Исчезнуть.

И всё же в ту ночь он спал плохо. Хотя как могло быть иначе? До этого Доума всегда засыпал в полной тишине и в абсолютном спокойствии. Возвращаться в действительность из мягкого, шёлкового сна было сейчас особенно неприятно. Сознание возвращалось медленно, лениво, точно сквозь толщу тёмной воды. Звуки казались далёкими – будто из другого мира. Постукивание колёс перестало быть ритмичным. Вместо этого стали слышны короткие отголоски: где-то неподалёку хрустнул гравий и устало фыркнула лошадь, скрипнула старая доска. – Подъем. Голос не был громким. Но то ли спал Доума очень чутко, то ли солнце наконец добралось до его глаз - одного слова старшего было достаточно, чтобы он вздрогнул и открыл глаза. Узуй стоял над ним. На лице его не читалась какая-то конкретная эмоция, но от одного только его голоса было ясно, что сейчас лучшим решением будет молча слушать старшего. Мальчишке уже дали руку. – Вставай, приехали. Доума моргнул, приподнялся на плечах, и накидка, которую Узуй так и не забрал, сползла с его плеч. Утренний прохладный воздух тут же опустился на него, заставив поёжиться. Он принял протянутую руку и его потянули вверх. Ещё не проснувшись до конца, Доума чуть было не оступился о доски. Ночью мальчик не смог понять, чего особенного было в руке старшего и почему это касание ощущалось столь необычно. Лишь сейчас Доума понял, что в руке Узуя не чувствовалось той бережности, с которой его всегда касались жрецы (но они все же старались вообще не касаться до говорящего с богами). Она была крепкой, способной удержать. Стоило им двоим оказаться на земле, как телега, скрипнув, тронулась дальше, оставляя их двоих на пыльной дороге. Доума проводил взглядом повозку, не имея вновь никакого понятия о том, куда идти дальше. Узуй шагнул ближе, отчего мальчишке пришлось поднять голову. – Запомни, – Голос старшего стал тише, но от этого не потерял прежней твёрдости, – Никто не должен знать о том, кем ты был. Ни те, кто живут со мной, ни соседи - ни одна живая душа. Если спросят - ты из семьи каннуси. Доума кивнул. Кажется, на подсознательном уровне он понимал, что дело серьёзное. Но причины ему все равно не были ясны. – Не лезь с рассказами, но если уж совсем прижмут - говори коротко, без подробностей. Происхождение объяснит, почему ты грамотен и не привыкший к труду. А если спросят, почему ты тут… Делай вид, что не хочешь говорить об этом. Молчи. Это люди уважают. Поймут, что больная тема - и отстанут. – Молчать, – мальчишка повторил это, как эхо, – А… почему? – Будешь болтать - придут те, кому будет плевать, что ты просто ребенок, – Тут Узуй наклонился к нему, – Прирежут как скотину и забудут. Если хочешь жить - старый «ты» должен исчезнуть. Навсегда. У него похолодело в груди. Мальчик моргнул и коротко кивнул. Это было достаточно убедительно. – Вот и славно. Пошли. Узуй быстро дёрнул головой - то ли одобрительно, то ли недоверчиво, после чего развернулся и пошел по дороге, не оглядываясь. Доума поспешил следом, все ещё путаясь в дорожном кимоно и стараясь при этом не отставать. *** Еще какое-то время они шли. Дорога вилась меж полей, и деревья можно было заметить теперь лишь где-то на отдалении, где их верхушки были в обрамлении золота восходящего солнца. Где-то чирикнула птица, а в воздухе стоял уже знакомый Доуме запах пыли и земли. Но было в этом воздухе что-то ещё, незнакомое и пахнущее свежестью. Мальчик то и дело замедлял шаг, просто смотря на всё вокруг. Ещё пару дней назад он бы и подумать не мог, что на самом деле вокруг него всё столь шумное и живое. Это одновременно и привлекало, и пугало. – Не отставай, – донеслось спереди, – скоро будем на месте. Он не соврал: дом уже в скором времени появился. Точнее сказать, дом появился раньше: просто на стало ясно сразу, что это то место, которое им нужно. Узуй просто подошёл к одной из оград и, открыв, кивнул мальчишке, чтобы тот проходил. За калиткой открывался просторный и довольно ухоженный (настолько, насколько оно было возможно для двора, где занимались хозяйством) двор. Справа от входа стояла небольшая постройка, под которой можно