Глава 15: Узы за печатью и щепоткой соли

Проснувшись утром следующего дня, я, как всегда, пошёл в свою старую ванную. Умылся под ледяными струями душа — лучший способ прогнать остатки сна и напомнить телу, что оно ещё живо. В комнате я надел свою обычную чёрную толстовку, которую немного улучшил — укрепил плечи и локти пластинами из хитина Королевы, подшил изнутри мягкой выделанной шкурой. Не доспехи, но хоть какая-то защита от случайного удара или падения. Маршрут сегодня лежал на заброшенную тренировочную площадку на самой окраине, подальше от любопытных глаз. Добравшись туда, я начал с базы: отжимания, приседания, пресс, подтягивания. Без изысков, без систем Фугэку — просто грубая, механическая прокачка мышц. Я не мог полагаться только на «Теневой шаг» и чакру. Да и девятихвостая гостья в животе вряд ли будет помогать мне отжиматься. Я сделал несколько подходов, на что ушло около полутора часов. К концу я выдохся, но не свалился — выносливость, подаренная кровью Узумаки (пусть и в каком-то гибридном, глючном виде), давала о себе знать. Это был небольшой, но стабильный плюс. Система отметила рост: Сила +1, Ловкость +1, Выносливость +2. Неплохо для одной утренней сессии. Затем — медитация. Час, а то и два, я сидел неподвижно, гоняя по кругу свои жалкие потоки чакры, стараясь не столько увеличить их объём, сколько добиться кристального контроля. Мне нужно было добраться до уровня, когда я смогу создавать нормальные печати, а не полагаться на чакру, которая «просачивается» мне в тело лишь в моменты дикого стресса или ярости. Помедитировав, я отправился домой и приготовил себе еду из скромных запасов. Простое тушёное мясо с кореньями, но я подошёл к процессу как к очередному упражнению. И система оценила: Кулинария повышена до уровня 3. Теперь мои блюда не просто утоляли голод — они стали по-настоящему вкусными. На мгновение мне даже почудилось, что я мог бы стать поваром. Докачать навык до максимума, открыть лавку… Меня бы стали звать не «демоном», а «лучшим поваром Конохи». Но это были пустые фантазии. В этом изменённом хардкорном мире, с «Корнем» на хвосте и статусом живой бомбы, о мирной жизни можно было забыть. Даже если сбежать — охотники за хвостатыми найдутся везде. Возвращаясь домой, не дойдя до него сотню метров, я замер. Из переулка доносился приглушённый разговор. Двое шиноби, судя по манере говорить — не элита, но и не новички. Я прижался к стене, сливаясь с тенью, и нацелил всё своё Восприятие. «…Слышал, что наш глава что-то задумал с тем мальчишкой? С лисом?» — прозвучал один голос. «Слышал краем уха. Инфа слишком засекречена. Но шепчутся, будто он из какого-то клана… Или ему просто не повезло в тот день семь лет назад», — ответил второй. Обо мне. Интересно, что же «задумал» этот «глава»? Данзо? Или может, сам Хокагэ? — мысль пронеслась ледяной иглой. Я жадно ловил каждое слово, но один из шиноби вдруг настороженно оглянулся. «Ладно, болтовня болтовней, а служба не ждёт. Начальник не любит опозданий.» Как только они скрылись, я решил протестировать свой новый навык. «Теневой шаг». Одно мгновение — и я исчез из своей тени, материализовавшись в другой, на противоположной стороне улицы. Ещё шаг — и я уже в тени забора. Ещё — и вот он, порог моего дома. Быстро. Бесшумно. Невидимо. Отличный способ для перемещения по городу, пока меня никто не видит, — подумал я, уже представляя себе целую сеть теневых переходов. Правда, для этого пришлось бы как-то договориться с местными обитателями теневого мира… Но это уже задача на будущее. Дома меня ждала рутина: еженедельная уборка. Как говаривала бабушка: «Не будешь убираться — заведутся демоны или крысы». Одного демона в животе мне уже хватало, но слушаться бабушку всё же надо. Затем я снова принялся за печати. Но не те, что все учат в Академии — быстрые, из двенадцати известных жестов, для активации готовых техник. Они были лишь выключателями. Нажал правильную комбинацию — получил «Огненный шар» или «Преображение». Сложность — в скорости и точности, а не в понимании. Меня же интересовало другое. Печати Узумаки. Иероглифы, барьеры, формулы. Их печати — это не выключатели, а язык программирования реальности. Каждый символ, начертанный чакрой, нёс смысл: «заключить», «отразить», «связать», «взять силу от…». Чтобы создать барьер, нужно было не просто жестикулировать, а написать чакрой в воздухе или на поверхности целое предложение-формулу, которое бы диктовало пространству, как себя вести. Это требовало колоссального контроля, понимания принципов и огромных запасов чакры — того, чем Узумаки как раз и славились. Идея, бившаяся в моей голове с утра, наконец оформилась. Безвременный барьер. Если в данже время для внешнего мира остановлено, то это идеальная лаборатория для кропотливой, неторопливой работы над такими сложными вещами. Нужно только подготовиться. Собрав провизию, чернила, бумагу и свой блокнот, я отправился к знакомому люку. Логово крыс встретило меня привычным запахом тления. Я прошёлся по нему методично, как санитар, уничтожая возродившуюся мелочь и собирая всё, что могло пригодиться. Инвентарь удалось расширить до 60 кг — приятный бонус. Опыта с этих тварей я почти не получал, но ресурсы были важнее. Затем я устроился прямо в центральном зале, на том самом месте, где когда-то пала Королева. Это было мое личное безвременное убежище. И здесь, в полной тишине и вне потока внешнего времени, я погрузился в изучение печатей. Прошёл месяц. Субъективный месяц бесконечных экспериментов. Я начал с малого — с тех самых двенадцати базовых жестов, но подошёл к ним не как к мантрам, а как к алфавиту. Я пытался понять, какой элемент чакры или какое намерение зашифровано в каждом жесте «Тигра», «Крысы» или «Обезьяны». Это было мучительно сложно, но постепенно картина начала проясняться. Я делал заметки, рисовал схемы. Печать «Тигра» — агрессия, выброс, начало. «Змея» — контроль, удержание, связывание. Комбинируя их в определённой последовательности и вкладывая разное количество и «оттенок» чакры, можно было менять эффект техники. Но настоящим прорывом стали иероглифы. С помощью Курамы (которая ворчала, но иногда давала обрывочные пояснения, словно вспоминая что-то древнее) я начал разбирать простейшие символы, которые использовали Узумаки в своих барьерах. Круг с точкой — «заключить». Треугольник — «направить». Спираль — «поглотить/высвободить». Это был примитивный, но невероятно мощный язык. Я пытался не просто скопировать символ, а написать его собственной чакрой в воздухе, чувствуя, как энергия формирует структуру, как знак оживает и начинает влиять на пространство вокруг. Мои первые попытки были жалкими — символы расплывались, чакра билась в конвульсиях. Но к концу месяца я смог стабильно создать простейший иероглиф «Щит» — небольшой, полупрозрачный барьер размером с ладонь, который мог остановить удар тупым предметом. Он держался три секунды и съедал треть моей чакры, но это работало. Я вёл подробные записи в блокнот, создавая свою собственную, сырую ещё «теорию печатей для чайников», где сочетал академические жесты-активаторы и базовые иероглифы Узумаки. Когда припасы стали подходить к концу, я вышел из данжа. На улице снова был тот же день, та же минута. Но я был уже другим. В голове — начала карты нового, огромного континента знаний. Я стоял на пороге понимания двух разных, но связанных систем силы: быстрой, техничной «номенклатуры» обычных ниндзюцу и фундаментальной, почти программистской логики печатей Узумаки. По дороге домой я, как всегда, сканировал окружение. И заметил новых «теней» — призрачных охранников в нехарактерных местах. Благодаря своему «меховому сенсору» и обострившемуся чутью я мог их считывать. А благодаря «Теневому шагу» — был почти неуязвим для их наблюдения. Не моё дело, — мысленно отмахнулся я, но запомнил их расположение. Лишняя информация никогда не бывает лишней. Дома я снова взялся за кисть и чернила, но теперь уже для другого. Я попытался на бумаге скомбинировать жестовую последовательность для малого огненного шара («Обезьяна», «Тигр», «Дракон» — выброс огненной чакры) с иероглифом «Фокусировка», взятым из арсенала Узумаки. Теоретически, это должно было не просто бросить пламя, а сконцентрировать его в точный, прожигающий луч. Пока это была лишь теория на бумаге. Но у меня теперь была лаборатория без времени и начало карты великого языка силы. Оставалось только продолжать соединять точки. И рано или поздно из этих точек сложится своя, неповторимая картина. Картина, которую в этом мире ещё не видели. --- Тем временем, у главных ворот Конохи. Воздух у ворот, обычно пропитанный лишь запахом сосен и пыли тренировочных полей, сегодня казался гуще. Не от чакры, а от ощущения иного, дисциплинированного порядка. Группа людей у ворот явно выделялась среди привычной суеты шиноби. Впереди стояли двое, чьё присутствие заставляло даже опытных охранников-чунинов держаться чуть прямее. Хяккай Арэсу, глава клана. Высокий, с осанкой, выкованной из стали и воли. Его тёмные волосы были убраны в строгий самурайский пучок, а глаза цвета тлеющих углей холодно оценивали массивные ворота