Часть 14

***

—Ольга Кирилловна, я виноват что ли, если она ненормальная? —Ушаков, сделав шаг назад и почти спрятавшись за спиной старшего смены, неловко развёл руками. Жест вышел защитным, почти мальчишеским: плечи приподнялись, пальцы растопырились, будто он пытался физически отгородиться от происходящего. —Витя! —Арефьева резко ударила ладонями по столу, и пластиковый стакан с карандашами дрогнул, опасно качнувшись.       Кресло скрипнуло, когда она развернулась, и в этом резком движении было всё накопившееся раздражение дня, недели, а может, и последних месяцев. Брюнетка потянулась за листком бумаги, который несколькими минутами ранее принесла Лиза, и сжала его чуть сильнее, чем следовало.       Заведующая с тяжелым звуком положила очередную жалобу на стол, словно вбивая невидимый гвоздь. Поправив очки, Ольга на секунду закрыла глаза, явно пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе рабочий тон. Но стоило начать читать, как напряжение вновь стало проступать в голосе. С каждым предложением интонация поднималась всё выше, слова становились резче, а паузы между ними короче, пока она не дошла до почти крика. —«Фельдшер, Ушаков В.Л., указывал, каким сексом мне заниматься». Это цитата! —Арефьева подчеркнула последнее слово, будто зачитывала обвинение в суде. Дочитав, она молча взяла ещё два листа, уже чистых, и, не глядя, протянула их коллегам, —Пишите объяснительные.       Витя и Владимир Юрьевич медленно опустились на стулья перед столом заведующей и, переглянувшись, взяли ручки. Ломагин сразу наклонился над листом, его почерк был уверенным, отработанным годами подобных ситуаций. Ушаков же застыл, уставившись в белизну бумаги, словно она могла сама подсказать правильные слова. Фельдшер несколько раз начинал писать, останавливался, зачеркивал, нервно постукивал ручкой по краю стола. —А что писать-то? Что пациентка меня неправильно поняла? —подняв глаза на начальницу, спросил Витя.       Арефьева, раздраженно отложив телефон, глубоко вздохнула и, почувствовав, как в ребра её пнул ребёнок, ещё больше нахмурилась. Брюнетка интуитивно положила ладонь на бок, словно пытаясь одновременно успокоить и себя, и его.       Ломагин, будто уловив это внутреннее напряжение, бросил на Витю строгий, предупреждающий взгляд и протянул ладонь к брюнетке, но не коснулся. —Оль, ты не нервничай. —вроде бы простая фраза прозвучала в её кабинете, но именно по ней Ольга поняла, что Володя обо всем догадывается, просто молчит. —Я не нервничаю! —буркнула Арефьева и поднялась из-за стола, отойдя к окну.       В кабинете повисла пауза. Где-то в коридоре хлопнула дверь, зазвенел телефон дежурной, донёсся приглушённый смех из приоткрытого окна. И от этого контраста становилось только тяжелее.       Ушаков снова уткнулся в лист. Он машинально вывел своё имя в правом верхнем углу, потом долго смотрел на первую строчку, словно боялся сделать грамматическую ошибку. Мысли путались: каждое слово казалось либо слишком оправдательным, либо опасно прямым. Витя вздохнул и всё-таки начал писать, наклоняясь всё ниже, почти касаясь бумаги лбом.       Арефьева, наблюдая за тем, как Витя выводит строчки, почувствовала резкую, пульсирующую боль в висках и приложила пальцы к носу, а уже через секунду увидела на них кровь. Брюнетка несколько секунд смотрела на кончики пальцев с каким-то отстранённым удивлением, будто не сразу поняла, что именно произошло. Алые дорожки медленно расплывались, становясь слишком реальными для списывания на усталость. —Чёрт… —тихо выдохнула Ольга и наклонила голову вперед.       Ломагин, подняв голову от почти дописанной объяснительной и заметив, как за несколько секунд побледнела Ольга, быстро встал, обошел её стол и оказался рядом почти мгновенно. Владимир перехватил её за локоть прежде, чем она успела сделать шаг, и аккуратно усадил на край подоконника. —Оля, стой. Не дергайся. —голос у него стал низким и предельно собранным, таким, каким он говорил с пациентами.       Ломагин быстро оглядел её лицо, оценивая цвет кожи, зрачки, дыхание. Кровь уже тонкой струйкой стекала к губе. Владимир Юрьевич, не оборачиваясь, бросил через плечо: —Витя, дай салфетки.       Ушаков подскочил так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Он растерянно оглядел кабинет, потом схватил со стола пачку бумажных полотенец и протянул их старшему смены. Ломагин одной рукой прижал салфетку к переносице Ольги, другой продолжал придерживать ее. —Наклонись чуть вперёд. —встретившись с мутным взглядом Арефьевой, Володя ей кивнул, мол «хотя сейчас не упрямься», —Вот так. Вить, бегом за ящиком.       Ушаков кивнул и выскользнул из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. —Оль, ты беременна, а загоняешь себя хуже любого интерна. Так нельзя. —Ломагин, перестав делать вид, что никто на подстанции ничего не замечает, сказал Арефьевой то, о чем она сама предпочитала молчать, —Все, выдохни. Остановись. Самое страшное уже закончилось. Поэтому давай домой. Хотя бы сегодня. —Володь. —перехватив салфетку, Ольга попыталась встать, но крепкие руки врача усадили её обратно. —Оля. —Владимир выдержал паузу и, когда брюнетка не сдалась под строгим взглядом врача, добавил свой последний аргумент: —Тогда Пашу будем звать?