Часть 3

Запись №15 и мой личный ад на земле. Дата: День, когда я осознала свою многофункциональность. Состояние: 100 в 1, и 99 из этого — чистый мазохизм.       Если у снайпера всё просто — «вижу цель, не вижу препятствий», а у сапера — «одна нога здесь, другая там», то кинолог — это армейский гель для душа: и шампунь, и кондиционер, и средство для мытья полов, и, если припрёт, начинка для пирожка. На бумаге ты — специалист по служебному собаководству. На деле ты — ходячий филиал цирка, ветеринарки и психологической службы поддержки для одного очень наглого пса. Моя работа в "Смерче" — это попытка совместить несовместимое.       Во-первых, я — тягач. Пока Кот картинно держит сектор, а Физик считает поправку на ветер, я работаю противовесом. Гром весит пятьдесят кило, и когда он чует след (или запах сала Бизона), он превращается в ракету класса «земля-земля». В итоге я не иду на штурм, я лечу за ним, пересчитывая копчиком все кочки. Моя главная задача в паре — не стрелять, а тупо не дать Грому утащить смерчей в соседнюю область.       Во-вторых, я — штатный клининг. Вы когда-нибудь видели, сколько шерсти оставляет элитный пёс в закрытом БТРе? После нас там можно собрать ещё одну собаку, причем в зимней комплектации. — Кинолог, — ворчит Батя, выплевывая рыжий волос, — у меня ощущение, что я не на задание еду, а в парикмахерскую для медведей. — Товарищ контр-адмирал, — отвечаю я, пытаясь незаметно соскрести слюни Грома со своей разгрузки, — это естественная маскировка. Враг подумает, что нас охраняет стая диких оборотней.       В-третьих, я — ветеринар-самоучка. Если Гром занозил лапу или сожрал что-то подозрительное (обычно это заначка Кота), лечить его буду я. Причем Гром лечиться не любит. В итоге я стою в позе буквы «Г», пытаясь засунуть таблетку в пасть, которая может перекусить лом, пока Кот и Бизон дают «ценные советы». — Ты ему за ушком почеши, — советует Кот. — Себе между булок почеши, Кот! — рычу я. — Помоги лучше собаку держать, а то он сейчас решит, что ты — десерт. И самое обидное — отношение группы. Для них я — «девочка с собачкой». До того момента, пока не нужно лезть в тёмный подвал или искать взрывчатку. Тут же все вспоминают: «О, у нас же есть 100-в-1!». — Кинолог, пусти Грома, пусть проверит, нет ли там растяжек. — А ничего, что Гром — это не расходный материал, а боевая единица? — возмущаюсь я. Но Гром уже всё решил сам: он заходит, чихает, находит старую кость и с чувством выполненного долга усаживается посреди минного поля.       В итоге мой рабочий день выглядит так: 1. Покормить Грома (и следить, чтобы Кот не объел пса). 2. Вычесать Грома (и выслушать лекцию от Бати про гигиену). 3. Пробежать 10 км, работая якорем. 4. В конце дня понять, что я ничего «путного» так и не сделала, кроме того, что группа осталась жива, а Гром — сыт. Я — кинолог. Я могу починить поводок синей изолентой, остановить кровотечение у пса с помощью мата и молитвы, и при этом выглядеть так, будто я только что вышла из болота. Потому что я и вышла из болота. Вместе с 50 килограммами мокрой шерсти, которые считают меня своей собственностью. Специфика, мать её. Зато у меня всегда есть теплый коврик под ногами, даже если этот коврик периодически пытается сожрать контр-адмирала.

