Часть 19

Пустой зал был погружён в полумрак, освещённый только аварийной лампой над сценой. Воздух пах пылью, старым деревом и горечью. Женщина-сан задержалась, чтобы забрать забытую нотную тетрадь. И столкнулась с ним. С Романом-куном, который пришёл проверить, выключен ли свет. Они замерли посреди пустых рядов кресел, как два актёра на сцене, для которой нет зрителей. Сначала они просто смотрели друг на друга. Она увидела в его глазах не лед, а тлеющие угли — красные, готовые вспыхнуть. Он увидел в её — не покорность, а вызов. Тишина стала гулкой, звенящей, как натянутая струна. Женщина-сан (голос дрожит, но громкий): «Доволен? Я теперь невидимка. Как ты и хотел». Роман-кун (холодно, отчеканивая): «Невидимка? Ты стала громче, чем Фома. Только кричишь не смех, а своё ничтожество на каждом углу». Она вздрогнула, как от пощёчины. Женщина-сан: «Ничтожество? А ты кто? Надзиратель? Судья? Ты думаешь, твои правила и графики — это и есть жизнь?» Роман-кун (сделав шаг вперёд, голос нарастает): «Мои правила хоть давали тебе крышу над головой! Безопасность! А твоя «жизнь» — это шляться по тёмным углам и целовать первого, кто тебя пожалеет?» Женщина-сан (кричит, её тихий голос рвётся): «Пожалеет? Да меня никто не жалел! ТЫ меня не жалел! Ты меня ВООБЩЕ не замечал! Я была твоей тихой, удобной тенью! А когда тени захотелось стать человеком, ты её просто выкинул!» Роман-кун (кричит в ответ, теряя всякий контроль): «ЗАМЕЧАЛ! Я ЗАМЕЧАЛ КАЖДУЮ ТВОЮ ГЛУПУЮ УЛЫБКУ! Каждый раз, когда ты опускала глаза! Я думал, это скромность! А это оказалась просто трусость! Трусость признаться, что тебе нужно что-то ещё! Что тебе нужен не я, а любой, кто посмотрит в твою сторону!» Она задохнулась от ярости. Слёзы текли, но она их не замечала. Женщина-сан: «Ты говоришь о трусости? ТЫ? Который боится своих же чувств? Который прячет всё за списками и расписаниями? Ты не человек, ты робот! И я устала пытаться достучаться до железа!» Роман-кун (в ярости хватает спинку ближайнего кресла, костяшки белеют): «Достучаться? Через Фому? Отличный метод! Может, через Печку-куна следующим шагом? Или через моего брата? У тебя, я смотрю, талант находить самых «подходящих» для своих экспериментов!» Это было ниже пояса. Грязно. Больно. Женщина-сан (срывается на визг, полный обиды и ненависти): «Да замолчи ты! Замолчи со своей ложной святостью! Ты не лучше меня! Ты такой же сломанный! Только я хоть попыталась что-то почувствовать, а ты просто гниешь заживо в своей идеальности, которой НЕТ!» Роман-кун отшвырнул кресло. Оно с грохотом упало на пол. Он подошёл к ней вплотную. Его лицо было искажено таким животным горем и гневом, что она на миг отпрянула. Роман-кун (шипит, сквозь стиснутые зубы, каждое слово — как яд): «Знаешь, что самое отвратительное? Я до сих пор... ДО СИХ ПОР... чувствую к тебе что-то. И я ненавижу себя за это. Ненавижу, что даже после твоего предательства, мой дурацкий мозг помнит, как пахли твои волосы. А ты... ты, наверное, даже не помнишь, какого цвета у меня глаза. Потому что ты никогда по-настоящему не смотрела. Ты смотрела на удобную версию меня в своей голове. А когда настоящий я стал тебе неудобен — ты просто нашла замену». Он выдохнул. Казалось, из него вышла последняя капля чего-то человеческого. «Я желаю тебе только одного. Найди своего клоуна. Свою Фому. И будьте счастливы в своём цирке предателей и дураков. И оставь меня в покое. Навсегда. Если ты появишься на моём горизонте ещё раз...» — он не договорил. Потому что угрозы уже не нужны. Всё было сказано. Он развернулся и ушёл. Не быстро. Медленно, будто каждый шаг давался невероятной ценой. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Женщина-сан осталась стоять среди опрокинутых кресел (метафора их прежней, упорядоченной жизни). Она не плакала. Всё внутри выгорело. Остался только пепел от его слов: «никогда по-настоящему не смотрела», «замена», «цирк предателей». Она посмотрела на большую, тёмную сцену. Их драма только что закончилась. Без аплодисментов. Без занавеса. Просто два актёра, которые наговорили друг другу таких вещей, после которых уже нельзя выйти на поклон. Нельзя сыграть новый спектакль. Она повернулась и пошла к другому выходу. В другую сторону. Их пути, которые когда-то шли рядом, теперь разошлись в разные концы этого тёмного зала. И вряд ли когда-нибудь снова пересекутся.