Небо без потолка.

Доума не сразу понял, открыл он глаза или нет, поскольку первые несколько секунд перед ним была кромешная темнота. Он быстро приподнялся на локтях, с сонным видом смотря перед собой. В углу тускло мерцала масляная лампа, отбрасывающая колеблющиеся огоньки на тёмный пол и стены, отчего становилась видна ниша со свитком, где теперь можно было прочитать “Счастье есть путь истины”. Фигура перед ним начинала обретать узнаваемые черты. – Масатоси, неужто утро? – Нет-нет, ночь. Будьте тише. Поверьте, я бы не стал тревожить вас, не будь на то серьёзной причины, – тон жреца был мягок, – Просто прямо сейчас вам надо покинуть храм. И лучше если мы сейчас будем всё делать быстро. Слова жреца не звучали как приказ, но подействовали на мальчика моментально. Сон как рукой сняло. С каждой секундой непроглядная тьма исчезала, давая ему возможность хоть как-то ориентироваться в пространстве. Он встал, пока разум постепенно терял спутанность, сменяясь холодной и размеренной безмятежностью. Если Масатоси говорил, что нужно уйти - значит на то есть причины. Доума стал искать вещи. В полумраке его лицо казалось бледным, как у догорающей свечи. Он уже было двинулся к парадному облачению, ожидая, что жрец тут же подойдёт и поможет с одеждой. Но вместо этого рука старшего остановила его. – Это будет лишним, раз мы покидаем храм, – в тоне его прозвучала сконфуженность привычными действиями мальчика, после чего он указал на вещи, лежавшие чуть поодаль: – А вот это будет в самый раз для дороги. Слово “Дорога” лишь сильнее насторожило мальчика. Насколько далеко они собрались уходить? Он наконец рассмотрел самого Масатоси: вместо тяжёлого облачения, в коем обычно Доума видел жреца, на нем было нечто неприметное, почти что блеклое. Нижнее светлое кимоно было видно, но он даже не сразу его узнал: закрытое наглухо, оно не казалось чем-то, что в обычной одежде почти что не видно, если не вглядываться слишком сильно. Если бы Доума не знал Масатоси достаточно долгое время, то сейчас легко бы спутал с кем-то, кто никак не связан со святилищем. Его собственные дорожные вещи - простое кимоно, пояс и накидка - лежали в аккуратном сложенном виде в углу на татами, приготовленные заранее. Мальчику помогли с одеждой, что так и валилась из рук, после чего Масатоси повел его в сторону одной из раздвижных дверей. В нём чувствовалась неясная тревога, но Доума не мог понять точно, что было ее источником. Мальчик вдруг споткнулся о низкий деревянный порог, где проходила раздвижная дверь. Жрец быстро обернулся и шикнул: – Никто не должен нас слышать. Прошу, постарайтесь не шуметь, будьте аккуратнее, – тревога теперь была прекрасно видна через его голос. Доума коротко кивнул, и его медленно потянули за руку дальше. За каждой новой дверью мальчик невольно ожидал увидеть просторную залу, в которую его приводили каждый день, и где он проводил дни: от рассвета до заката. Это было тем местом, где он исполнял свой долг. Здесь, в главном молитвенном зале, Доума помогал людям столько, сколько он себя помнил. Его жизнь никогда не менялась в тонах: каждый день он восседал в середине помещения и выслушивал то, что беспокоило его людей, всегда оказывая свою поддержку. “Я рядом,” “Никогда не поздно вернуться на путь истинный,” – словом, что он всегда будет готов выслушать их. По каким только поводам не приходили на исповедь к “неземному ребёнку”! Тягучий запах из бронзовых курильниц, казалось, никогда не выветривался из помещения, являясь неким немым свидетелем происходящего здесь. Перед ним просили прощения старики, суровые мужчины-работяги, женщины и даже дети всевозможных возрастов. Кто-то приходил помолиться за здоровье своих родственников, кто-то просил раскаяния за деяния прошлого… Всего и не перечесть сразу. Но подход ко всем был примерно одинаков: мальчишка одаривал каждого лучезарной улыбкой, говорил что-то в духе того, что грехи человека были прощены, после чего мог подойти и взять за руки, не прекращая улыбаться. Мальчику было искренне жаль людей, что приходили к нему, а также он ясно видел, что высказавшись ему им становится легче. Доума снова и снова выслушивал каждого, кто приходил к нему, и ко всем он испытывал одинаковое сострадание. Но главная зала все не появлялась, и вместо этого Масатоси и Доума продолжали идти по длинным, узким коридорам, скрытых в полумраке ночи. Их шаги, приглушенные татами, как будто поглощал сам храм, погруженный в странную, гнетущую тишину. Разумеется, мальчик понимал, что скорее всего обитатели храма сейчас спят мирным сном. И все равно тишина вокруг для него была иного рода. Она была абсолютной, и оттого столь непривычно ощущавшейся. Доума не мог ни с чем сравнить происходящее. Воздух вокруг был прохладен, а запах благовоний заметно ослаб за ночь, уступая место запаху пыли, старого дерева и воска. Происходящее вокруг не казалось реальным. Казалось, что если он ещё раз споткнется или ущипнет себя - он окажется под теплым одеялом в своих покоях и в полном одиночестве, пока утренние лучи уже будут проникать в его комнату. Он всегда заставал ночь лишь вечером, перед сном: с утра его всегда будили только тогда, когда появлялись первые лучи света. О том, чтобы ходить по храму посреди ночи, пока все спят, и речи не было - Доума и думать о таком не смел. Но странный сон продолжался, рука жреца была теплой и настоящей, и вдруг за очередной дверью в Доуму ударила волна свежего воздуха. Наружного воздуха. Впереди можно было разглядеть пару темных деревьев, но дальше шла лишь непроглядная тьма. Со всех сторон был слышен стрекот сверчков. Доума никогда не думал что они могут быть такими громкими. Где-то крикнула ночная птица, заставив мальчика замереть на месте перед выходом. Здесь все звуки не имели какого-то значения, они… просто были. Доума не привык к влажности воздуха, он не привык к его насыщенности в целом. Но прежде чем он наконец осознал все по полной, Масатоси потянул его дальше. Земля в первые несколько секунд казалась непривычно мягкой в сравнении с гладкими досками пола в храме, но Доума уже в скором времени перестал обращать на это внимание. – Сюда. Масатоси резко повернул в сторону, и они оказались перед крутым спуском. Доума знал, что деревня, где он жил, находится в горах, и все равно с опаской смотрел на то, как земля внезапно исчезает для его взгляда, уходя куда-то вниз. Но жрец уверенно тянул мальчика дальше, и он все же решился шагнуть в пустоту. В первые несколько секунд Доума шел вслепую, но даже к такой полутьме его глаза постепенно привыкли. Мальчику казалось, будто перед ним вырисовывается еле заметная дорожка, хотя, возможно, сонливые глаза подводили его. Он заметил, что тропа, по которой они шли, была похожа на ленту: она вечно куда-то сворачивала, уходила резко вниз, иногда как будто выравниваясь для ещё более крутого спуска. Она нередко скрывалась под наростами мха и прочих низкорослых растений. Для него всё это казалось сплошной зелёной массой, и оттого воспринималось всё это ещё ярче. Он переставал смотреть под ноги чтобы посмотреть выше, туда, где раскидывались тёмными змеями ветви крупных деревьев, что сейчас сливались с ночным небом. Впрочем, Доуме быстро приходилось возвращаться к дороге, поскольку он крайне легко цеплялся или спотыкался о что-либо. Раз! Мох под ним вдруг заскользил, и Доума почувствовал, что ещё мгновение - и он потеряет равновесие. Но рука на запястье потянула его вверх - и он смог вновь выровнять шаг. Масатоси пробормотал что-то невразумительное, и продолжил путь в полном молчании. Доуму душили все запахи, смешавшиеся между собой в воздухе вокруг. Это не была стерильность