Часть 6

      Эрлинг протянул руку, и его пальцы замерли в миллиметре от переливчатого серебра. Он отчетливо осознавал, что рискует: прикоснуться к крыльям Валькирии — значит совершить дерзкий поступок, за которое боги Асгарда могут наказать. Он ждал удара грома, вспышку молнии, ледяного гнева самой Регинлейв, которая одним взмахом этого крыла могла отшвырнуть его в небытие. Но страх отступал перед чем-то более древним и властным.             Свечение, исходящее от каждого пера, не просто ослепляло — оно очаровывало, гипнотизировало, обещая истину, недоступную простым смертным. От самой её сути исходил тихий, почти немой призыв, лишающий воли к сопротивлению.       Когда он, наконец, коснулся мягкого, как предрассветный туман, оперения, Регинлейв вздрогнула. Это было настолько нежно, практически невесомо, что её воля дрогнула. А для Эрлинга это касание стало откровением. Серебро под его ладонью пульсировало живым, жарким светом, который начал медленно заливать грот, стирая границы реальности. Он видел, как свечение становится ярче, пронзительнее, словно крылья впитывали его дерзость и превращали её в чистое сияние. Гнев богов казался ничтожным по сравнению с этим моментом — если его ждала гибель, то он готов был принять её прямо сейчас, лишь бы не унимать эту дрожь в кончиках пальцев.       По гроту пронесся тихий вздох, и пламя факелов внезапно стало золотым, откликаясь на магический резонанс их душ. Эрлинг чувствовал, как тепло перетекает в его руку, заставляя мир вокруг замедлиться. Он понимал, что только что переступил черту, за которой нет пути назад.       Магия, дремавшая в стенах грота, отозвалась на этот запретный контакт. Эрлинг почувствовал, как под кончиками его пальцев перья оживают, пропуская сквозь него пульсацию сердца Регинлейв. Это не было просто тепло — это был гул, древний и первородный, как сама Земля. А затем серебристый свет от её крыльев начал медленно перетекать на его ладонь, обвивая запястье светящимися нитями.       Регинлейв закрыла глаза. Она, привыкшая к свисту ветра и тяжести доспехов, чувствовала его трепет — честный, мужской,       Золотое пламя факелов отразилось в каплях воды на стенах грота, превращая их в мириады звезд. Серебряное мерцание, рожденное прикосновением к крыльям, больше не таяло — оно росло, превращаясь в сияющий кокон, который отделял их от остального мира, от полумрака грота и шепота теней.       Эрлинг, охваченный трепетом и восторгом, медленно отвел руку от переливчатых перьев. Но вместо того, чтобы отступить, он коснулся кончиками пальцев лица Регинлейв. Время остановилось. Они оба замерли, боясь разрушить хрупкую тишину. В это мгновение магия крыльев и тепло человеческой руки замкнули цепь. Через это касание, словно через распахнутые врата, Регинлейв увидела мир его глазами. Перед ней вспыхнули не пожарища и не золотые чертоги Асгарда, а тихая, залитая солнцем деревня. Она почувствовала запах свежескошенной травы и парного молока, услышала мирный гул пасеки и детский смех. Это была жизнь, о которой она, Валькирия, знала лишь как о кратком миге перед смертью героев, — мирная, простая, бесконечно ценная в своей обыденности. Она увидела его глазами — как он держит плуг, как гладит кору старой яблони... и в сердце её кольнула незнакомая прежде нежность.       Но дальше, за этой мирной картиной Регинлейв разглядела нечто большее. Вот Эрлинг стоит в первом ряду щитов, среди других воинов, а на груди поблескивает знак хирдмана — храброго бойца, верного присяге и своему ярлу. Она почувствовала пальцами не только мягкость яблоневого цвета, но и жесткую рукоять меча, привычную тяжесть кольчуги и ту самую ярость, которая делает смертного равным богам на поле боя. Эрлинг был воином, который познал вкус побед и горечь потерь, но нашел в себе силы вернуться к земле.       Эрлинг же в эти мгновения переживал подобный опыт. Вместо деревенского покоя на него обрушился яростный вихрь битвы. Он увидел мир глазами той, что парит над хаосом: багряное небо, стальной блеск мечей, оглушительный клич Валькирий и холодную, острую как лед решимость. Он почувствовал вкус крови и ветра на губах, ощутил тяжесть копья, пронзающего тьму, и бесконечное, величественное одиночество среди облаков. Они стояли, разделенные и соединенные этим магическим резонансом, пока их ауры сплетались в единый узор.