***

Запись №16. Дата: День, когда удача взяла отгул. Состояние: Заштопана, перебинтована, но всё еще в строю (почти).       Если вам скажут, что ранение — это героически, плюньте им в лицо. Это грязно, мокро и очень обидно. Мы заходили в «зелёнку» — штатная задача, ничего особенного. Но у растяжек, как выяснилось, на этот день были свои планы. Хлопок, звон в ушах такой, будто внутри головы кто-то ударил в рельс, и резкий толчок в плечо, как будто Бизон в порыве страсти решил хлопнуть меня по спине кувалдой. Я упала. Первая мысль, как ни странно, не о жизни и смерти: «Чёрт, новая разгрузка! Я же её только неделю назад подогнала под себя!» — Кинолог — триста! — заорал Кот где-то над ухом. И тут начался цирк. Гром. Мой верный, элитный, специально обученный пес при виде крови хозяйки забыл все инструкции. У него включился режим «защитить во что бы то ни стало». Он встал надо мной рычащим щитом и не подпускал никого. Даже Батю. — Гром, назад! — хриплю я, пытаясь достать ИПП (индивидуальный перевязочный пакет). — Свои! — Убери своего волкодава, он мне сейчас пол-лица снесет! — Бизон пытался подойти с жгутом, но Гром щёлкнул зубами в миллиметре от его носа. — Гром, место! — рявкнула я из последних сил. Пёс присел, но продолжал транслировать в эфир такой ультразвук ненависти, что даже деревья вокруг начали вибрировать. Потом была боль. Тупая, пульсирующая, когда Физик, наш штатный лимонный террорист, начал заливать рану перекисью. — Физик, если ты туда еще и лимон выдавишь, я тебя застрелю, — прошипела я сквозь зубы. — Терпи, Кинолог, — сопел он. — Тут просто осколок, сейчас вытащим, и будешь как новая. Почти.       Самое паршивое в ранении — это то, что ты на время становишься «грузом». Ты видишь, как ребята напрягаются, как Мура прикрывает сектор с удвоенной яростью, как Кот перестал шутить и стал похож на настоящего убийцу. А ты лежишь, воняешь железом и антисептиком, и чувствуешь себя балластом. Гром не отходил от меня ни на шаг. Когда меня грузили в вертушку, он запрыгнул первым, распихав всех. Весь полёт он лежал, положив голову мне на здоровое плечо, и смотрел на меня своими жёлтыми глазами. В этом взгляде было столько вины, будто это он лично ту растяжку поставил. В госпитале — скука. Белые стены, запах хлорки и врачи, которые смотрят на тебя как на дефектную деталь. — Вам нужно отдыхать, — говорит медсестра. — Мне нужно Грома покормить, — отвечаю я. — Его без меня никто не удержит, он там уже полпарка покусал, наверное.       Через два дня ко мне прорвались «свои». Притащили пакет с апельсинами, внутри которого, разумеется, была запрятана чекушка от Бизона и кусок того самого сала. — Мы тут это... — Бизон мялся у двери. — Гром в ППД воет. Пригов в шоке, Кот пытается его успокоить сухарями, но пёс требует законную хозяйку. — Забирайте меня отсюда, — вздохнула я. — А то я тут от стерильности с ума сойду. Ранение — это не про шрамы. Это про то, как ты понимаешь, что твоя группа — это не просто коллеги по работе. Это люди, которые вытащат тебя, даже если твой пёс будет пытаться их за это съесть. И про то, что синяя изолента, к сожалению, не лечит дырки в плече, но отлично помогает склеить разбитую веру в то, что ты бессмертна. Скоро вернусь. Гром ждет. А Кот, говорят, уже успел приватизировать мою тумбочку. Придётся возвращаться и восстанавливать справедливость.