было заметить дрова и прочие вещи, Доуме незнакомые. Вероятнее всего, большинство приборов все же находилось за ветхой дверцей. Главный дом стоял чуть поодаль. Он мало отличался от тех, что Доума видел по дороге сюда. Тёмные деревянные стены, почти что чёрные от дождей и времени, они были кое-где тронуты бледным лишайником. Черепичная крыша была слегка загнута к краям, как это было, впрочем, у всех зданий. Стоило вглядеться - и можно было заметить, что кое-где в щелях черепицы ютился мох. В храме черепица всегда выглядела новой, ни следа вездесущего мха: всё для того, чтобы ничего не нарушало совершенства священного места. Разумеется, тут он рос в пределах разумного, и все равно делал дом частью всей картины. В общем и целом дом был сделан аккуратно. Не шло в сравнение с храмом конечно, но неряшливости в нем не ощущалось, на вид всё было сделано отлично. – Я конечно понимаю, у меня красиво, но пройди уже дальше, – то ли снисходительно, то ли довольно фыркнул Узуй, слегка подталкивая мальчика вперёд. Всё это время он стоял на пороге. Уже подходя ко входу в дом, тишина вокруг вновь была нарушена, уже другим человеком: – Тенген! Уже вернулся? Да где ты там? После этих слов Доума убедился, что до этой минуты ещё все вокруг было тихо. С порога дома выскочила женщина с волосами, заплетёнными в небрежный хвост - но впрочем, даже его мальчик увидел не сразу из-за общей длины волос. Она была лишь немного ниже Узуя. Видимо, Тенген - это имя старшего. Заметив Доуму, она замерла на месте, слегка склонившись вниз, пытаясь разглядеть незнакомое лицо получше. – А это кто будет? – Нашёл его на последнем задании, сирота видать. Мальчишка из семьи каннуси. – Из семьи жрецов говоришь? Было видно, что она хотела спросить что-то ещё, но Узуй посмотрел на неё достаточно выразительно, чтобы она поняла всё без слов. – Макио, ты бы лучше позвала всех остальных сейчас, а не заваливала вопросами. Мы оба с дороги, думаешь, ответим что-то внятное? Женщина хмыкнула и оценивающе взглянула напоследок на мальчика, прежде чем скрыться в доме. В её взгляде не чувствовалось враждебности, и все же было в нем что-то, отчего Доуме стало вдруг неудобно. Ему было непривычно от того, что в людях вокруг него не чувствовалось то благоговение, с которым он был знаком всю свою жизнь. Где-то изнутри послышался голос Макио, который звал кого-то ещё. Мальчишку вновь подтолкнули вперёд, на этот раз чтобы он уже зашёл в дом. Внутри был сильный (так казалось Доуме) запах дыма, готовящейся еды и ещё чего-то, чего он назвать не мог. Запах еды Доума чувствовал до этого лишь от того, что ему приносили, но это рядом не стояло с тем духом, от которого порой хотелось закрыть нос, настолько невыносимо сильным запах казался. А ещё тут было намного темнее – видимо из-за стен, в которых не было ничего, что блестело бы на солнце или в которых попросту не за что было уцепиться взглядом. Он протянул руку туда, где должна была быть стена - и она коснулась тёплого шершавого дерева. Ничего схожего с храмом - оттого привыкнуть ко всему вокруг было делом не самым лёгким. Хотя к более тёмному пространству он привык быстрее всего, уже в скором времени Доума мог видеть то, что находится вокруг. Рядом было ещё немало всего - просто мальчик не мог дать этому названия, поскольку не имел совершенно никакого понятия о том, на что смотрит. За небольшим порогом шла основная комната, в середине которой в полу находилось углубление для котла. Он, судя по всему, и был источником запаха, от которого у Доумы слегка закружилась голова. Из-за перегородки вышла другая женщина, с собранными в тугой пучок смоляными волосами и спокойным лицом со слегка приподнятыми уголками рта. Казалось бы, её выражение было очень похожим на то, что было почти всегда у Доумы - и все равно по какой-то неясной причине оно выглядело иначе. В стороне мальчик заметил еще одну фигуру. Вновь появившаяся Макио представила остальных: это были Хинатсуру и Сума (Доума не был уверен, что запомнил их имена правильно). Одна из них окинула его быстрым, цепким взглядом, и столь же быстро вернулась к своим делам. – Есть