Глава 2. Чужой сценарий.

Тишина ванной давила, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и ровным стуком капели. Я стоял, вцепившись пальцами в холодный край раковины, пытаясь физически удержаться в этой реальности. Отражение в разбитом зеркале не лгало: худой подросток с мокрыми выцветшими волосами, в дешёвой футболке, в глазах — паника и эти… чёрные звёзды. Я медленно моргнул. Они не исчезли. Они были встроены в радужку, как фабричный брак, как клеймо. Хикару Камики. Имя всплыло из глубин памяти этого тела,как обломок кораблекрушения. Вместе с ним хлынул поток обрывочных, перекошенных эмоций: всепоглощающая тоска, чувство грязной использованности, острая, режущая боль от недавнего разрыва. Аи. Её имя отзывалось эхом в грудной клетке, заставляя сердце биться чаще. Это была не моя боль, но она жила здесь, в этом теле, как чужеродный, но прижившийся орган. Я сделал глубокий вдох, пытаясь отстраниться, как от просмотра сырого, переигранного дубля. «Соберись, режиссёр. Ты попал в новый проект. Первое — ознакомься с локациями и исходниками». Я оторвался от зеркала и вышел из ванной в крошечную однушку. Бардак. Пустые банки из-под дешёвого кофе, смятая одежда на полу, на столе — папка с документами. Моё новое досье. Приёмная мать, Элис Камики. Умерла три месяца назад. Официально — от болезни. Неофициально — в памяти всплывал образ измождённой женщины с глазами, полными странной смеси ненависти и собственничества. Она использовала его. В каком именно смысле — память стыдливо отводила взгляд, оставляя лишь чувство осквернения и тяжёлую, липкую вину. Завещание… Да, состояние, небольшая квартира в более приличном районе — всё перешло Хикару. Но доступ к деньгам был заблокирован до его совершеннолетия опекуном — каким-то дальним, безразличным родственником. Сейчас он жил на крошечную стипендию и случайные подработки. «Актёр студии «Лала Лай». — Я нашел трудовой договор. — Массовка, иногда — второстепенные роли в подростковых драмах». Никакой славы. Только унизительные кастинги и взгляды режиссёров, скользящие по его лицу с неприкрытым, циничным интересом. И снова — Аи. Её фото на экране старого телефона. Улыбка, сияющая, как тот самый свет звезды, которую она пыталась нести. Письма. Тысячи сообщений, полных наивной, искренней любви. И последнее, отправленное сегодня: «Прости, Хикару. Моя любовь — это ложь. Забудь меня. Ради твоего же блага». Гнев, чужой и острый, кольнул меня под рёбра. Я отшвырнул телефон. Мои задачи были иными. Я вытащил из папки самое ценное — студенческий билет. Токийский университет искусств. Курс кинорежиссуры. Так, значит, этот Хикару что-то снимал. Или хотел снимать. В голове всплыли обрывки: лекции, споры об операторской работе, чьи-то насмешки над его «слишком мрачными» сценариями. Но это всё было не важно. Важнее был главный вопрос: существую ли я? Я сел за старенький ноутбук. Пальцы, тонкие и нервные, привыкшие к другому, более уверенному движению, застучали по клавиатуре. «Хоши Кейта. Режиссёр. Студия «Хоси-но Ато». Поиск. Статьи о перспективном молодом режиссёре. Несколько любительских короткометражек, отмеченных на университетских фестивалях. Да, это был я. Вернее, он. Тот, кем я был. Потом… ничего. Тишина. Последняя заметка датировалась годом назад. Краткий некролог в студенческой газете: «Трагически погиб в результате несчастного случая на железной дороге. Талантливый человек, подававший большие надежды». Ледяная пустота разлилась внутри. Значит, меня нет. Моя история, моя месть — всё это осталось в другом мире, на другом отрезке плёнки, который теперь навсегда в монтажной. Существовал только Такуми Ямада. Мой друг. Мой убийца. Я закрыл глаза, и перед ними встал образ: тёмная платформа, толчок в спину, оглушительный рёв приближающегося поезда. Это была не память Хикару. Это было знание, холодное и безошибочное, как отточенный монтажный нож. Такуми сделал это. Он убрал меня до того, как мы смогли стать конкурентами. До того, как я мог построить свою империю. Он стартовал в одиночку и, судя по свежим новостям, уже получал первые скромные гранты на свои «смелые социальные драмы». Месть снова зажглась во мне, но теперь это был не слепой пожар, а холодное, сфокусированное пламя режиссёрского прожектора. Он выиграл первый акт. Но фильм только начинается. И на главную роль был назначен новый актёр. Я посмотрел в чёрное окно, где отражалось моё новое лицо. «Ладно, Хикару Камики. Ты будешь моим самым сложным и самым блестящим проектом».