***

Запись №17. Дата: Черный вторник. Состояние: Внутри выжженная пустыня.       Жесть — это не когда тебе больно. К боли привыкаешь на второй месяц службы, она становится фоном, как гул генератора в ППД. Жесть — это когда ты слышишь визг своего пса. Не лай, не рык, а именно визг — тонкий, почти человеческий, который разрезает грохот боя, как бритва — надувной шарик. Мы попали в засаду на выходе из ущелья. Нас зажали грамотно, в «мешок». Били прицельно. Я помню, как Кот упал первым, схватившись за бедро, как Бизон закрыл собой Уму, вжимаясь в раскаленные камни. А потом прилетело в нас.       Гром шёл чуть впереди, проверяя тропу. Взрыв был негромким — обычная противопехотка, «лепесток» или какая-то дрянь самодельная. Я увидела только фонтанчик пыли и то, как Грома подбросило в воздухе. Знаете, что делает кинолог в такой момент? Он забывает, что вокруг свистят пули. Он забывает про сектор обстрела, про приказы Бати, про собственную безопасность. Я рванулась к нему по открытому пространству. Слышала, как Батя орал: «Назад, дура! Срежут!» — но мне было плевать. Я долетела до него на коленях, сдирая кожу о камни. Гром лежал на боку, его задняя лапа превратилась в кровавое месиво, а из бока хлестало так, будто открыли кран. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ярости. Только непонимание и дикая, запредельная боль.       Я схватила его за ошейник, пытаясь оттащить за валун. Пятьдесят килограммов мертвого, дергающегося веса. Пуля чиркнула мне по шлему, выбив искру, вторая вошла в икру, но я почувствовала это только потом. Тогда был только запах: запах палёной шерсти, пороха и железа. — Живи, скотина! Живи, я тебе приказываю! — я орала это ему в морду, затягивая жгут на обрубке лапы. Гром вцепился мне в рукав зубами, но не сжал — просто держался, как ребенок за мамку. Нас вытащил Бизон. Этот стокилограммовый шкаф просто встал в полный рост, поливая кусты из пулемета, пока Мура закидывала дымами всё вокруг. Он подхватил Грома одной рукой, меня — другой, и потащил, как мешки с картошкой. Я видела, как по его тельнику течёт кровь — моя и собачья, перемешиваясь в одно липкое пятно.       В вертушке было темно и страшно. Кот лежал в углу, бледный как мел, Физик судорожно пытался перевязать мне ногу, а я... я сидела на полу, прижимая голову Грома к своей груди. Пёс дышал часто и поверхностно. Его морда была в моей крови, моя — в его слюне. — Он выживет? — спросила я Батю. Голос был чужой, сорванный. Батя не смотрел на меня. Он смотрел в иллюминатор на уходящие горы. — Выживет, Кинолог. Он же «дьявол», а дьяволы в аду не горят. Потом был госпиталь. Не тот весёлый, про который я писала раньше. Настоящий. С ошметками формы в коридорах и стонами, от которых хочется оглохнуть. Грома забрали в ветеринарку при части.       Прошла неделя. Я сижу на койке, смотрю на свою забинтованную ногу. Вчера приходила Багира. Сказала, что Грому ампутировали лапу. «Списан», — коротко бросила она, и я увидела, как у неё дрогнули губы. Элитный спецпёс, герой. Теперь — инвалид на трех лапах, которому нет места в группе. Вот это и есть жесть. Не дырка в твоём теле, которая затянется. А то, что ты возвращаешься в строй, а твой напарник, который прикрывал тебе спину три года, остается за бортом. И ты знаешь, что когда ты в следующий раз зайдешь в вольер, он попытается встать, завалится на бок и будет смотреть на тебя так, будто это ты отобрала у него право быть воином. Секса в спецназе нет. Но есть любовь, которая калечит сильнее, чем любая мина. И я ещё не знаю, как я буду смотреть в эти желтые глаза завтра. Это самый тяжёлый момент в жизни кинолога.

