Часть 37

Официальная версия была осторожной и неконкретной: «трагический инцидент», «несчастный случай», «расследование обстоятельств продолжается». Школьное начальство, бледное от ужаса перед скандалом, делало всё, чтобы замять, сгладить, упаковать необъяснимое в бюрократические формулировки. Неофициальная правда жила в перешёптываниях на задних партах, в закрытых чатах, в красноречивых взглядах, которые провожали Романа-куна, когда он на второй день, как автомат, пришёл в школу. Его не увели. За ним просто наблюдали. Его присутствие было гвоздём, вбитым в грудь каждого. Виновен? Не виновен? Спросить боялись. Признаться — он не мог. Печка-кун не появился. Он физически не мог пересечь порог школы. Его мать, убитая горем и страхом за сына, сказала по телефону классной, что он в тяжёлом состоянии. Все понимали: «тяжёлое состояние» — это мягко сказано. Его солнечная система рухнула, оставив после себя чёрную дыру. Маша-сан и Фома-тян пришли, держась за руки так крепко, что кости белели. Они прошли мимо импровизированного мемориала у входа — плюшевых игрушек, записок, горящих свечей в стаканчиках. Фома-тян, обычно такая громкая, молчала. Её хаос был подавлен величиной потери. Маша-сан смотрела прямо перед собой, но её взгляд был обращён внутрь — в тот ужас, который теперь связывал её с Романом навеки. Она спаслась от него, но его тень настигла её в виде смерти её… что? Соперницы? Нет. Человека. Просто человека. Уроки шли, но их никто не слышал. Учительница литературы, пытаясь вести занятие, вдруг прервалась, уткнулась в журнал и глухо выдохнула: «Извините». И весь класс сидел в гробовой тишине, глядя в одну точку. Перемену отменили. Но люди всё равно выходили в коридоры — стоять, смотреть в окна, курить в отчаянных попытках заглушить онемение. Именно в такой момент Пега-кун столкнулся лоб в лоб с Романом-куном у автомата с водой. Пега-кун смотрел на него. Смотрел на эти мёртвые глаза, на сведённые скулы, на руки, вцепившиеся в крышку автомата так, будто он держался за край пропасти. И Пега-кун, который сам балансировал на краю своей личной бездны, понял. Не факты. Суть. Он увидел в Романе не монстра, а зеркало. Зеркало самой страшной возможности — возможности не справиться, сломаться и увлечь за собой в падение того, кто рядом. Он не сказал ни слова. Просто кивнул. Коротко, почти невидимо. Не в оправдание. В признание. Признание того, что тьма бывает разной, но она для всех одна. И что тот, кто в ней находится, уже наказан свыше всякой меры. Потом он развернулся и ушёл, оставив Романа одного с призраком у автомата. После уроков к Роману подошла психолог. Женщина с тем же мягким, скорбным лицом, что была у дверей Печки. — Роман, — тихо сказала она. — Нам нужно поговорить. О том, что произошло. Тебе нужна помощь. Он медленно поднял на неё глаза. — Помощь? — его голос был хриплым, неживым. — Для чего? Чтобы жить с этим дальше? — Чтобы… понять. — Я всё понимаю, — он перебил её. — Я толкнул её. Она упала. Её нет. Всё понятно. Больше говорить не о чем. Он встал и пошёл к выходу. Его не остановили. Вечером того же дня Женя-кун, сидя в своей комнате, услышал, как в соседней комнате — комнате Пеги — раздался глухой удар. Не крик. Удар кулака обо что-то твёрдое. Потом ещё один. И тихий, сдавленный стон, который было страшнее любого вопля. Женя замер. Инстинкт тянул его броситься туда, вломиться, остановить. Но их договор… их ледяное перемирие… Он сжал зубы так, что челюсти свело. Слёзы бессильной ярости и боли выступили у него на глазах. Он не мог. Они убили друг друга заживо ещё до того, как кто-то настоящий умер. И теперь это молчание, эта стена были их единственной защитой от полного сумасшествия. А Роман-кун бродил по пустынным вечерним улицам. Он зашёл в тот самый парк, на ту самую скамейку, где когда-то нашла его Дудос-тян. Она была мокрой и холодной. Он сел. Ждал. Бессмысленно ждал, что из темноты выйдет девушка с большим зонтом и скажет ровным голосом: «Ты промокнешь. Идем». Но из темноты вышла только ночь. Тихая, бесконечная и беспощадная. Он закрыл глаза, но её лицо — последнее, с выражением чистого, непросчитанного ужаса — стояло перед ним ярче, чем любое воспоминание о счастье. Испытание только начиналось. И прочности, чтобы его выдержать, не было ни у кого.