храма: здесь был и острый, тягучий запах хвои и смолы, и сырость от всего чего только можно. Подобную свежесть он мог почувствовать лишь в помещениях, где давно не бывало людей, и то, это никак нельзя было сравнить с тем, что было вокруг него сейчас. И оттого Доума пребывал в растерянности. Где-то впереди начинала вырисовываться дорожка, а вместе с ней и конец склона. Мысль о том, что после столь крутого спуска скорее всего будет легче идти по нормальной поверхности придала ему сил. Склон ровно примыкал к грунтовой дороге. Конечно, земля не могла сравниться с полом храма, но все же была лучше чем то, по чему Доума спускался вниз. Он невольно взглянул вверх: ему было любопытно, насколько далеко от деревни они уже находятся. Интересно, часто ли здесь ходят те, кто потом приходит к нему на исповедь? Увы, рассмотреть получше совершенно новое место не удалось из-за того, что мальчика вновь настойчиво увели куда-то в сторону. Доума заметил чью-то фигуру, к которой и шел Масатоси. Высокая, на вид мужская, тоже в невзрачной, дорожной одежде темного цвета. Но Доума все равно успел заметить пронзительные глаза незнакомца. – Узуй!.. Вы тут. – Быстро ты, каннуси, – было неясно, сарказмом это было или нет. Мужчина быстро перевел внимание на мальчика, наклонив к тому голову, – Да ты будто призрака привел, гляди, какой бледный! Со стороны Масатоси послышался недовольный вздох. Он протянул руку с чем-то тёмным и позвякивающим: – Держи на первое время, и уходи скорее. Потом обсудишь мальчишку. Я не знаю, когда проснутся остальные обитатели храма. Доума удивлённо взглянул на жреца. Неужели он похож на призрака? Он никогда ещё не видел Масатоси в таком состоянии. Нет, иногда мальчик мог уловить от слуг или других жрецов неуловимые следы этого чувства, но сейчас - сейчас оно проявлялось в открытую. Тут Доуму резко вытянули вперёд, после чего Масатоси выпустил его руку. Впрочем, ее быстро перехватил “Узуй” (вроде бы так обратились к незнакомцу). Мальчик непонимающе взглянул на жреца. – Доума, – Масатоси поджал губы, опустив руку ему на плечо, – Сейчас не тот момент, чтобы задавать вопросы. Господин Узуй объяснит тебе все, когда появится возможность. Слушайся его, ему можно доверять. – с этими словами он кивнул на второго человека. Кажется это был первый раз, когда Масатоси назвал его по имени. Он был ближе всех остальных жрецов к Доуме, именно с ним мальчик оставался в те недолгие часы, когда он был предоставлен самому себе, и лишь Масатоси среди всех лиц, что он когда-либо знал, был для него кем-то живым. Не эфемерным, чьё участие в жизни мальчика было косвенным, а прямым. И все равно Масатоси до сего момента всегда сохранял дистанцию, называя Доуму исключительно по титулам или хотя бы уважительно: “Юный господин Доума”. Собственное имя прозвучало непривычно просто. Что-то внутри него сжалось от неясного предчувствия. Рука жреца слегка подтолкнула мальчика в сторону Узуя. Масатоси с тихой благодарностью кивнул ему и поспешил в сторону склона. Его тёмная одежда быстро слилась с ночной полутьмой. Доума продолжал вглядываться туда откуда был в последний раз виден жрец даже когда его вновь взяли за руку и повели в неизвестном направлении. Он так и не смог понять, когда смотрел на Масатоси, а когда на тьму, за которой была лишь холодная земля и мрачные деревья. – Уж потерпи до повозки, а там может и уснуть сможешь. Пойдём. Доума не мог ответить точно, как долго они ходили, прежде чем в поле зрения действительно возникла простая телега, запряженная одной худой лошадью. До этого он видел повозки лишь издалека, также как и лошадей: вблизи она оказалась намного больше, чем он себе представлял. Извозчик, закутанный в тёмное (из-за чего понять, где у него голова, было возможно лишь по светлой соломенной шляпе), почти неподвижно сидел на