будете? – спросила, судя по всему, Хинатсуру, своим вопросом уже введя Доуму в ступор. В храме, когда приходило время - еду просто приносили и никогда не спрашивали его о таком. Чувствуя вопросительную интонацию, мальчик открыл было рот, пытаясь что-то ответить, но ему уже указали на место, куда он может сесть, чему он был даже рад, поскольку ему так и не пришло ничего на ум насчет того, как вообще можно ответить на это. С тихим шуршанием он опустился на своё место, всё еще оглядываясь по сторонам. Когда еда оказалась перед ним, он потянул носом над плошкой и сам же удивился тому, насколько запах был резкий. Узуй негромко произнес “приятного аппетита”, остальные ответили ему там же. Но вместо того чтобы начать есть с остальными, Доума вздрогнул и почти что рефлекторно сложил руки перед собой, закрыв глаза и беззвучно что-то зашептав. Обыкновенный ритуал в храме перед каждым приёмом пищи - благодарность богам за пищу. Он открыл глаза, почувствовав, что вокруг стало как-то слишком тихо. Все присутствующие смотрели на него с неподдельным удивлением - Доума сразу это почувствовал, отчего тут же возникло крайне неприятное ощущение того, что он что-то сделал не так. В храме жрецы также смотрели на него, не решаясь признаться в том, что происходит, и обычно Масатоси почти сразу указывал на ошибку. Но сейчас до сих пор продолжалась неестественная тишина, в которой мальчик чувствовал себя виновным. – Ты чего это? – Макио первой решилась нарушить тишину, спросив Доуму без всякой задней мысли. Сбоку послышался короткий кашель Тенгена. Мужчина значительно смотрел на Макио, как-бы давая понять, что об этом спрашивать не стоило. – Ешь, здесь не храм, не стоит таких формальностей, – Хинатсуру видимо решила, что раз уж уже обратили внимание на странный жест мальчишки, то следует все же сказать ему. Взяв палочки и поднеся рис ко рту он заметил непривычный привкус, от которого хотелось есть дальше. В храме пища всегда была пресной, почти безвкусной - готовили чисто для поддержания нужной силы в теле, считая наслаждение от еды излишеством. Здесь же ему чуть ли не жгло язык от насыщенности. Но сегодня Доума был сосредоточен и на других вещах, отчего жевал медленно, осматриваясь вокруг, словно подросший птенец, лишь недавно обзавёвшийся перьями: смотрел на деревянные стены, раздвижные двери, пытался рассмотреть узор на них… Людей Доума тоже хотел рассмотреть, но ясно понимал, что было бы невежливо пялиться на кого-то, отчего смотрел украдкой, чуть что сразу же переводя взгляд обратно в потолок или стену. Когда он закончил есть, то случайно встретился взглядом с Узуем, который быстро осмотрел всех, и, заметив что Сума также закончила, попросил ее показать мальчику дом, чтобы он хоть как-то был знаком с тем, где что находится. – Идём, – Она мягко, спокойно взглянула на Доуму, быстро кивнув в нужную сторону. Почему-то он догадался сразу, что она не будет задавать много вопросов. По крайней мере не сейчас. Мальчик встал с места и сделал легкий поклон вперед, тут же вспомнив то, что ему говорили насчет формальностей. Он неестественно дёрнулся, и, неуклюже развернувшись, поспешил скрыться за раздвижной дверью. – Что ж, главную комнату ты уже увидел, остаётся только часть дома и, разумеется, двор, – Сума говорила негромко, коротко кивая в ту сторону, куда она указывала и иногда быстро оборачиваясь при разговоре на мальчишку, – Постарайся запомнить, где что находится. Доума понял, что запомнил далеко не всё. – Твоё место для сна покажем уже ближе к ночи, а пока что… – она быстрым движением раскрыла дверь, и на них ударила волна ясного солнечного света вперемешку с разогревавшимся постепенно утренним воздухом. Со временем глаза привыкли к яркому свету и наконец представилась возможность рассмотреть всё вокруг. В конце концов, в последнюю ночь Доума не смог ничего толком увидеть из-за спешки и темноты. Солнце уже успело взойти, золото на небе сменилось бесконечной голубизной, от которой покалывало в глазах. Засмотревшись на небо, он совсем не заметил как женщина уже ушла вперёд, и из состояния созерцания его вывел