. — И что мне прикажешь делать все это время? Басни ректору строчить?- Вера с наигранным возмущением раскрыла руки в перчатках. Он ущипнул ее за щеку и достал с заднего сидения термос. — Уж точно не морозить задницу, тебе повезло, что сегодня безветренно. На, осторожно только, кипяток. Она поспешно налила чаю в крышку и принялась греть руки, с которых уже стащила мокрые перчатки. Лейтенант снял с нее шарф и расправил темно-русые локоны. — Я тебе кое-что из Москвы привез,- он снова потянулся к задним сидениям и достал оттуда пергаментный сверток.- а то со своим шарфиком тебе до минингита мало осталось. Вера сложила губы трубочкой в предвкушении. Отложив дымящуюся крышку термоса, она потянула за концы бечевки. Среди копны московской упаковочной бумаги и бирок лежал новенький шерстяной берет цвета спелого мака. Уголки девичьих губ поползли вверх, а после и вовсе раскрылись в улыбке, от чего уши Константина порозовели. — Костик, спасибо большое,- она приложила новый головной убор к голове и откинула салонное зеркало. - а к пальто то как подходит! — Там были и ушанки, и с помпонами... я решил взять это, ведь ты у меня художница, да и он хороший, уши самое главное закрывает, натуральная альпака. — Альпака? - хихикнув, спросила Вера. — Ага, копытное такое, смесь верблюда с овцой, - он улыбнулся, похлопав по берету на ее макушке.- торт будешь, красная шапочка? Не дождавшись её восторженного кивка, он уже снял ленты и открыл кондитерскую коробку. — Твой любимый, с этими безешными розочками. Держи вилку, сейчас отрежу кусочек. Она посмотрела на сахарные фигурки с жемчужинами и хихикнула. — Это как у домовенка Кузи, «я это не ем, я не козёл». Мужчина замер с пластиковым ножом в руке, потом тихо рассмеялся бархатистым звуком. — Ну да, точно. «Я домовой!», забыл, прости. Он срезал розу с вишней и положил ей на крышку от термоса, которая служила импровизированной тарелкой. — На, принцесса. А я, как козёл, остальное съем. Договорились? Она развернулась к нему полностью, насколько позволяла теснота салона в машине, и посмотрела с нескрываемым возмущением. — Ээй! Не жирно будет? Уже отламывая кусок торта вилкой, он остановился, затем приподнял бровь, делая вид, что серьёзно обдумывает её вопрос. — По уставу, положено 4500 калорий в сутки для несения службы в условиях низких температур, это... примерно четверть этого торта, так что у меня ещё есть запас.- он подмигнул ей - жест настолько неожиданный и непривычный, что выглядел почти нелепо.- будешь докладывать о нарушении? Она схватила его рацию с приборной панели и приложила ко рту, не зажимая кнопку. — Приём, говорит товарищ Пятифанова Вера Петровна! На горизонте нарушитель, кто бы мог подумать, что это наш многоуважаемый лейтенант Тихонов Константин Владимирович! Доложить в московскую прокуратуру, по прибытию отшлепать негодника. Он выхватил у неё рацию одной рукой, а другой обнял за плечи, притягивая к себе. В его глазах плескались весёлые искорки, смешанные с нежностью. — «Многоуважаемый», а? Ага, вот я тебе сейчас покажу, как многоуважаемых шлёпают! Он нежно защекотал её бок, целуя в висок, Вера смеялась и пыталась выбраться из беспощадного натиска. Сахарная розочка размякла в чае в крышке термоса. Дорога от трамвайного кольца до пятиэтажки Тихонова занимала десять минут езды на машине при нормальных погодных условиях, которые обычно не включают в себя ебучие снежные кочки. Обойдя их всех, словно преграды в дендивской игре, они добрались к подъезду за двадцать. Кодовая дверь обычно подпиралась булыжником, которого на ночь откидывал к краю лестнички дед с первого этажа. Внутри подъезда стены были расписаны и ободраны, у подвальной двери стояли миска с мутной водой и кусочки колбасы на картонке - всемилюбимая кошка Клякса недавно разродилась и каждый сосед несогласованно подкармливал её и новорождённый выводок. Они поднялись на третий этаж, Константин, уже достав ключи, звонко вертел карабин на пальце. Отворив дверь и войдя в полумрак квартиры, придерживая Веру за талию, он стукнул по выключателю у трюмо, и прихожая залилась желтым тусклым светом потолочной люстры. Хрущевка лейтенанта не отличалась каким-нибудь помпезным ремонтом по евростандарту, или уютной обстановкой, мебелью, на крайняк растениями и прочей хренью, которая должна была, в теории, сделать жилой уголок более обжитым. Двушка позволяла одинокому мужчине иметь достаточно пространства, даже чересчур, да и не сказать, что он проводил много времени дома, чаще либо дневной патруль занимал его внимание, либо ночная смена в душном, прокуренном кабинете с моргающей лампочкой и с полным составом уличной шпаны за решеткой обезьянника. Появление Верочки принесло в квартиру немного красок, а учитывая то, что она уже неделю не может оттереть