***

Запись №18. Дата: Первый выход после «перерыва». Состояние: Фантомные боли в районе сердца и поводка.       Говорят, у ампутантов болят конечности, которых нет. У кинологов, потерявших собаку, болит левая рука. Та самая, которая привыкла чувствовать натяжение стропы, рывок живой ярости и тёплое прикосновение мокрого носа в моменты затишья. Нас выкинули в лесу. Обычный поиск, зачистка квадрата. Всё как всегда: Батя раздает указания, Бизон проверяет боезапас, Кот скалится, пытаясь вернуть в группу привычный ритм. А я... я иду и ловлю себя на том, что постоянно оглядываюсь. Мой мозг отказывается принимать реальность. Он ждёт, что сейчас из папоротника выскочит рыжая морда и чихнет, мол, «чего встала, хозяйка, след впереди».       Мы дошли до старой заброшенной фермы. Идеальное место для засады. — Кинолог, проверь периметр, — бросает Батя. Это произошло на автомате. Рефлекс, вбитый в подкорку годами тренировок и сотен боевых. Я сделала полшага вперед, обернулась влево и четко, по привычке, скомандовала: — Гром, ищи! И тишина. Такая тишина, что я услышала, как у Кота за спиной щёлкнул предохранитель. Такая тишина, что птицы в лесу, кажется, заткнулись от ужаса. Я замерла с вытянутой рукой, указывающей в пустоту. Под ногами — только мокрая трава. Ни шороха, ни сопения, ни преданного взгляда жёлтых глаз. Я стояла и смотрела в пустой кустарник. Пять секунд. Десять. В голове зациклило: «Он сейчас выйдет. Сейчас. Просто он задержался...» — Кинолог... — тихо, почти нежно позвала Ума. Я не ответила. Я смотрела на свою пустую ладонь. Пальцы самопроизвольно сжались, пытаясь нащупать несуществующую петлю поводка. В этот момент я поняла, что я — инвалид. Больше, чем Гром. У него нет лапы, а у меня вырвали кусок души, оставив на её месте зияющую дыру, в которую свистит ледяной ветер. — К бою, — хрипло скомандовал Батя, чтобы разбить этот морок. — Бизон, первый пошёл.       Мы двинулись дальше. Но это была уже не работа. Я шла как робот. Каждый раз, когда нужно было проверить угол, каждый раз, когда под ногой трещала ветка, я ждала его реакции. А её не было. Был только Кот, который теперь шел чуть ближе ко мне, чем обычно. Страховал. — Слышь, — шепнул он, когда мы закрепились внутри здания. — Он жив. Помни об этом. Он сейчас в вольере, жрёт твою заначку и, наверное, материт нас всех на своем собачьем. — Я знаю, Кот, — ответила я, не глядя на него. — Просто... некому больше сказать «ищи». — Мы найдём, — Бизон положил тяжёлую руку мне на плечо. — Мы все теперь твои собаки, Кинолог. Гавкни только — порвём любого. Я выдавила из себя подобие улыбки. Но внутри всё равно звенела эта тишина. Команда, ушедшая в никуда. Пустота, которую не заполнить ни новым псом, ни водкой, ни орденами.       Вечером, когда мы вернулись в ППД, я первым делом пошла к вольерам. Гром услышал мои шаги ещё за сто метров. Он не залаял. Он заскулил — так, что у меня внутри всё перевернулось. Он стоял на трёх лапах, прижавшись мордой к сетке. Я зашла к нему, села на солому и просто зарылась лицом в его шерсть. Она пахла пылью и лекарствами. — Ищи, Гром, — прошептала я ему в ухо. — Ищи, маленький. Мы ещё повоюем. Он лизнул меня в щеку, солёно и мокро. В армии нет места сну, нет места слабости. Но в тот вечер в вольере для списанных собак было место для двух калек, которые пытались понять, как жить в мире, где команды больше не заканчиваются броском на врага. Тяжелая полоса. Но именно она делает «Дьяволов» теми, кто они есть.

***

Запись №19. Дата: День, когда печень официально попросила политического убежища. Событие: Новые дырки в погонах.       Если вы думаете, что обмывать звёзды — это красиво выпить шампанского из туфельки, то вы явно пересмотрели мелодрам. В нашем мире всё честно, грубо и до краев. Звезда должна пройти через «очищение» спиртом, иначе она не прирастет к погону — это аксиома, которую не оспаривал даже Пригов. Мы собрались в нашей «обители носков и храпа». На столе — газета вместо скатерти, на ней — шедевры кулинарии: шпроты, вскрытые штык-ножом, соленые огурцы, пахнущие бочкой, и сало Бизона, нарезанное прозрачными ломтиками. В центре экспозиции — ОН. Граненый стакан, наполненный «эликсиром бодрости» почти по самый ободок. — Так, Кинолог, — Батя торжественно опускает две новенькие звездочки на дно стакана. Они звякают о стекло с таким звуком, будто говорят: «Прощай, трезвая юность». — Традицию знаешь. Пьёшь до дна, звезды ловишь зубами, представляешься по всей форме. Если уронишь или подавишься — значит, звание не твоё.       Группа замерла. Кот затаил дыхание, Физик даже лимон свой отложил в сторону. Гром, приковылявший из вольера на своих трёх (Батя лично разрешил ему присутствовать, «как ветерану»), сидел у моих ног и смотрел на стакан с подозрением. Я выдыхаю. В голове всплывают все «пары», все марш-броски, визг растяжки в лесу и та самая тишина в пустоту. «За это и пьём», — мелькает мысль. Я беру стакан. Запах спирта бьёт в мозг сильнее, чем приклад автомата. Опрокидываю. Огненная жидкость катится по пищеводу, выжигая там всё — от остатков страха до воспоминаний о школьном выпускном. Главное — поймать их. Звёздочки звякают о зубы. Есть! Выплевываю их на ладонь, откашливаюсь, слезы из глаз — как горох. — Товарищ контр-адмирал! — рявкаю я, пытаясь не рухнуть на Бизона. — Представляюсь по случаю присвоения очередного воинского звания лейтенант! — Ура-а-а! — взревела группа так, что Гром испуганно гавкнул и попытался спрятаться под кроватью. А дальше началось «неофициальное». Кот тут же подскочил с «запивкой»: — Кинолог, ну теперь-то ты настоящая большая шишка. Пойдём, я тебе покажу, как звезды на погонах правильно полировать... — Кот, — икаю я, — я тебе сейчас лицо отполирую. Две штуки. С левой и с правой. Физик, уже изрядно «накушавшийся», пытался доказать Бизону, что плотность спирта напрямую влияет на баллистику пули, если стрелять через облако перегара. Бизон кивал с таким видом, будто понимает квантовую физику, и методично подкладывал мне лучшие куски мяса. — Ты ешь, — басил он. — Звёзды — это тяжелая ноша. Тебе теперь массу надо держать, чтоб не сдуло. Гром положил голову мне на колено. Я смотрела на свои новенькие звезды, блестящие на ладони, и понимала: это не просто куски металла. Это каждая бессонная ночь, каждая царапина на лапах пса, каждый седой волос Бати. Мы обмывали не звание. Мы обмывали то, что мы всё еще здесь. Все. Даже Гром на своих трех.       К середине ночи Кот запел что-то лирическое про «море, песок и ту самую девчонку», Мура уснула на плече у Умы, а я сидела на полу в обнимку с Громом и думала: «Секса в спецназе нет. Но такие пьянки — это чистый оргазм для души». Утром будет плохо. Утром будет Батя с его «Подъём, Смерчи!». Будет рассол и чувство, что голову переехал танк. Но сегодня на моих погонах зажглись новые огни. И ради этого стоило пройти через весь этот ад.