своем месте, и лишь голос Узуя заставил того вздрогнуть. Пока старшие обговаривали путь и плату, мальчик стал осматривать телегу: дерево было старым, лишь по одному его виду было ясно, что тронешь доски рукой - и почувствуешь, насколько та шершавая, неряшливая… – Опять в облаках витаешь? Лезь вперёд… Из раздумий мальчика вывел его проводник, подталкивающий его к телеге. Доума неуклюже выполнил сказанное, запрыгнув внутрь с помощью старшего - увы, ростом он был мал для того, чтобы сделать это самостоятельно. Сам Узуй одним махом запрыгнул внутрь, почти что деловито устроившись внутри. – Трогай! После этого слова Доума чуть не свалился со своего места, сидя на котором он был похож на причудливую птичку, похожую на воробья. Он намертво вцепился в борт повозки, боясь, что он в любой момент не удержится и упадет на землю. В груди нестерпимо застучало. Непрекращающаяся качка хоть и была волнообразной, кидать из стороны в сторону могло с совершенно разной силой. Но спустя короткое время в плечах начала чувствоваться неприятная тяжесть. – Ты бы опустил руки, нам ехать долго. Это отмело последнюю надежду. Руки затекали лишь сильнее. Доума медленно отпустил сначала одну руку, а затем и вторую, после того как убедился, что может держаться без опоры. Наконец представилась возможность осмотреться. Грунтовая дорога быстро исчезала в сумерках, отчего казалось, что телега двигается по едва угадываемой полосе чуть более светлого цвета. Повозка продолжала подпрыгивать на каждой неровности, и со временем Доума перестал обращать внимание на глухую боль во всем теле, ноющем от непривычной обстановки. Серп луны и бесчисленные точки звёзд то тускло мерцали, то вовсе исчезали за тёмными рваными облаками, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой. То была не причудливая роспись узорами и рисунками на потолке храма, а бескрайняя чернильная синева с тёмными и серебряными вкраплениями, не имевшая за собой какого-то особого значения - она просто была. Холодный горный ветер всё же настигал их, заставляя Доуму ежиться и отбирая возможность нормально двигаться. И все равно мальчик старался запечатлеть всё как можно лучше в своей голове. Он не знал, как ему относиться ко всей этой вылазке из храма. Всё вокруг казалось ему гармоничным и хаотичным одновременно. Даже непрекращающийся скрип от повозки его ни капли не беспокоил: сейчас он был погружен в наблюдение окружения с головой. Плотная ткань на плечах вывела мальчика из состояния созерцания. – Вижу же что трясешься. Мне хвори не нужны, особенно если они будут от тебя. После этого Узуй умолк. Доума пробормотал тихую благодарность, кутаясь сильнее в одежду, которая была намного больше его самого, отчего та могла сойти за одеяло. С постепенно возвращающимся теплом вернулось и ощущение отяжелевших век. Ему ужасно хотелось спать. Но стоило склонить голову - и она неприятно ударялась о жёсткое дерево от очередного подскока на дороге. Происходящее перед глазами то и дело плыло, и вот он вновь в своей зале, где всегда выслушивал людей. Масатоси почти неподвижно стоит где-то сбоку, отчего мальчик сначала даже не обратил на него внимание. Интересно, когда он вернулся в храм, то уже сразу был в своём парадном облачении, чтобы ночь вновь его не поглотила? Доума обернулся в сторону Масатоси. Он был в тёмной дорожной одежде. “Нехорошо спать во время исполнения обязанностей”. Доума подскочил на месте, вновь оказавшись в телеге. Липкий сон ненадолго отошёл, но вновь стал подбираться ближе, звеня в уши и создавая перед глазами пляшущие пятна. Доума вроде бы смотрит перед собой, но вот он вновь в храме, а на плечи дарит парадная накидка. Из храма в повозку его возвращает очередной подскок на неровной дороге - и так снова и снова, пока ночь, день, храм и дорога не смешались в одно шумное нечто.