***

На следующий вечер я стоял в тени, прижавшись спиной к шершавой стене старого здания. Воздух был влажным и прохладным, пахло опавшими листьями и городской сыростью. Под ногами хрустел гравий. Я нашёл его. Тот самый подвал, где двадцать лет назад мы с Такуми начинали. Теперь он был его личной мастерской. Окно подвала, узкое и заляпанное грязью, находилось у самой земли. Оно было приоткрыто, и из щели лился тусклый свет и… голос. Его голос. Молодой, ещё не отточенный годами лицемерия, но уже знакомо уверенный. Я опустился на корточки, стараясь не шуметь. Мысль о том, как это выглядит со стороны — подросток, подслушивающий у окна, — мелькнула и исчезла. Сейчас на улице было пустынно. Трудоголики засиделись в офисах, обычные люди уже дома. Да и что могла подумать полиция? Просто странный парень. Мне повезло. Из окна доносилось бормотание, прерываемое звоном бутылки о стол. Он был один. И говорил сам с собой. «…и даже не сопротивлялся, понимаешь? Смотрел на меня такими… удивлёнными глазами. Как будто не верил, что я могу. А кто мог, а? Кто?» Голос Такуми звучал глухо, с нарастающей истеричной интонацией. Я замер, стараясь дышать тише. На столе стояла моя фотография с чёрной лентой. На ней мне было всего двадцать, видимо, Такуми обращался к ней. «Ты всегда был таким, Кейта! Сверху вниз! «Такуми, подвинь свет», «Такуми, это говно, перепиши», «Такуми, ты ничего не понимаешь в настоящем искусстве!». А кто всё организовывал? Кто договаривался? Кто вытащил тебя из той драки с якудзой? Я!» Удар кулаком по столу. Фотография свалилась со стола, стекло разлетелось по полу. Такуми пренебрежительно пнул её ногой. «А потом этот конкурс… «Молодые таланты». Ты уже придумал концепцию. Гениальную, чёрт возьми. И сказал мне: «Сними что-нибудь своё, для практики». Своё! Как будто у меня не могло быть своего! Ты уже видел себя на пьедестале, а меня — с камерой в руках, твоим верным слугой!» Я слушал, и каждая фраза была как кадр из немого, чёрно-белого фильма ужасов. Так вот откуда ноги росли. Зависть. Не сиюминутная, а копившаяся годами, с самого нашего студенческого подвала. Он ненавидел мою «гениальность», которую сам же и обслуживал. «А патент… деньги… это был наш шанс начать вместе на равных. Но нет, ты бы всё забрал. Всю славу. Я это знал. Чувствовал кожей. На платформе было так темно… а поезд так громко шёл… один толчок. Все решили, что несчастный случай. Пьяный студент. Гениальный, но неосторожный. Идеальный финал для твоей биографии, да, Кейта?» Он засмеялся. Звук был отвратительным — хриплым, сдавленным, полным слёз и злорадства. «А теперь этот конкурс снова. И я сниму тот твой фильм. Но лучше. Глубже. Настоящее кино о боли и предательстве. И выиграю. И открою свою студию. И все забудут о Хоши Кейте. Будут помнить только Ямаду. Только меня…» Он продолжал бубнить, уже более бессвязно, жалуясь на нехватку денег, на сложный свет, на тупых актёров. У меня в голове всё встало на свои места. Холодная ясность была полной. Он не просто украл мою жизнь. Он стёр меня в порошок, чтобы посыпать им дорогу к своему величию. Внезапно в подвале что-то упало и разбилось. Проклятие. Шаги, приближающиеся к окну. Я инстинктивно отпрянул в тень, отряхнув колени, и сделал вид, что разговариваю по телефону. Окно распахнулось, и в проёме показалось лицо Такуми. Молодое, энергичное, с горящими амбициями глазами. Он увидел меня. — Ты? Чего уставился? — его голос был резким, раздражённым. — В кино? Только что оттуда! — я почти кричал в безмолвную трубку, вкладывая в голос максимальное раздражение и снобизм, доступный голосовым связкам Хикару. — Полный зал, а на экране — сплошное разочарование! Да, в том самом независимом кинотеатре «Роадиз»! Скукотища смертная! Нет, жизни ноль! Штампы на штампах! Я сделал театральную паузу, якобы слушая «ответ». —Нет, Мики, я не злюсь. Я в отчаянии! Где смелость? Где хоть капля оригинальности? Ладно, ладно, не заводись. Встретимся завтра. Пока. Я с силой «закончил вызов», сделал вид, что сунул телефон в карман, и тяжко вздохнул, только теперь «заметив» Такуми. Я встретился с ним взглядом. В его глазах читалось любопытство, смешанное с обидой. Он явно услышал. — «Роадиз»? — переспросил он, его голос потерял агрессию, в нём появилась напряжённая заинтересованность. — Что там идёт? И что… что именно «скучно»? Я позволил себе лёгкую, снисходительную усмешку, которую когда-то отрабатывал для ролей циничных кинокритиков. — Да вся программа. Такое чувство, будто все начинающие режиссёры прочитали один учебник «Как снять печальное кино» и следуют ему буквально. То же освещение, те же паузы, те же заезженные темы одиночества в большом городе. Ни искры. Ни своего голоса. — Я посмотрел прямо на него, в его подвал. — Вы почему интересуетесь? Вы режиссёр? Надеюсь, ваш фильм не из этой оперы. А то жалко времени. Я снова сделал движение, чтобы уйти. —Постой! — его голос остановил меня. Его лицо было сосредоточенным. — Ты… разбираешься в кино? Я пожал плечами, изображая подростковую небрежность. — Снимаю иногда. Для себя. Вот и смотрю, как другие, чтобы не повторять ошибок, — я встретился с ним взглядом. — Самая большая ошибка — бояться быть непонятым и потому копировать уже снятое. В итоге получается ни то ни сё. Скучно. И я ушёл, не оглядываясь. Я знал, что посеял. Крошечное зёрнышко сомнения. Он, перфекционист и параноик, будет мучиться. Побежит ли он в кинотеатр? Вряд ли. У бедного студента нет лишних денег на сеансы. Но он будет думать об этом. Пересматривать свой фильм, ища в нём «скучные» и «предсказуемые» моменты. Начнёт переделывать, сомневаться, нервничать. И в спешке обязательно совершит ошибку. «Расти, росток, — подумал я, сворачивая за угол. — Расти и отравляй его изнутри. Ты — только первая сцена моего ответного фильма».