***

Запись №20. Дата: День, когда маски сброшены. Событие: Почему нас боятся даже свои.       Нас называют «дьяволами» не потому, что мы злые. Злость — это эмоция, а эмоции в нашем деле — это роскошь, которую мы сливаем в унитаз вместе с остатками лимонного борща Физика. Мы — дьяволы, потому что мы адаптивны до жути. Посмотрите на нас со стороны. Нормальная женщина, увидев крысу в туалете, завизжит. Я, если увижу крысу, прикину её траекторию, проверю, не несёт ли она на себе заразу, и, если совсем припрёт с пайком, вспомню рецепт Бизона «мясо в собственном соку». Это не крутизна. Это профессиональная деформация, которая выжигает в тебе всё «цивильное».       Мы дьяволы, потому что мы не умеем сдаваться даже здравому смыслу. Посмотрите на Грома. Пёс на трех лапах. По всем канонам — пенсия, диван, косточки. Но когда он слышит щелчок моего предохранителя, он встаёт. Он шатается, он заваливается, но он скалит зубы в сторону противника. В этом вся наша порода. Мы будем ползти на зубах, когда ноги отнимутся, и будем шутить про размер задницы Умы, даже если на нас наведён ствол РПГ.       Мы дьяволы, потому что у нас своя мораль. Для мира мы — защитники. Но внутри группы мы — банда сомнительных личностей с чёрным юмором. Мы можем обложить друг друга такими матами, что у сатаны покраснеют уши, но через секунду Бизон закроет собой Кота, не задумываясь, а Кот вытащит меня из огня, даже если до этого я обещала пристрелить его за ворованные сухари. Эта верность — она не из присяги. Она из крови, пота и общего запаха немытых тел в тесном БТРе.       Мы дьяволы, потому что мы видим мир без фильтров. Мы знаем, как пахнет смерть, как выглядит предательство и сколько стоит человеческая жизнь в эквиваленте одного рожка патронов. И после этого мы едем на дачу, пьём палёный коньяк и искренне смеемся над тем, как Физик поливает борщ лимоном. Эта способность — переключаться из режима «машина для зачистки» в режим «компания дегенератов» — и есть наша главная дьявольская черта.       Батя как-то сказал, когда мы сидели после тяжёлого выхода, грязные и пустые внутри: — Знаете, почему вы «Смерч»? Потому что после вас остается только чистая земля. Вы выметаете всё — и врагов, и свои страхи, и чужую боль. Вы не святые. Вы — те, кто делает грязную работу, чтобы святые могли спать спокойно. И он прав. Мы не ангелы. Ангелы не пьют технический спирт и не делят спальню с псом. Мы те, кто стоит на пороге между миром и хаосом. И если для того, чтобы удержать этот порог, нужно стать дьяволом — что ж, у нас отличная компания.       Я смотрю на своих ребят. На Бизона, спящего в обнимку с пулемётом. На Кота, который даже во сне пытается ухватить Муру за руку. На Грома, который видит сны об удачной охоте. И я понимаю: я на своем месте. Мы — «Морские дьяволы». И пока у нас есть синяя изолента, заначка сала и хотя бы одна рабочая лапа на двоих — этот мир может спать спокойно. Мы присмотрим.