капли масла с пола в углу гостиной, где обычно заканчивала картины к просмотру, то принесло оно в прямом смысле. В шкафу, где обычно были аккуратно сложены рубашки, да гимнастерки, теперь комком валялись блузки, футболки с Леонардо Ди Каприо и символикой всяких западных групп, свитера и рванные джинсы - последнее больше всего вводило в ступор Константина, в его время заплатками зашивали, а не нарочно перлись на рынок и не искали где дырки пошире. Привычный ему табачный запашок в квартире сменился её дезодорантом, терпким растворителем и гарью утюга по вечерам. Да и порядок стал заметнее, по крайней мере пепельница на подоконнике в кухне опустошалась чаще раза в вечность. Вера медленно расстегивала пальто, пока шла к разувающемуся мужчине походкой дикой кошки. Когда он выпрямился, она подошла вплотную и поцеловала его. Он, слегка опешив, ответил на поцелуй, закинув свою шинель на ближайший стул, не отрываясь от её губ. Дверь захлопнулась за ними, и он, наконец, позволил себе полностью погрузиться в это чувство - в её теплоту, в её запах, в её смех, который ещё щекотал его промерзлую душу. Пальто спало с ее худеньких плеч, сложившись у ног в расшнурованных сапожках. Он обнял её и уткнулся лицом в её шею, тяжело выдохнув. — Как же я скучал... Она тихо рассмеялась, обнимая его в ответ и стягивая с уставшей макушки припыленную снегом милицейскую шапку. Они стояли так недолгое время, отдыхая друг другом, тишина нарушалась лишь редкими вздохами мужчины. Порой, только Вера была его спасением, и он этого даже не стыдился. — Верка...- прошептал он, отрываясь лишь на мгновение, чтобы смотреть ей в глаза.- ты у меня... как самый лучший, самый незаконный выходной, знаешь? — Да вы прям поэт, товарищ лейтенант...- она улыбнулась, расстегивая его гимнастерку тонкими пальцами. Он закинул голову и громко рассмеялся, звук был густым и радостным, заполняющим маленькую прихожую. Ловко подхватил её на руки, от чего она запищала. — Поэт, говоришь? Сейчас получишь поэму, в трёх действиях,- он поцеловал её, прошептав прямо в губы.- с эпилогом... Он понёс её в спальню, по пути споткнувшись о свой же сапог, и они, смеясь, рухнули на ещё не застеленную с утра кровать, их общий смех растворился в долгом, глубоком поцелуе. Константин привстал, чтобы как можно быстрее скинуть с себя гимнастерку, оставшись в одной беленькой майке без рукавов. Он наклонился над Верой, заставив её откинуть голову. Она сжала простыни руками, на которые опиралась. Он медленно поцеловал её, в ответ получив уверенно, с жаром. Отстранившись, девушка потянула за края своего свитера и шустро стянула его через голову. Под ним оказались ещё плотная туника с блузкой, а виною всему этому была беспощадная таежная зимушка. Мужчина не смог сдержать смешок. — Эх ты... капусточка моя,- улыбнулся он, целуя её в щеку, затем, его голос обрёл немного темный тембр.- сейчас я тебя разберу по слоям, как положено... Туника быстро поддалась, и она была отправлена на пол к свитеру в компанию. Тихонов снова поцеловал её, на этот раз полностью уложив на простынях. Он никогда не торопился, у него с Верой было все время мира. Целовал глубоко, используя все активные мышцы языка и губ, придерживая её лицо рукой и гладя большим пальцем волосы на виске. Он использовал идеальный темп поцелуев и небольших передышек на вдохи, чтобы снова вовлечь её губы в свои. Свободная рука медленно коснулась шеи, спустилась вниз и наощупь нашла пуговицы блузки. Девушка вздрогнула всем телом, словно в первый раз. — Кость... Его имя, прошептанное ею, словно библейское стишие, пробуждало в нем все больше и больше желания. Оно словно зажгло зелёный свет его действиям. Грубые пальцы мучительно медленно расстегивали атлас, раскрывая ткань и оголяя нежную молочную гладь под черным кружевным бюстгальтером. Тихонов разлучил их губы, опустив взгляд на открывшийся участок кожи, с редкими родинками на ложбинке меж грудей и на шее, прямо над сладкой и в этот момент чересчур сильной точкой пульса. Язык тягуче, медленно смочил пересохшие губы. Он обхватил рукой одну чашечку, сжав и нащупав пальцами затвердевший сосок, губы тем временем плавно следовали вниз по подбородку к ключицам. Вера покрылась гусиной кожей, которая сразу же попала под язык лейтенанта. Ее ладонь неожиданно для него взяла его за щеку и вернула к лицу. Она поцеловала его влажно, приподнявшись и стащив с плеч блузку с концами. Он довольно рыкнул в губы, обняв её спину и мгновенно расстегнув колючую застежку. Бюстгальтер соскользнул и тоже оказался забыто брошенным на пол. Рот мужчины припал к незащищенным тканью соскам, сдабривая каждый тщательно слюной и оральной лаской. Тонкая спинка Веры выгнулась вместе с расплывчатым стоном. — Ты прекрасна, Верочка...