Часть 24

Роман-кун нашёл Машу-тян в фотолаборатории. Красный свет лампы делал её лицо неземным, а тени — глубокими. Он стоял в дверях, чувствуя, как сердце бьётся в горле. «Маша. Нам нужно поговорить», — сказал он, и его голос прозвучал чужим. Она не обернулась, продолжая промывать фотографию. «Мы всё уже сказали, Роман-кун». «Не всё, — он сделал шаг внутрь. Воздух пах химикатами и её духами — сладкими, незнакомыми. — Я... я думал. Обо всём. О тебе. О... Фоме». Рука её дрогнула, на фотографии поплыло пятно. Она выругалась про себя и наконец повернулась. В её глазах в красном свете читалась усталость и готовность к бою. «Что о Фоме?» Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. «Я понимаю... что она важна для тебя. Что она... спасла тебя. Когда я...» Он не смог договорить. «Идея, что ты должна выбирать... она кажется мне неправильной. Болезненной для всех». Маша смотрела на него, не понимая. «К чему ты ведёшь, Роман?» Он выдохнул своё безумие одним предложением, как выдёргивая зуб: «А если не выбирать?» Она замерла. Мозг явно отказывался обрабатывать информацию. «Что?» «Я не знаю, как это работает! — вырвалось у него, и в голосе впервые зазвучала отчаянная искренность. — Я не знаю, возможно ли это! Но я знаю, что люблю тебя. И я вижу, что она тебя любит. По-своему. И я... я устал от войны. Я предлагаю... перемирие. Какое-то... новое соглашение. Для нас троих». Маша отступила на шаг, прислонившись к столу. «Ты сходишь с ума», — прошептала она, но в её голосе было не отторжение, а шок. Глубокий, всепоглощающий шок. Потому что в самой глубине души, в том тёмном уголке, который она боялась освещать, эта безумная мысль уже жила. И теперь её вытащил на свет он — последний, от кого она этого ждала. «Возможно, — согласился он тихо. — Но это единственный способ, который я вижу, чтобы... чтобы не потерять тебя полностью. И чтобы ты не рвалась пополам». Она закрыла глаза. «Фома... Фома никогда не согласится. Она... она тебя ненавидит, Роман. И она очень собственница». «Я знаю, — сказал он. — Я поговорю с ней». ---------------------------------- Разговор с Фомой-тян был коротким и катастрофическим. Он поймал её одну у спортзала. «Фома, мне нужно...» «Отвали», — бросила она, не глядя, пытаясь пройти мимо. Он шагнул наперерез. «Пожалуйста. Это важно. О Маше». Она остановилась, и её глаза сверкнули холодной сталью. «Ты уже достаточно навредил. Хватит». «Я хочу предложить...», — он начал, но она его перебила. «Предложить? Тебе нечего ей предлагать! Ты всё сжёг! А теперь, когда видишь, что у неё появилось что-то хорошее (Я!), ты лезешь со своими «предложениями»? Чтобы снова всё испортить?» «Я не хочу ничего портить! — в голосе его прозвучало отчаяние. — Я хочу... я хочу найти способ. Для всех нас». Она рассмеялась — резко, беззвучно, зло. «Для всех нас? О, я поняла! Ты насмотрелся каких-нибудь глупых аниме и решил, что можно вот так взять и поделиться? Как игрушкой? Она не вещь, Роман! И я — тоже! Мы не коллекция для твоего больного эго!» Она ткнула пальцем ему в грудь. «Забудь. Навсегда. Если ты подойдёшь к ней с этой идиотской идеей ещё раз, я... я не знаю, что сделаю. Но тебе не поздоровится. Понял?» Она оттолкнула его и ушла, оставив его стоять в пустом коридоре с чувством полного, сокрушительного краха. Стена была неприступной. И за ней была его Маша. --------------------------------------------------------- После этого отказа что-то в Романе-куне надломилось окончательно. Безумная надежда, которую он лелеял, разбилась о скалу реальности. Но и отступать было некуда. Мысли начали ходить по кругу: она с ней, она её, я один, всё кончено, нет пути, стена, ненависть, Маша, Фома, Маша, Фома... Он перестал спать. Начинал рычать на пустом месте в пустом классе. Однажды на совещании, когда кто-то неудачно пошутил, он швырнул папку через весь кабинет. На него смотрели с ужасом. Его идеальный контроль был разрушен. Он погружался в истерику тихого, методичного безумия. ------------------------------------------------- Именно тогда появился Печка-кун. Не с советами, не с нотациями. Просто появился. Увидел, как Роман в одиночку пытается запихнуть обратно в шкаф гору рассыпавшихся бумаг, дрожащими руками. «Эй, давай я помогу», — просто сказал Печка и, не дожидаясь ответа, начал собирать листы. Роман хотел закричать, чтобы тот оставил его в покое. Но не смог. Он просто опустился на пол, прислонившись к шкафу, и закрыл лицо руками. «Всё плохо, да?» — тихо спросил Печка, аккуратно складывая бумаги. Роман кивнул, не в силах вымолвить ни слова. «Знаешь, — продолжил Печка, его голос был тёплым и ровным, как летнее солнце, — когда у меня в голове всё путается и кажется, что выхода нет, я делаю одно. Беру и иду помогать кому-нибудь. Самому грустному человеку в школе. Или бездомному коту. Или просто подметаю двор. Потому что когда помогаешь другим, твоя собственная боль на время отступает. В ней становится меньше места». Он закончил уборку и сел рядом с Романом на пол. «Я не знаю, что у тебя случилось. И не буду спрашивать. Но если тебе нужно просто помолчать с кем-то рядом... или если нужно, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо, даже если это неправда... я тут». Роман посмотрел на него. На это простодушное, открытое лицо, которое не осуждало, не боялось, а просто... было. И что-то ледяное внутри него дрогнуло. «Она... они... я не знаю, что делать», — вырвался сдавленный шёпот. «А ты и не обязан знать, — мягко сказал Печка. — Иногда надо просто переждать бурю. Не пытаться управлять ветром, а просто крепче держаться. И знать, что на другом берегу тебя кто-то ждёт. Хотя бы я». Он встал и протянул Роману руку. «А сейчас пойдём пить самый сладкий, самый противный газированный сироп в автомате. Потому что иногда нужно просто что-то очень простое и очень сладкое». Роман-кун, к своему удивлению, взял протянутую руку и позволил поднять себя. Он не верил, что всё будет хорошо. Но в этом хаосе боли, ревности и безумия голос Печки-куна стал первым тихим, тёплым лучом. Не решением, но передышкой. И в тот момент это было дороже любых умных советов. Он шёл за ним по коридору, слушая его бессмысленный, успокаивающий лепет о новых вкусах сиропа, и чувствовал, как паника внутри понемногу отступает, сменяясь изнеможённой, горькой, но живой усталостью. Он был сломан. Но не один. И это уже было что-то.