Глава 4. Замкнутый круг.

Два месяца. Два месяца я живу в чужой шкуре, и за это время не приблизился к своей цели ни на шаг. Сценарий, который должен был стать моим оружием, лежит в ноутбуке мёртвым грузом. Полтора десятка версий, сотни правок, и всё равно — пустота. Такуми Ямада тем временем спокойно собирает свою новую империю, актёр за актёром, кадр за кадром. А я... я просто наблюдаю. Как парализованный. Вечер. Токио встречает меня неоном и усталыми лицами. Я возвращаюсь в свою квартирку после очередного бесполезного сеанса слежки. Сегодня Ямада встречался с каким-то продюсером из маленькой, но уважаемой студии. В прошлой жизни этот продюсер работал с нами. Сейчас он даже не взглянул в мою сторону — просто прошёл мимо, не заметив подростка в капюшоне, который стоял у витрины книжного и пил остывший кофе. Дверь в мою квартиру открывается с привычным скрипом. И сразу — этот звук. — ...и в этом городе пустота, и в этом сердце только тьма... Голос Кацу Рю. Нет, не голос — хриплый, надрывный полустон, пробивающийся сквозь стены его тесной комнатушки, которую я отдал ему под жильё. Он поёт. Всегда поёт. С утра до ночи. Свои дурацкие депрессивные песни. Или чужие, переделанные на свой лад. — Заткнись! — рявкаю я, даже не снимая обуви. Пение обрывается. Из двери в коридор высовывается взлохмаченная фиолетовая голова. Кацу смотрит на меня сонно и слегка виновато — как побитая собака, которую опять отругали за то, что она гавкает. — А ты рано сегодня, — говорит он, почёсывая затылок. — Я думал, ты до ночи будешь своего «друга» пасти. — Рано или поздно — не твоё дело. — Я прохожу на кухню, опрокидываю рюкзак на стул. На столе грязная кружка, пустая бутылка из-под саке. Снова. Он пил. — Ты не мог бы прибраться? И вообще... ты в курсе, что уже два месяца живёшь здесь бесплатно? Кацу ухмыляется, но ухмылка выходит кривой и грустной. — Я помню. Ты обещал, что мы начнём снимать. Я жду. Жду уже два месяца. И всё, что я вижу — это пацан, который шляется по вечерам за каким-то мужиком, приходит домой злой, истерит из-за каждого пустого пакета и пялится в свой чёртов ноутбук до трёх ночи. — Он выходит в гостиную, падает на продавленный диван. — Ну и где твой гениальный фильм, а? Я молчу. Потому что нечего ответить. — Я видел, что ты там написал, между прочим, — продолжает Кацу, кивая в сторону моего ноутбука, который стоит открытым на столе. — Ты забыл его закрыть, когда уходил. Я прочитал. Меня пробирает холодом. — Ты читал мой сценарий? — голос тихий. Очень тихий. Это опасный тон. — Да, читал. И знаешь что? — Кацу поднимает на меня свои жёлтые глаза. В них нет насмешки. Только усталость. — Это полное дерьмо. — Что ты сказал? — Я делаю шаг к нему. — Дерьмо, — повторяет он спокойно. — Скучное, затянутое, вязкое. В каждой строчке — только ненависть. Ненависть к этому твоему Такуми. Нет сюжета, нет героев, нет катарсиса. Есть только «я его убью, я его уничтожу, я сотру его в порошок». — Он откидывается на спинку дивана. — Это не фильм, Хикару. Это дневник маньяка. Ни один нормальный человек на такое не подпишется. Я бы и сам не согласился, если бы не был должен тебе. Он замолкает. Я стою посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Он прав. Чёрт возьми, он прав. Но именно эта правота