лишь раздавшийся совсем близко её голос: – Ты чего застыл? Нам ещё двор осматривать. Моргнув, мальчишка пошёл следом, стараясь все же не отвлекаться, что было довольно сложно сейчас: уж слишком много всего было вокруг, на чем можно было бы задержать взгляд. Они вышли на заднее крыльцо, и пока Доума осторожно спустился вниз, Сума уже ждала его внизу. Территория за домом была небольшой, но обустроено всё было умело: каждый уголок, казалось, был для чего-то да отведён. – Вон в той стороне, – она кивнула в левую сторону, туда, где была видна какая-то деревянная постройка – сарай, туда не лезь лучше без необходимости. Если попросят что-то принести по хозяйству, то скорее всего оно будет тут. Доума всмотрелся в потемневшее от времени небольшое строение, подле которого под навесом аккуратно были сложены дрова разной толщины, от крупных поленьев до более мелких, которые были скорее похожи на ветки. “И зачем столько дров разного размера, неужели не будет удобнее если всё будет одинаково?” – подумалось ему. – Не отставай, нам еще есть что осмотреть. – Уйти в размышления ему не позволил вновь послышавшийся голос. Он моргнул и поспешил за Сумой, которая вывела его на пару шагов за забор и быстро указала на дорожку: – Колодец в той стороне, общий. Сегодня, конечно, ты можешь отдохнуть, но с завтрашнего же дня начнем постепенно учить тебя всему. Сложно не будет, правда. Доума кивнул, в мыслях возвращаясь к дровам. Все еще думал, зачем нужны как здоровые бревна, так и тонкие ветки. Наверное, для растопки нужны всё же разные. Никогда не видел вблизи огонь, и отчего тот горит. Спрашивать он ничего не стал, не хотел сбивать с толку во время объяснений. И все же было кое-что, что ему хотелось бы узнать. – А где Узуй? – Дай подумать, – женщина озадаченно посмотрела куда-то в сторону, – наверное ушёл, чтобы передать отчёт. Он так после каждого своего ухода в несколько дней пропадает ещё на пару часов. Повисла тишина. Сума ожидала ещё вопросов, а Доума ждал, пока она продолжит. – Ну, осматривайся. Правда не уходи далеко от дома, и не ходи туда, куда нельзя, – несмотря, казалось бы, на серьёзную просьбу, её тон не терял мягкости, – Если что, ты знаешь, где искать кого-то из нас. На этом знакомство мальчика с домом, кажется, закончилось. Доума остался один. Какое-то время он стоял на месте, так и не решившись в итоге куда-то пойти. Сделав наконец несколько шагов к сараю, он замер, осматривая получше дрова. Он протянул руку и тронул полено, до которого смог дотянуться. Древесина была шершавой и прохладной после ночи. Доума решил, что двигать тут лучше ничего не стоит. Куда теперь? Он отошёл от сарая и побрел в противоположную сторону, где виднелись ровно высаженные ряды неизвестных ему растений. Он заметил среди них кого-то из старших, это была Сума. Она выглядела напряжённой, а её руки умело находили среди всех растений те, которые нужно было вырвать (хотя Доуме абсолютно все они казались одинаковыми). Она взглянула на него лишь мельком, тут же вернувшись к работе. Доуме не было нужно никакой помощи, и потому он решил пойти дальше, дабы не настораживать своим присутствием. Какое-то время он бродил туда и обратно, пока наконец, проходя в очередной раз мимо крыльца, не заметил Макио, которая уверенно вычищала из рыбы всё лишнее. Она не обратила на Доуму совершенно никакого внимания, усердно убирая потроха и отделяя особенно крупные кости. Мальчик снова замер, погрузившись в задумчивость, то вглядываясь в движения её рук, то переводил взгляд на её спокойное лицо. Из дома был слышен шум, вероятно Хинатсуру делала что-то внутри. Все домашние чем-то да были заняты, но Доума, несмотря, казалось бы, на то, что он был тут здесь и сейчас, чувствовал, будто смотрит на все это со стороны. Такое же ощущение появляется, когда смотришь на картинку с сюжетом. Он видел, что вокруг него что-то происходит, но не чувствовал себя частью этого. Он отошёл от крыльца и направился к выходу, будто ноги сами понесли его хоть куда-то. Каждый раз Доума останавливался у калитки, уйти дальше от дома он так и не решился. Лишь подходил иногда к