***

      Магия грота осталась в памяти Эрлинга как полузабытый, лихорадочный сон, если бы не странное, едва заметное покалывание в кончиках пальцев, которыми он касался её лица. Он возвращался в родной херред (общину, объединённую общим законом и землей), зажатый между суровыми серыми скалами и тёмно-синей гладью фьорда. Его плащ, изорванный в стычках с датскими налетчиками у южных берегов, казался здесь, среди мирного уклада, слишком тяжелым и пахнущим кровью.       Эрлинг шел по знакомой тропе, вьющейся узкой лентой между отвесными скалами и изумрудными склонами холмов. Рана, которую Регинлейв затянула своим светом, больше не тянула плечо, но на её месте осталось странное, почти приятное тепло — напоминание о чуде. Природа вокруг дышала первозданной мощью: далеко внизу свинцовые воды фьорда лениво лизали подножия гранитных утесов, а на вершинах гор, увенчанных вечными ледниками, застыло тяжелое серебро облаков. Воздух здесь был таким густым от запаха хвои и соленого прилива, что казалось, его можно пить.       По мере приближения к херреду суровость гор сменялась рукотворной красотой. На склонах, защищенных от резких ветров, раскинулись сочные луга, где среди густой травы желтели головки первоцветов. Он видел ровные ряды яблонь, чьи ветви уже начали покрываться нежно-розовым цветом, обещая богатый урожай. Дым из резных труб добротных усадеб поднимался в небо тонкими сизыми нитями, смешиваясь с туманом, выползающим из чащи леса.       Обычные звуки — ритмичный стук топора, доносившийся со стороны верфи, приглушенное мычание коров на пастбищах и резкие крики чаек, круживших над рыбацкими лодками, — теперь казались ему слишком тихими, почти ненастоящими. Эрлинг смотрел на знакомые дома с их дерновыми крышами, на которых уже зеленела свежая трава, и понимал: он вернулся другим. Этот мир, такой надежный и осязаемый, вдруг стал казаться хрупким. Он больше не был просто воином, защищающим свой дом Он был тем, кто прикоснулся к небу и выжил.       Когда его высокая, статная фигура показалась на окраине, работа в херреде на миг замерла. Женщина, несшая ведра с водой, вскрикнула, едва не выронив ношу, и замерла, глядя на него как на призрака.Мужчины, чинившие драккар у самой кромки прибоя, побросали инструменты. Стук топоров смолк, сменившись тяжелым, недоверчивым молчанием. Они ведь уже мысленно похоронили его. Уцелевшие в той резне воины, вернувшиеся в херред , клялись, что видели, как Эрлинг пал одним из первых. Они не нашли его среди груды тел на той проклятой равнине, залитой кровью и усеянной обломками щитов.       — Эрлинг?! — раздался громовой бас старого Сигурда, чье лицо было иссечено морщинами и шрамами, как кора векового дуба.       Люди хлынули навстречу, обступая его плотным кольцом. Они хлопали его по здоровому плечу, не веря своим глазам, осторожно касаясь плеча, проверяя, не растает ли Эрлинг, как прибрежный туман. Радость смешивалась с суеверным испугом — слишком уж неплохо он выглядел для покойника, слишком уверенным был его шаг. Сигурд, прищурившись, внимательно оглядел его порванный в клочья плащ и рассмеялся:       — Так и знал, парень, что тебя даже Хель не примет! Посмотрела она на твою упрямую рожу и поняла: ты ей всех мертвецов в ледяных палатах перебаламутишь. Вышвырнула тебя обратно в Мидгард, пока ты не растопил её туманы своей горячей кровью!       Толпа взорвалась хохотом, и это простое, земное веселье на миг заглушило отзвуки высокого, чистого голоса Регинлейв в сознании Эрлинга. Он улыбался, отвечал на крепкие объятия, но взгляд его, вопреки воле, то и дело ускользал вверх, к вершинам гор.       У ворот своей усадьбы он остановился, глядя на тяжелое, затянутое плотными облаками небо. Там, за этой серой, непроницаемой завесой, скрывалась та, что подарила ему жизнь, коснувшись его души своими серебряными крыльями. И теперь, вдыхая запах дыма и навоза родного херреда, он остро чувствовал: его дом — лишь крошечный, временный островок в бесконечном океане миров, а его сердце больше не принадлежит только этой земле.