и бесит больше всего. — И поэтому ты пьёшь? — цежу я сквозь зубы. — Чтобы иметь смелость высказать мне это в лицо? — Я пью, потому что мне тошно, — отвечает Кацу, отворачиваясь к окну. — Я уже два месяца тут сижу, как мышь в норе. Меня преследуют. Моя карьера мертва. Мои песни никому не нужны. А теперь ещё и режиссёр оказался графоманом с манией величия. — Он горько усмехается. — Отличный расклад. Я сажусь напротив него. На кухонный табурет. Ноги дрожат. Не от страха — от бессилия. — Зачем ты тогда вообще остаёшься? — спрашиваю я тихо. — Почему не уйдёшь? Кацу смотрит в потолок. — Потому что ты единственный, кто увидел меня на той крыше. Не как неудачника, не как певца, который уже всё. А как... человека. — Он вздыхает. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня тогда спас не для того, чтобы мы сняли великое кино. А для того, чтобы у тебя был свидетель. Свидетель твоей ненависти. Я молчу. Долго. А потом в голове что-то щёлкает. — Кстати, — говорю я, меняя тон на более спокойный, почти беспечный. — Видел в сети отрывок твоей песни. Старой. Той, которую ты не выпускал. Кацу замирает. — Что? — Она завирусилась. За ночь — тысячи репостов. Люди пишут, что это гениально. Что ждали чего-то настоящего. — Я внимательно смотрю на него. — В прошлой... — я запинаюсь, — в общем, я слышал историю: такие треки становятся популярными только после смерти исполнителя. Когда уже поздно. Кацу бледнеет. — Ты хочешь сказать, что кто-то слил мои записи? — Именно. — Я подаюсь вперёд. — Кто мог это сделать? У кого они были? Он с минуту мнётся. Потом говорит сквозь зубы: — У моего бывшего менеджера. Уэда. Он забраковал все эти треки. Сказал, что «депрессивная фигня не продаётся», заставил меня переписывать песни так, чтобы они были «позитивными и для масс». — Он усмехается. — А теперь, получается, «депрессивная фигня» вдруг стала вирусной. Ха. — Ты можешь достать у него полные версии? — спрашиваю я. — Все, что у него есть? Кацу смотрит на меня с подозрением. — А тебе зачем? — Хочу послушать. Оценить материал, — говорю я, и в голосе появляется тот самый ядовитый, почти ласковый тон, который я когда-то использовал на переговорах с инвесторами. — У тебя есть его контакты? — Есть. Но он меня ненавидит. Я его кинул, когда расторгал контракт. — Тем лучше. — Я улыбаюсь. — Злой бывший менеджер — это ключ. Он захочет тебе насолить, а значит, с радостью отдаст треки тебе — или тому, кто за них заплатит. — У нас нет денег, — напоминает Кацу. — Деньги появятся. — Я встаю. — Позвони ему. Скажи, что хочешь выкупить права. Или что хочешь встретиться. Всё, что угодно. Но достань мне эти треки. Кацу колеблется. Потом вздыхает и кивает. — Ладно. Только потому, что я сам хочу их услышать. И потому, что терять мне нечего. На следующий день Кацу звонит Уэде. Я слышу разговор из кухни. Голос Кацу сначала неуверенный, потом злой, потом снова неуверенный. Уэда ржёт в трубку, говорит что-то обидное про «никчёмного певца», но в итоге соглашается на встречу. За деньги. Пятьдесят тысяч иен за все файлы. — Пятьдесят тысяч, — пересказывает Кацу, кладя трубку. Он белый как мел. — У меня нет таких денег. У тебя? Я смотрю на свой бумажник. Там четыре тысячи и мелочь. — Найду, — говорю я, хотя понятия не имею, как. — Найду.