***

Дома, в своей каморке, я рылся в своей памяти, пытаясь нащупать хоть какие-то рычаги влияния. Фильм, фильм, конкурс… И вдруг всплыло. Чужое воспоминание, яркое, как вспышка. Газетная вырезка на студенческой доске объявлений. Месячной давности. «Молодой талантливый певец Кацу Рю был госпитализирован с признаками сильнейшего нервного истощения…» Кацу Рю. В моей прошлой жизни он покончил с собой. 5 октября. Выбросился с крыши своего агентства. Это была маленькая, локальная трагедия, затерявшаяся в новостной ленте. Тогда она не имела для меня значения. Я посмотрел на календарь на телефоне. 4 октября, завтра. «Зачем?» — спросил я себя. У меня была своя война. Своя месть. Зачем лезть в чужую драму? Но другой голос, холодный и расчётливый, отвечал: «Потому что талант — это редкий ресурс. Потому что его смерть — это пустая трата. И потому что… это будет хорошей репетицией. Репетицией спасения того, что обречено». На следующее утро я отпросился с уроков, сославшись на мигрень. К агентству, где работал Кацу, я подошёл к полудню. Небольшое, невзрачное здание. Я обошел его кругом и нашёл пожарную лестницу, ведущую на крышу. Замок на двери был старым, ржавым. Хикару Камики был худым, но память тела подсказывала ловкость, выработанную годами попыток убежать, спрятаться. Пара резких ударов плечом — и засов поддался. Крыша была плоской, заставленной вентиляционными блоками. И там, на самом краю, спиной ко мне, стоял он. Ветер на высоте был не порывами, а непрерывным, ледяным потоком, сдирающим с кожи последние остатки тепла. Кацу стоял на самом краю, там, где бетонный парапет обрывался в серую, дымчатую пустоту. Ветер играл с его волосами. Волосы — это было первое, что цепляло взгляд, даже раньше шаткой пропасти под ногами. Не просто синие, а цвета полуночного неба в городе, когда электрический индиго смешивался с фиолетовыми отсветами неона. Эта синева была хаотичной, взъерошенной, и сквозь неё, словно молнии или трещины в лазури, выбивались пряди ослепительно-белого, почти серебристого цвета. Они не были сединой — они казались искусственными, выжженными, как будто внутреннее напряжение пробилось наружу. Ветер хватал эти разноцветные пряди, трепал, спутывал их. Лицо было бледным, почти фарфоровым на фоне этого цветного хаоса, с резкими, словно высеченными скульптором под давлением, чертами. Скулы прорезали тени, губы были плотно сжаты в тонкую, бескровную линию. Высокий, слишком худой, в лёгком пальто, развевающемся на ветру. Он смотрел в серое осеннее небо Токио. Я подошёл тихо, но гравий хрустнул под ногами. Кацу обернулся. Его лицо было пустым, измождённым. А глаза… Жёлтыми глазами с отливом янтаря. В них горели тусклые, угасающие белые звёзды. С каждой секундой их свет мерк. — Уходи, — его голос был безжизненным, плоским. — Не мешай. — Кацу Рю, — произнёс я его имя твёрдо, без вопроса. Он вздрогнул, и в потухших глазах мелькнуло удивление. —Откуда… ты знаешь? Кто ты? — Тот, кто знает, что твой голос может звучать иначе. Не так, как они хотят, — я сделал шаг вперёд. — Тот, кто знает, что прыжок — это самый банальный, самый скучный финал для такой истории. — Ты ничего не понимаешь! — в его голосе впервые прорвалась эмоция — отчаяние. — Они сломали всё! Контракты, долги, эта… эта маска, которую я должен носить! Я больше не могу петь! Во мне пустота! — Потому что ты пел их