***

Запись №21 Эпилог. Дата: Настоящее время. Стадия «Ветеран кухонных войск». Состояние: Пытаюсь вписаться в мир, где за мат не хвалят, а за Грома не доплачивают.       Прошло время. Я теперь — гражданское лицо (ну, почти). Мой гардероб наконец-то пополнился платьями, в которых нет карманов под запасной магазин, и обувью, которая не весит как два кирпича. Но знаете, в чем главная проблема? Ты можешь вывезти кинолога из спецназа, но ты никогда не вывезешь спецназ из кинолога.       Недавно была в обычном торговом центре. Стою, выбираю духи. И тут какой-то парень роняет на пол коробку. Хлопок. Громкий. Что делает нормальная женщина? Вздрагивает. Что сделала я? Через 0,5 секунды я уже была в нижнем партере за стойкой с кремами, прикрывая голову сумочкой и лихорадочно соображая, где здесь запасной выход и почему Кот до сих пор не подавил огневую точку. Продавщица посмотрела на меня как на городскую сумасшедшую. Пришлось сделать вид, что я просто искала упавшую помаду. Очень интенсивно искала.       А что же "Смерч"? Бизон открыл охранное агентство. Назвал его «Тихая гавань», что само по себе является верхом иронии, учитывая, что там работают такие же отбитые титаны, как он. Слышала, что их клиенты спят так спокойно, что иногда забывают просыпаться. Сало у него по-прежнему в приоритете, но теперь он маринует его в промышленных масштабах. Физик ушёл в науку, но с армейским уклоном. Говорят, он запатентовал пищевую добавку на основе лимона, которая заставляет мозг работать быстрее, а желудок — переваривать даже гвозди. Я уверена, что в секретных ингредиентах там всё тот же спирт из ППД. Кот... Ну, Кот — это Кот. Он стал «лицом» какой-то тактической одежды. Теперь его суровая морда красуется на билбордах. Он по-прежнему самовлюблённый тип, и я уверена, что он подмигивает своему отражению в каждой витрине. Недавно прислал мне смс: «Кинолог, тут на съёмках у собаки депрессия. Приедешь, дашь ей команду или мне сразу застрелиться?»       Мура и Ума открыли школу самообороны для женщин. Судя по отзывам, их выпускницы могут обезвредить грабителя одним взглядом, а если не помогает — забить его до смерти дамской сумочкой, в которой случайно оказался кирпич. И да, Ума и Бизон всё-таки вместе. На их свадьбе вместо каравая было сало, а вместо горько кричали «В ружьё!». А что Гром? Гром на заслуженной пенсии. Он живет у меня. Старый, седой, на трех лапах, но по-прежнему считает себя командиром района. Если к моему подъезду подходит подозрительный тип, Гром издает такой звук, что у типа начинается непроизвольное очищение организма, причем без участия медицины. Он спит на моем коврике и во сне всё еще куда-то бежит, перебирая оставшимися лапами. Наверное, мы с ним всё еще там, в той самой «зелёнке», ищем след, которого нет.       Иногда мы собираемся у Бизона на той самой даче. Всё так же: мангал, коньяк, бесконечные шутки про туалетные сталагмиты и Пригова. — Слышь, кап-лей, — басит Бизон, протягивая мне стакан. — А помнишь, как ты звезды обмывала? — Помню, Бизон. У меня до сих пор печень при этом слове в обморок падает. Мы сидим, смотрим на огонь, и в воздухе разливается то самое чувство. Мы — дьяволы. Бывшие, действующие — неважно. Это клеймо на всю жизнь. Мы знаем цену тишины и вкус настоящей дружбы, которая не пахнет духами, а пахнет порохом и мокрой собачьей шерстью. Секса в спецназе, может, и не было. Но была жизнь. Такая концентрированная, что её хватит на десять обычных жизней. Гром толкает меня носом в колено. Пора идти кормить этого «ветерана». Конец связи.