***

Проходит ещё три дня. Я по-прежнему слежу за Ямадой, но теперь с какой-то новой, холодной отрешённостью. Кацу был прав. Мой сценарий — это помойка. Я перечитываю его в метро, по дороге на очередную слежку, и с каждой страницей понимаю, насколько он безнадёжен. В кармане вибрирует телефон. Опять. Неизвестный номер (Минами): Привет! Как ты? Давно не писала... Восьмое сообщение за два дня. Я не отвечал ни на одно. Но сегодня что-то заставляет меня открыть диалог. Неизвестный номер (Минами): Видела новость об Аи. Тяжело, наверное. Держись. Коротко. Почти искренне. Я кривлю губы. Минами, розоволосая девчонка из труппы, которая вешается мне на руку при каждой встрече. С тех пор как я «хорошо сыграл» на прогоне, она буквально преследует меня. В сообщениях, в студии, в коридорах. И сейчас она пытается залезть в душу через Аи. Но... она может быть полезной. У неё есть связи. Её отец — кто-то из мелких продюсеров. Я помню это из прошлой жизни — позже он помогал финансировать один из моих проектов. Если я сейчас, через Минами, смогу выйти на него... Я пишу коротко: Вы: Спасибо. Встретимся на репетиции.

***

Вечер. Я иду за Ямадой по набережной Сумиды. Он не спешит, иногда останавливается у витрин, что-то записывает в блокнот. Через три квартала от него отделяется фигура — женщина в длинном пальто и шляпе. Я узнаю её сразу. Это Сакураи Михо. Та самая актриса, которая в прошлой жизни снималась в нашей первой короткометражке. Тогда она была студенткой театрального, нежной, трепетной, с огромными глазами, которые я так любил снимать крупным планом. Она играла в моём фильме главную роль — девушку, потерявшую память. Я неровно дышал к ней тогда. Или мне так казалось. Она была красива, талантлива, и я... Я был молодым режиссёром, который боялся признаться. Сейчас я смотрю на неё — стройную, элегантную, уверенную — и чувствую... ничего. Потому что это тело — тело Хикару Камики — ничего к ней не испытывает. Это моя, Хоши Кейты, память, моя невысказанная нежность. Но я не могу до неё дотянуться. Она словно за стеклом. Ямада подходит к Михо. Они здороваются за руку. Слишком официально? Или слишком тепло? Я не вижу. Мои ноги сами несут меня вперёд, ближе, чтобы услышать их разговор, но вдруг я останавливаюсь. Витрина кофейни. Небольшой плазменный экран на стене. На нём — знакомая улыбка. Та самая, что разбила сердце Хикару Камики. Аи. Она в студии, сидит в мягком кресле, держит микрофон. Волосы убраны в высокий хвост, глаза блестят. Она выглядит идеально — как всегда. Ведущий задаёт вопрос, и она отвечает без колебаний, чётко, уверенно. — Да, я приняла решение, — говорит она, и в её голосе нет ни тени сомнения. — Мне нужен перерыв. Год, чтобы перезагрузиться и понять, куда я хочу двигаться дальше. Она улыбается. Та самая улыбка, ради которой фанаты готовы на всё. — Я люблю своих фанатов, — продолжает Аи, и её голос теплеет. — Они всегда были для меня светом. Поэтому я хочу вернуться к ним ещё более сильной. Обещаю. Она складывает ладони над головой в форме сердечка — тот самый жест, от которого зал взрывается криками. Ведущий что-то говорит, зал аплодирует, но я уже не слышу. Потому что в голове — моей или его? — всплывает одно слово. Чужое. Холодное. Как лезвие. ЛОЖЬ. Это мысль не моя. Я, Хоши Кейта, знаю, когда актёр играет. А она играет блестяще. Но это тело — тело Хикару Камики — знает её другой.И сейчас оно, это тело, слышит фальшь. Грудную клетку сдавливает. Воздух исчезает. Сердце колотится так, что рёбра трещат. Я не могу дышать. Слёзы текут по щекам. Не мои. «ЛОЖЬ. ВСЁ ЛОЖЬ. ЕЁ ЛЮБОВЬ — ЛОЖЬ. МОЯ ЛЮБОВЬ — ЛОЖЬ. МИР — ЛОЖЬ». Я падаю на колени прямо на тротуаре. — Ты в порядке? — ко мне наклоняется пожилая женщина. — Да, — выдыхаю я. — Всё хорошо. Спасибо. Встаю. Отряхиваю джинсы. Провожу рукой по лицу — слёзы смешались с остатками тонального крема. Надо будет подправить, когда вернусь домой. Ямада уже исчез. Михо, скорее всего, подписывает с ним контракт в эту самую минуту. Я опоздал. Вернее, я никогда и не мог успеть — потому что это тело меня подвело.

***

Домой я возвращаюсь за полночь. В квартире темно. Но Кацу не спит — я слышу, как он ворочается на диване. — Не выключил свет в ванной, — бурчит он оттуда. — И крем свой везде размазал. Ты маньяк, Камики. Я прохожу в ванную. Включаю свет. Отражение в зеркале пугает — красные глаза, размазанная косметика, синяки проступают сквозь тональный слой, как подводные камни. — Чёрт, — шепчу я. Открываю полку. Новые баночки — увлажняющий крем с гиалуроновой кислотой, тональная основа с SPF, сыворотка для сияния. Я купил их на последние деньги, в аптеке на углу, под странными взглядами кассирши. Теперь выдавливаю на пальцы щедрую порцию и начинаю втирать в лицо. Круговыми движениями, от центра к вискам. Как учила когда-то моя бывшая... нет, не та. Одна гримёрша на съёмках. — Зачем ты это делаешь? — голос Кацу раздаётся из дверного проёма. Он стоит, прислонившись к косяку, в растянутой футболке, сонный и недовольный. — Чтобы не выглядеть как мертвец, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Моё лицо — единственный инструмент, который у меня есть. Если он придёт в негодность, я даже мечтать не смогу о том, чтобы кого-то переманить. — Можешь просто... не страдать хернёй? Зачем это Кацу молчит, глядя, как я старательно размазываю остатки крема по шее. Потом вздыхает и уходит. Я слышу, как закрывается дверь. Смотрю на своё отражение. Теперь лицо выглядит почти нормально. Свежо. Почти красиво. Если бы не эти чёрные звёзды в глазах. Но вдруг раздаётся голос Кацу: — Но я не понимаю, чего ты сам хочешь. Ты говоришь о мести, о фильмах, о каком-то Такуми... Тебе пятнадцать, Камики. Ты должен ходить в школу, а не выслеживать мужиков по вечерам. Что движет пятнадцатилетним пацаном? Ты реально ненавидишь этого типа или просто придумал себе врага, чтобы не чувствовать себя одиноким? Я молчу. Что я могу ответить? Что я сорокатрёхлетний режиссёр в теле подростка? Он не поверит. Или поверит и решит, что я сумасшедший. Лучше промолчать. — И школу ты прогуливаешь, — добавляет Кацу. — Сильно часто. Учителя, наверное, уже родителей вызывали. — У меня нет родителей, — сухо отвечаю я. — Есть опекун, которому всё равно. — Ну, тогда понятно, — хмыкает Кацу. — Дитя без надзора.