- выдохнул он ей в кожу голосом, полным безграничного обожания и похоти.- я бы сожрал тебя целиком. Его поцелуи выстраивались во влажную дорожку, маршрут шёл медленно, с раскрасневшихся сосков до тонких бугорков рёбер и ниже... Он слегка кусал, оставляя розоватые часики от зубов. В отместку Вера до приятной боли сжала его волосы с прорезью седины, на что он лишь хмыкнул. Руки опустились на цветастый ремешок, ловко расстегнули его вместе с пуговкой и ширинкой и спустили вниз грязно синие джинсы, а вместе с ними и рейтузы. Он поцеловал все ещё холодную от мороза кожу колен, гладя, растирая, утепляя... Девушка непроизвольно закинула ноги ему на плечи, прикусив губу и откинув руки на подушки. Тихонов нежно сжал ее бедро, поправляя положение, и поцеловал внутреннюю сторону. Кожа здесь была очень чувствительной, от чего Вера не сдержала стон погромче. — Не сдерживайся, солнышко...- прошептал мужчина, приближаясь губами к заветной сердцевине.- не со мной. Он зацепился зубами за край кружевных чёрных трусиков и потянул их вниз по ножкам. Они остались висеть на одной её щиколотке. Он поцеловал её лобок, затем опустился и влажно чмокнул в возбужденное ядро. — Костя!...- слово оборвалось в резкий вдох. Его язык начал свою ритмичную и интенсивную работенку. Он скользил по половым губам и между, всасывая клитор и немного входя внутрь. Звуки в спальне сузились до точки их соприкосновения чавканием Константина и стонами Веры. Она уже не пыталась быть тихой или скромной. Она сжимала его волосы, притягивая ближе, шептала его имя и одобрительные возгласы в забвении удовольствия. Слюна стекала по его подбородку, намочив простынь под Верой. Он, не отрываясь, смотрел в её лицо, выискивая нужные движения его языка и глубину её внутренних рельефных стенок по её приоткрытым губам в идеальной форме буквы «о», закатанным глазам и капелькам пота на лбу. Руки ласкали ноющую грудь, создавая на пару с языком безумно приятный тандем. Разогрев её достаточно хорошо, чтобы она могла кончить лишь от пары касаний, он отстранился и приподнялся на кровати. Похлопал её по бедру, подав таким образом своеобразную команду, и потянулся к выдвижному ящику тумбочки за контрацептивами. Она перевернулась на живот, слегка поджав под себя колени, и легла на заранее подгнутое для её бедер одеяло. Тёплые, шершавые руки милиционера, привыкшие к холодному металлу оружия и грубому захвату преступников, с предельной нежностью, граничившей с благоговением, разминали мягкую плоть девичьих ягодиц, словно знакомясь заново. Пряжка ремня глухо стукнулась в пол вместе с брюками и боксерками. Его грудь нависла над её спиной, не надавливая, а становясь защитным куполом, устойчиво держась руками по обе стороны от её плеч. Она повернула к нему голову через плечо в молчаливом приглашении. Константин посмотрел Вере в глаза из под прикрытых век, и поцеловав, вошёл в нее. Ноготки девушки сжали простыни, её стон вибрацией отразился в поцелуе. Тихонов задал медленный темп, мягко сжимая её талию. Он накрутил её волосы на ладонь и откинул на одно плечо, чтобы уткнуться лицом в изгиб её шеи. Старенькая кровать скрипела, шум терялся в симфонии их вздохов и обрывистых слов. За окном начался снегопад, стекло покрылось ледяными узорами, которые еле заметно отбрасывали тень на скинутую на пол одежду. В голове не осталось ни мысли об их соглашении, несправедливо сниженном балле за портрет или недописанном рапорте. Было только тяжёлое дыхание Тихонова, растущее в немые крики, наслаждение Веры, которое она выражала яркими стонами, и нежность женской кожи под мужскими прикосновениями. Напряжение нарастало, отдаваясь дрожью в позвоночниках. Он обнял её крепче, слегка ускорив толчки. По тому, как она сжимала его, по её быстрым вздохам он понял, что она близко. Его рука скользнула под их телами, наощупь найдя её клитор. Резкий, протяжный стон Веры утонул в подушке. Разрядка приближалась стремительно, рыскаясь в темноте спальни и свете фар проезжающих под окном машин. Ласка его пальцев с каждой секундой сбивалась с ритма его бёдер. С последним толчком, сопровождающим тоненькую цепочку хриплых стонов, Константин откатился на бок, притянув за собой Веру. Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди от любого неосторожного движения. Он обеими руками обнимал её, гладя ладонью потную спинку. — Вот... вот и вся моя поэма, с эпилогом в виде сердечного приступа...- он хрипло усмехнулся, прижав её ближе и поцеловав в щеку. Вера приоткрыла глаза, хитро взглянув на него. — Что... выдохся?- она ловко перекинула ногу через него и оседлала его бедра, словно это не она четыре минуты назад была пластилиновой от оргазма. Он отчаянно простонал, руки моментально легли на её талию, а на губах появилась почти мальчишеская улыбка. — Плутовка... иди сюда.