выходу и смотрел туда, где со слов Сумы находился колодец. Помимо птичьего щебета (к нему мальчик уже успел привыкнуть), тут слышался собачий лай и отдаленные голоса людей, среди которых он смог выделить несколько, принадлежащих детям. А во дворе шла привычная рутина, в которую Доума все никак не мог вписаться. Каждый, кто попадался ему на глаза, был чем-то занят. Он был как призрак: то появлялся где-то неподалеку от них, то исчезал, то снова выныривал откуда-то из-за дома. На него могли коротко оглядываться, но ни о каком особом отношении и речи не было. Доума, будучи все это время центром мира, вдруг словно испарился, и он все никак не мог этого понять. При этом мальчик не думал о том, чтобы как-то привлечь к себе внимание, его скорее интересовало, почему отношение к нему изменилось столь внезапным образом. Тем не менее, время прошло незаметно. Доума не мог точно сказать, в какой момент он потерял из виду всех обитателей дома. Из задумчивого созерцания его вывел оклик. Звали есть. Неужели так быстро вечерело? Почти севшее солнце, окрасившее небо в золотисто-багряные тона, было тому доказательством. Постояв ещё немного, он неторопливыми шагами двинулся в сторону дома. Вечерняя трапеза прошла ещё тише, чем дневная. Доума часто уходил в себя и забывал жевать, отчего закончил есть позже всех. После еды ему сказали оставаться дома и никуда не выходить, из-за того что уже темнело. Это не мешало ему продолжать слоняться уже по дому, не имея никакого понятия о том, что он ищет или делает вообще. – Завтра нам всем вставать ни свет ни заря, тебе в том числе, – в тоне Тенгена была твердая уверенность, – Будешь обучаться всему понемногу. А сейчас - сон! Доума заметил, что его футон находился чуть поодаль от остальных. Он в целом не был против - всю жизнь он спал в полном одиночестве, и не представлял себе, как можно уснуть пока рядом кто-то нет-нет, а будет шуметь. Он не прогадал - даже когда свет был погашен, не было той привычной тишины, с которой он обычно погружался в сон каждую ночь. Точнее сказать, тишины не было вовсе. Он ясно чувствовал шум чужого дыхания, то и дело слышимый шум от переворачивания с боку на бок, редкий храп, принадлежавший Узую, вперемешку с тихим бормотанием. Уснуть наверное было можно (смогли же как-то уснуть остальные?), но для Доумы это было задачей не из легких. Где-то вдали залаяла собака. Послышались неразборчивые голоса людей. Он слышал всё, а не слушать ему было тяжело. У Доумы вновь возникла в голове мысль о том, что происходящее вокруг было похоже на неясный сон, в котором царила своя логика. Подумать только, покинуть храм посреди ночи и отправиться неясно куда… Чем всё же обусловлены эти действия? И обусловлены вообще? Он думал о том, что все происходящее лишь сон ещё когда он ехал в неизвестность, но сейчас ему почему-то все больше казалось, что происходящее происходит по-настоящему. Быть может, такое ощущение было оттого, что всё вокруг было слишком осязаемым, шумным. Доума и представить не мог, как выглядит вблизи повозка, как могут выглядеть другие деревни, и как вообще выглядит всё находящееся за пределами храма и ближайшей деревни в горах. Копошилось в нём любопытство. Кто были эти люди, и каким образом их мог знать Масатоси? Насколько надо быть уверенным в них, чтобы вручить им, наверное, самого важного человека во всем культе вечного рая? Доума не мог поверить, что жрец так просто бы отпустил его с посторонним человеком. Он был рядом с мальчиком ещё когда культом управляли его родители. Нет, Масатоси однозначно знает, что делает. А ещё Доума думал о словах Узуя, пока они шли к дому: “Если хочешь жить - старый “ты” должен исчезнуть”. Но все же, почему? Почему его роль в культе могла бы стать опасностью для его жизни? Кому вдруг понадобилось убивать его, говорящего с богами? Все люди, которых видел Доума в своей жизни, относились к нему с благоговением. Но как же он исчезнет, кто тогда останется? В ту ночь он так и не смог ответить самому себе на многие вопросы. Темнота постепенно погрузила Доуму в сон, несмотря на сопение других и непрекращающийся лай собаки.