Часть 25

Слова Печки-куна о «передышке» не принесли покоя. Они лишь прояснили цель: чтобы получить шанс на «тройственное перемирие», нужно сначала пробить брешь в обороне Фомы. И Роман-кун, с его прямолинейным, военным складом ума, решил действовать напролом — добиться её расположения. Ради Маши. Он составил примитивный план: демонстративная полезность, показное дружелюбие, игнорирование провокаций. Он начал с малого. Увидев, как Фома тащит тяжёлые декорации для фестиваля, он молча подошёл и взял у неё из рук самый большой ящик. «Я донесу», — буркнул он, не глядя на неё. Она фыркнула, но не стала сопротивляться. «Только не урони. Там хрупкое». Он донёс. Аккуратно. Молча поставил. Развернулся и ушёл. ----------------------------------------------------- Но Фома-тян не была дурой. Она мгновенно раскусила его тактику и решила её саботировать самым болезненным для него способом. В столовой она устроила настоящее шоу. Подошла к Маше, которая осторожно сидела в сторонке, обняла её сзади за плечи, уткнулась носом ей в шею и громко, слащаво сказала: «Машунечка, а давай сегодня после уроков сходим в то новое кафе? Там такие круассаны с шоколадом! Я тебе куплю самый большой, будешь как хомячок!» И она, не стесняясь, при всех, поцеловала Машу в щёку. Долго, с явным удовольствием. Маша покраснела, смущённо заёрзала, но... не оттолкнула её. Она даже слабо улыбнулась. Это было хуже любых слов. Это было наглядное доказательство: у них есть свой мир. Тёплый, сладкий, простой. И он, Роман, в нём — чужеродное, опасное тело. Он сидел в трёх столах от них, сжимая пластиковую вилку так, что она сломалась. Кровь ударила в виски. Каждая клетка тела требовала встать, подойти, оттащить эту рыжую бестию от НЕЁ. Но он помнил план. Игнорировать провокации. Он опустил голову, стиснул зубы и стал есть свой безвкусный рис, чувствуя, как по его спине стекает холодный пот от усилия. ----------------------------------------------- Она настигла его снова после уроков. Он как раз пытался незаметно положить в её шкафчик (он выяснил номер) новую пачку её любимых маркеров (старые, как он заметил, закончились). В этот момент Фома появилась, ведя Машу за руку. «Ой-ой-ой, что это у нас? — сладким ядом зазвучал её голос. — Роман-кун стал тайным благодетелем? Маркеры? Как мило!» Она выхватила пачку из его рук, разглядела и бросила в свой рюкзак. «Спасибо, пригодится. Мы с Машей как раз новый комикс придумываем. Про злого робота-начальника и двух подружек, которые его победили». Она обняла Машу за талию и притянула к себе. «Правда, Маш?» Маша, пойманная между молотом и наковальней, кивнула, глядя в пол. Её лицо выражало мучительный дискомфорт. Роман стоял, чувствуя, как гнев и унижение смешиваются в ядовитый коктейль. Он хотел крикнуть. Высказать всё. Но увидел взгляд Маши — взгляд, полный мольбы: «Не начинай. Пожалуйста». Он выдохнул. Собрал всю свою волю в кулак. «Не за что, — глухо произнёс он, глядя на Фому. — Рад, что... пригодятся». И он развернулся и ушёл. Шаг был твёрдым, но внутри всё трещало по швам. ------------------------------------------ Он снова нашёл Печку-куна. Тот сидел на скамейке у спортивной площадки и кормил голубей. «Она... она специально, — выдохнул Роман, плюхаясь рядом. — Она делает всё, чтобы вывести меня. Чтобы я сорвался. И она права! Это невыносимо!» Печка-кун кинул птицам ещё горсть крошек. «А ты зачем терпишь?» «Ради... Маши. Чтобы показать, что я... что я могу быть другим. Спокойным. Не таким, как раньше». «Хм, — протянул Печка. — А ты и есть другой? Или ты просто играешь роль спокойного?» Роман замер. Это был точный выстрел. «Она, Фома, — чувствует фальшь, — продолжал Печка тихо. — Она как животное. Чует страх и притворство. Поэтому и злится ещё больше. Ей нужно не твоё показное спокойствие. Ей нужно... чтобы ты увидел их. По-настоящему. Не как угрозу, а как... ну, как двух людей, которым хорошо вместе. Даже если тебе от этого больно». «Как я могу это увидеть? Это же пытка!» «Может, и пытка, — согласился Печка. — Но это правда. Их правда. И пока ты с ней не смиришься... ну, или не примешь как-то иначе... ты будешь для них врагом. А с врагами не мирятся. Их побеждают. Или... или берут в плен, что ли. Я не знаю точно». Он обернулся и улыбнулся своей простой, сбивающей с толку улыбкой. «Но давай сперва просто посидим. И покормим птичек. Они не требуют, чтобы ты был кем-то, кроме себя. Даже такого... взъерошенного». Роман сидел, смотрел, как голуби клюют крошки, и слушал тихий, бессмысленный монолог Печки о разных породах голубей. Истерика отступала. Оставалась лишь глубокая, усталая грусть и странное понимание: Печка был прав. Он пытался играть роль, чтобы вернуть прошлое. А нужно было, возможно, научиться жить в настоящем. Даже если в этом настоящем Маша смеётся над чужой шуткой и позволяет целовать себя в щёку не ему. Это было жестокое лекарство. Но, возможно, единственное.