Часть 2

      В зале пахло озоном и пылью. Санёк стоял, склонившись над потрескавшимся камнем, его пальцы замерли в сантиметре от мерцающих прожилок. Шёпот оборвался.       Её шаги были беззвучными по скрипучему полу. Она подошла сбоку, нарушив его личное пространство так же легко и безразлично, как он нарушил её жизнь, впустив в свой дом. Её пальцы холодные, идеально гладкие, коснулись его подбородка, заставив резко дёрнуться мелкую мышцу на щеке.       Он медленно, очень медленно повернул голову. Его серые глаза, обычно пустые и оценивающие, сузились до щелочек. В них не было ни страсти, ни удивления от её дерзости. Был анализ. Мгновенный, безжалостный перебор вариантов: провокация, слабость, игра, психоз.       — Красивый, — произнесла она. Голос был ровным. В нём не было ни комплимента, ни кокетства. Это была констатация факта, как «стол деревянный» или «ночь тёмная». — Теперь я твоя.       Её лицо приблизилось. Он не отстранился. Просто смотрел, как синева её зрачков заполняет всё поле зрения. Её губы коснулись его. Они были холоднее, чем должен быть живой рот. В них не было ни тепла, ни дрожи, ни желания. Это был поцелуй печать. Поцелуй присвоение. Как поставить штамп на документе. — Женишься на меня?       Санёк молчал несколько секунд. Воздух трещал от невысказанного. Потом уголок его рта дёрнулся не улыбка, а нервный тик, признак колоссального внутреннего раздражения, пробившего сквозь ледяной цинизм.       — Ты спятила, — произнёс он тихо, почти беззвучно. — Кто ты вообще такая, чтобы что-то решать? Ты что, решила, раз я тебя не выгнал в первую ночь, то ты здесь хозяйка? Он резко отшатнулся от её прикосновения, как от огня, хотя она была холодна. — Ты никто. Ты мусор, который прибило к моему порогу волной из дыры в мире. Я дал тебе крышу, потому что мне было лень выносить труп из дома. Ты будешь полезной останешься. Не будешь исчезнешь. Всё.       Он обвёл её взглядом с ног до головы, и в этом взгляде не было ничего мужского, только холодное презрение к объекту, который мнит себя субъектом.       — Почему? — она искренне удивилась его ответы, ведь она ожидала чего угодно, только не отвержения.       — Замуж. — Он фыркнул, и это звучало грязно и пошло. — Тебе место под столом, у печки, если будешь вести себя смирно. Не в моей постели и уж тем более не в качестве жены. Ты не понимаешь, где оказалась и с кем говоришь.       Он повернулся к столу. Но его плечи были неестественно напряжены. Её выходка, её абсолютная, ледяная уверенность в своём праве потребовать всего вывела его из равновесия. Она не просила. Она заявляла права. Как на вещь.       И это было… непривычно. Опасно. В его мире всё делилось на тех, кто ломает, и тех, кого ломают. Она же вела себя так, будто эти категории к ней неприменимы вовсе. Будто она сила природы, а не очередная потеряшка.       — И сними это дурацкое платье, — бросил он через плечо, уже снова шепча заклинание камню, но ритм сбился. — Надень что-нибудь человеческое. А то светишься, как ёлка на помойке.       Он пытался вернуть контроль. Унизить, обрезать, поставить на место. Но трещина в его ледяном спокойствии уже была. Она поцеловала его не для любви. Она поцеловала его, как ставят метку. «Моё».       И от этой мысли, от этой наглой, бесчувственной претензии на него, Санька впервые за долгое время сковала не злоба, а холодок странного, незнакомого беспокойства.       Он не обернулся на шорох падающей ткани. Но его шепот оборвался на полуслове. В тишине зала был слышен лишь треск поленьев в печи и легкий, шелковый звук её движений.       — Мне нет пути обратно, — её голос звучал так же ровно, как если бы она сообщала погоду. Без тени стыда или вызова. — Ты согласен, чтобы я жила у тебя.       Он услышал, как её шаги приближаются. Босые ноги по холодному полу. Санёк замер, его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Её холодное, абсолютное бесстыдство было оружием, против которого у него не было готовой защиты. Он привык к страху, к ненависти, к попыткам ублажить. К этой ледяной, логичной настойчивости нет.       — Разве я не красивая? Она встала рядом, в полосе света от свечи. Её кожа в полумраке казалась фарфоровой, мерцающей, как и её выброшенное платье. Совершенная, как статуя, высеченная из лунного света. И так же безжизненная.       Он резко повернулся. Его глаза, острые и серые, как кинжалы, впились в неё. Но он смотрел не на её тело, он смотрел ей в лицо. Искал хоть тень смущения, торжества, хоть какую-то человеческую слабину. Не находил ничего. Только пустую, непробиваемую уверенность.       — Оденься.              — Почему отказываешься? — спросила она, и в этом вопросе не было ни мольбы, ни обиды. Была потребность в данных для своего внутреннего расчета.       Санёк засмеялся. Коротко, резко, как лай. Звук был лишен всякой теплоты, полон цинизма и раздражения.       — Красивая? — он произнес слово с такой ядовитой интонацией, будто это было ругательство. — Ты как картинка. Холодная, гладкая и пустая. На стене висеть ещё куда ни шло. Жениться? Жениться это про другое. Про то, чтобы что-то отдавать. Что ты можешь отдать, Снегурочка? Холод? Расчет? Свое высокомерие? — Он сделал шаг вперед, внезапно, агрессивно сокращая дистанцию. Его дыхание, согретое злобой, коснулось её лица. — Ты думаешь, раз я тебя не выгнал, то ты что-то значишь? Ты проблема, которую я пока не решил. Как грызун в подполе. С ним тоже не женятся. Его либо травят, либо приручают, чтобы служил. И служат грызуны, знаешь как? Со страху. Потому что понимают, что хозяин может в любой момент раздавить.       Он окинул её взглядом с головы до ног, намеренно грубым, оценивающим, сводящим её с пьедестала совершенства до уровня вещи.       — Одевайся. Твоя «красота» мне не нужна. Она искусственная. Сделанная. Как у куклы. Меня тошнит от такой красоты. Если хочешь остаться, то стань полезной. Научись делать что-то, кроме как сверкать и требовать. А до тех пор… — он махнул рукой в сторону её брошенной одежды, — …до тех пор ты просто ещё один бесполезный хлам в моём доме. Он отвернулся, демонстративно хлопнув ладонью по темному камню на столе. Камень отозвался глухим, зловещим гулом, и тени в углах зашевелились. — И больше не подходи ко мне с такими предложениями, — добавил он уже спокойнее, но в этой спокойной тишине таилась настоящая угроза. — Следующий раз, когда ты решишь, что что-то «твоё», включая меня, я найду способ отправить тебя обратно. В ту дыру, из которой ты выползла. Даже если для этого придется разобрать тебя на части, чтобы понять, как работает твой механизм.       Он снова погрузился в шепот над камнем, но его спина была напряжённой, как струна. Её холодная, бесчувственная настойчивость пробила его броню цинизма. Не потому что разожгла страсть, а потому что бросила вызов самой его системе мировоззрения. Она не вписывалась ни в одну категорию. И это делало её опаснее любого сознательного врага.