слова, — я сократил дистанцию ещё на шаг. Мы были уже близко. — А где твои? Где твоя боль, твой гнев, твоё «я не могу больше»? Это и есть настоящая песня. Не та, что для чартов. А та, что вырывается из горла, даже если оно рвётся в кровь. Он смотрел на меня, и в его глазах звёзды на мгновение вспыхнули ярче. Сомнение. —Кто ты такой, чтобы говорить это? Какой-то парень с улицы… — Хикару Камики. Я начинающий режиссёр и актёр. И мне тоже говорят, как жить, как дышать, кого любить, — я говорил резко, вкладывая в слова всю горечь этого тела, всю ярость своей собственной души. — И знаешь, что я решил? Я решил, что буду играть только свои роли. Даже если сценарий придётся писать кровью. Я протянул ему руку. Не для того, чтобы стащить с края. А как партнёр по сцене, предлагающий выйти вместе на поклон. —Сойди. Не для них. Для себя. А потом… спой мне. Спой ту песню, которую боишься спеть. Я сниму это на видео. Он колебался. Ветер свистел между нами. Я видел, как в его глазах идёт борьба: привычная, засасывающая пустота — и крошечная, безумная искра чего-то нового. — Ты… сумасшедший, — прошептал он. — Возможно, — я не отводил руку. — Но раз уж ты решил умирать, можешь хотя бы перед этим сделать что-то безумное? Ради приличия. И он рассмеялся. Коротко, истерично. И сделал шаг. Не вперёд, в пропасть, а назад, на безопасный бетон. Его колени подкосились, и он рухнул на плиты, зарыдав — не тихо, а громко, навзрыд, выкрикивая что-то нечленораздельное. Я опустился рядом, не касаясь его, просто дав выплакаться. Потом вытащил из кармана бумажку. Это была самодельная визитка, которую я наскоро нарисовал сегодня утром. На ней было написано: «Хикару Камики. Независимый режиссёр. Ищу настоящие истории» и номер нового, дешёвого телефона. — Вот. Когда захочешь рассказать свою историю или спеть её. Он взял карточку дрожащими пальцами, посмотрел на неё, потом на меня. Его глаза со сверкающими звёздами вглядывались в моё лицо. Я похлопал его по плечу и поднялся. — Береги себя, Кацу. Мир и без того слишком скучен, чтобы терять такие голоса. Я ушёл с крыши, оставив его сидеть там, со своей карточкой и с только что отвоёванной, хрупкой жизнью.

***

Дома, перед моим ноутбуком, лежали не конспекты лекций, а распечатки условий конкурса, старые газетные вырезки и папка с документами Хикару Камики. Школа — посещается формально. Агентство «Лала Лай» — требует отчётов о посещении кастингов, которые я игнорировал. Опекун грозился урезать и без того крохотное содержание. У меня не было команды, денег, оборудования. Было только это тело, чужое прошлое, моя ярость и… чёрные звёзды в глазах, которые, я начинал подозревать, были не просто дефектом. Я открыл чистый документ. Курсор мигал на белом экране, как стрелки часов, отсчитывающий время до нового дня, новой схватки. Проект «Возвращение». Режиссёр: Хикару Камики (Хоши Кейта). Цель: тотальное уничтожение Такуми Ямады в поле его же игры. Ресурсы: нулевые. Инструмент: один повреждённый, одержимый актёр-подросток. Статус: предпродакшн. Я улыбнулся. Впервые за всё время — осознанно, своей собственной, старой улыбкой режиссёра, который получил в распоряжение самый безумный, самый сложный и самый потенциально гениальный проект в своей карьере. «Ладно, Такуми. Ты выиграл кастинг на роль главного злодея в моём новом фильме. Игра началась. И камера уже снимает».