Часть 20

После адской сцены с Романом-куном Женщина-сан не пошла домой. Она бродила по пустынным вечерним улицам, пока ноги сами не привели её к знакомой двери — двери в квартиру Фомы-тян. Она стояла, не в силах постучать, просто глядя на яркую наклейку с единорогом, пока дверь не распахнулась сама. Фома-тян выносила мусор. Увидев её, замерла. На лице Женщины-сан не было ни злобы, ни упрёка. Только пустота и следы давно высохших слёз. «Входи», — просто сказала Фома, отодвинувшись. Никаких вопросов. Никаких «как дела». --------------------------------------------- Комната Фомы-тян была воплощением хаоса: разбросанная одежда, постеры, гитара в углу. Но в этом хаосе было что-то по-домашнему безопасное. Женщина-сан молча села на край кровати, сжав руки на коленях. И тогда слёзы хлынули снова. Не рыдания, а тихие, беззвучные потоки, которые текли сами по себе, словно из неиссякаемого источника горя внутри. Она не всхлипывала, просто сидела, и слёзы капали на её сжатые кулаки. Фома-тян не бросилась утешать. Она принесла большую коробку салфеток, поставила рядом стакан воды, села на пол у её ног и... просто ждала. Она смотрела в окно, давая подруге выплакать всё, что накопилось за недели ледяного молчания и один сегодняшний взрыв ярости. -------------------------------------------------- Когда поток слёз немного иссяк, Женщина-сан прошептала, не глядя на неё: «Он сказал... что я никогда по-настоящему не смотрела на него. Что искала замену». Голос её был хриплым, разбитым. Фома-тян вздохнула. «Рома всегда был мастером бить точно в больное. Даже когда сам истекает кровью». Она осторожно, медленно, положила свою руку поверх холодных рук Женщины-сан. «Но это неправда. Ты смотрела. Слишком пристально. На идеал в своей голове. А он... он просто человек. Сломанный, как и все мы». Это прикосновение, простое и тёплое, стало первым якорем в шторме. Женщина-сан не отдернула руку. -------------------------------------------------- Фома-тян не отпустила её домой. Она дала ей свою самую большую футболку, уложила в своей кровати, а сама устроилась на полу на матрасе. Свет был выключен. В темноте голос Женщины-сан прозвучал чуть громче. «Тот поцелуй... — начала она. — Я не... я не хотела тебя использовать. Или заставить что-то почувствовать. Мне просто было так одиноко, что я... перестала думать». «Знаю, — тихо ответила из темноты Фома. — Я это поняла тогда же. Ты не ко мне потянулась. Ты от него убегала. И в меня врезалась». Наступила пауза. «Мне жаль», — выдавила Женщина-сан. «И мне. Что так вышло. Но... знаешь что? Я не жалею, что была там. Лучше я, чем кто-то, кто мог бы тебя действительно ранить. Или воспользоваться тобой». --------------------------------------------------------- Утром Женщина-сан проснулась от запаха жареных тостов. Фома-тян, вся в солнечных зайчиках от беспорядка в комнате, ставила на стол две тарелки. «Завтрак для больных душой, — объявила она с попыткой вернуть своё обычное веселье, но в голосе была бережность. — Прописан доктором Фомой: тосты, апельсиновый сок и полное отсутствие сложных вопросов до полудня». Они завтракали молча. Но это молчание было другим — не тяжёлым, а мирным. Женщина-сан чувствовала, как её ледяное оцепенение понемногу тает. Не от слов, а от этой простой, настойчивой заботы. От того, что её не осуждают. Не требуют объяснений. Просто... принимают. Со всеми её сломанными частями и ночными слёзами. Фома вдруг сказала, махнув тостом: «Слушай. Забудь про «женщину-сан». Это дурацкое прозвище. И к тебе не подходит. У тебя есть имя. Используй его». Женщина-сан подняла на неё глаза. Это был первый луч света, пробившийся сквозь тучи. «Маша, — повторила Фома уверенно. — Оно красивое. И настоящее. Как и ты. Когда не пытаешься быть тенью кого-то другого». Финальный кадр: Маша (бывшая Женщина-сан) стоит у окна в комнате Фомы, глядя на улицу. В отражении стекла она видит не сломанную девушку, а просто... девушку. С заплаканными глазами, да. Но с прямым взглядом. Позади неё Фома-тян напевает какую-то дурацкую песенку, убирая со стола. Это не было началом страстного романа. Это было началом чего-то другого — спасения. Фома не пыталась занять место Романа-куна. Она создавала новое место — место друга, якоря, того, кто не боится её слёз и её боли. И в этой странной, хаотичной, но искренней заботе Маша начала по капле находить себя. Ту, что потерялась, пытаясь быть идеальной для кого-то. Их отношения были странными, нежными, полными невысказанного и основанными на обломках чужой любви. Но они были живыми. И после ледяной пустоты, которую оставил после себя Роман-кун, даже такое странное тепло казалось чудом.