***

На кухне я наливаю себе зелёный чай. Кацу сидит на диване, накрывшись пледом, и смотрит в потолок. Я сажусь на табурет напротив. Кацу долго молчит. Потом вдруг говорит: — Ты странный, Камики. Иногда мне кажется, что внутри тебя живут два человека. Один — умный, злой и взрослый. Второй — просто сломанный подросток с чёрными звёздами в глазах. И они всё время дерутся. Я не отвечаю. Потому что он прав.

***

Поздно ночью, когда Кацу наконец засыпает, я сажусь за ноутбук. Открываю свой старый сценарий, смотрю на него долго, с отвращением. Кацу был прав. Это помойка. Я зациклился. Я хотел отомстить, но вместо мести построил тюрьму из своих же обид. В каждой строчке этого текста — только моя боль. А зрителям нужна история. Им нужны персонажи, чувства, сюжет. Но что-то мешает мне просто закрыть документ. Что-то в этих образах, в этой ненависти... Может, не надо выбрасывать всё? Может, просто переработать? Сделать так, чтобы ненависть стала не целью, а топливом? Чтобы зритель чувствовал её, но не тонул в ней? Я смотрю на курсор, мигающий в конце последней сцены. И начинаю переписывать. Не с нуля — но почти. Меняю тональность. Убираю откровенные крики души. Добавляю тишины. Добавляю образы. Аи с её «сердечком» и слово «ЛОЖЬ» не выходят из головы. И я вдруг понимаю — это может стать темой. Не любовь. Не месть. А ложь. Ложь как единственная правда. Ложь как способ выжить. Ложь, которая становится искусством. Я печатаю всё быстрее. Пальцы Хикару — тонкие, нервные — привыкают к клавиатуре. В окно уже светит серое утро, когда я заканчиваю. Сохраняю файл. Откидываюсь на спинку стула. Впервые за два месяца я чувствую не бессилие, а что-то похожее на... надежду? И в этот момент раздаётся звонок в дверь. Глубокой ночью. В три ночи. Кацу мгновенно просыпается на диване, его глаза расширяются. — Ты кого-то ждёшь? — Нет. Звонок повторяется. Три коротких, настойчивых сигнала. Я встаю, на цыпочках иду к двери. Выглядываю в глазок. Коридор пуст. Я открываю дверь на пару сантиметров. Никого. На полу — конверт. Белый, без подписи. Я поднимаю его. Внутри — один лист бумаги. И на нём — фотография. Моя фотография. Хикару Камики. Я стою у того самого бара, где мы были с Кацу. Краем кадра видно вывеску «Drowned Sparrow». Снимок сделан сзади, со спины. На обороте — короткая фраза, напечатанная на принтере: «Кацу-сан, мы ещё не закончили. Я найду тебя». Я поднимаю глаза на Кацу. Он бледнеет. — Это тот репортёр, — говорит он. — Который меня преследует. Он меня вычислил. — Похоже на то. Кацу встаёт, подходит к окну, задёргивает шторы. — Надо валить отсюда. — Куда? — спрашиваю я. — Он всё равно найдёт. — Тогда что ты предлагаешь? Я смотрю на фотографию, на свою спину, на отражение в витрине. И вдруг понимаю. — Мы сдадим его сами. — Что? — Репортёры — они как паразиты. Им нужна сенсация. А если сенсации нет, они её придумывают. — Я поворачиваю фотографию в руках. — Мы дадим ему сенсацию. Но не ту, которую он хочет. Кацу смотрит на меня с подозрением. — Ты опять за своё? Придумываешь гениальный план на пустом месте? — Не на пустом. — Я убираю фотографию в карман. — Твои треки, которые слил Уэда — это ключ. Если мы выпустим их официально, с твоим именем, с правильной подачей — это будет не утечка, а релиз. И тогда репортёру станет неинтересно. Он охотится за тайной. А тайны не будет. Кацу молчит. Потом кивает. — Допустим. Но сначала — достань эти треки. А деньги?