перед ним. За его спиной, в изысканном, но не стесняющем движений кимоно с едва уловимыми узорами пламени и инея, стояла его жена — Хяккай Кагэмаса. Её пепельно-белые волосы, уложенные в сложную, но элегантную причёску, и пронзительные жёлтые глаза, словно две капли расплавленного золота, выдавали в ней не просто спутницу, а равного партнёра. Оба на поясе носили катаны в лакированных ножнах — не украшение, но продолжение их воли. Рядом с ними стояли их дочери. Альфа Хяккай, старшая. Её волосы были того же пепельного оттенка, что и у матери, но спадали прямыми, почти серебряными прядями. Её глаза, ярко-красные, как у отца, смотрели на мир с ранней, сосредоточенной серьёзностью. По возрасту — ровесница Наруто или на год старше. Кува Хяккай, младшая, лет пяти. Она выглядела как как мать только с черными глазами и желтыми волосами но в её взгляде было больше детского любопытства, чем суровой дисциплины. (Старшие сыновья, как и было сказано, остались в родной деревне, поддерживая дела клана). Их прибытие не было внезапным. Охранник ворот, получивший заранее оповещение, уже делал формальные проверки, когда из тени у стены материализовался один из их собственных, невидимых для посторонних, шиноби-самураев. Он склонился в почтительном, но быстром поклоне и отчитался шёпотом, предназначенным только для ушей Арэсу: — В Конохе тихо. Угроз для юных госпожи не обнаружено. Обстановка… предсказуемо напряжённая, но контролируемая. — Хорошо, — ответил Арэсу ровным, холодным тоном, в котором не было ни одобрения, ни неодобрения — лишь констатация факта. Как раз в этот момент из ворот вышел ответственный охранник и, отсалютовав, произнёс: — Хокагэ-сама ожидает вас. Проход разрешён. Добро пожаловать в Коноху, господин Хяккай, госпожа Хяккай. Семья клана Хяккай переступила порог Скрытого Листа. И почти сразу же их встретила официальная делегация. Во главе — сам Минато Намикадзе, Четвёртый Хокагэ, в своём белом плаще. Его солнечная улыбка была безупречна, как дипломатический инструмент. Рядом с ним стоял Менма, сын, одетый в аккуратное парадное кимоно, старающийся выглядеть столь же безупречно, как отец. И чуть позади, с лёгким, едва уловимым любопытством в карих глазах — Мико, его младшая дочь. — Господин Арэсу, госпожа Кагэмаса, — голос Минато был тёплым и гостеприимным. — Добро пожаловать в Коноху. Надеюсь, ваше путешествие было спокойным. Это мой сын, Менма, и дочь, Мико. Минато слегка кивнул детям, и те, в свою очередь, совершили вежливые, учтивые поклоны в сторону гостей — жёстко выученный, идеальный жест детей высшего руководства деревни. Так, у главных ворот, встретились два мира: тёплая, солнечная сила Конохи, воплощённая в её лидере, и холодно-огненная, дисциплинированная мощь клана Хяккай, представленная его главой и его семьёй. Воздух между ними был чист, улыбки — безупречны, но каждый чувствовал незримую тяжесть предстоящих переговоров и напряжение от встречи двух столь разных философий силы. Диалог начинался. --- Минато жестом пригласил гостей следовать за ним. Они двинулись по главной улице, и разительный контраст стал ещё очевиднее. Дети Конохи резвились, гоняя мяч, торговцы зазывали с лотков, а стены были испещрены яркими граффити в духе юного Наруто (точнее, того, каким он должен был быть). Здесь царила жизнь — шумная, порой беспорядочная, но полнокровная. Семья Хяккай шла бесшумно. Их шаги были отмеренными, взгляды — аналитическими. Альфа скользила глазами по крышам, отмечая расположение скрытых. ...................... Тем временем, в Конохе... Кува, младшая из клана Хяккай, шла за взрослыми, стараясь повторять их бесшумную, отточенную походку. Но её детское внимание было неустойчивым. Сначала её отвлекли бумажные змеи, потом — яркие вывески лавок. А потом… потом её нос уловил аромат. Это был не просто запах еды. Это была сложная, тёплая симфония запахов: поджаренного до хруста мяса с дымной ноткой, сладковатой карамелизации овощей, пряных трав и чего-то ещё — чего-то глубокого, уютного, напоминающего о доме, но в то же время совершенно незнакомого. Его волна накрыла её, пересилив даже запах сосен и пыли улицы. Взрослые — её родители, Хокагэ и его свита — углубились в обсуждение «договоров», «границ» и «взаимных обязательств». Альфу пытались разговорить дети Хокагэ, но та лишь односложно отвечала, её алые глаза холодно скользили по окружающим. Никто не заметил, как Кува, словно марионетка, управляемая носом, замедлила шаг, а потом и вовсе свернула в узкий переулок, ведомый неотразимым, вкусным следом. Она бежала, легко перепрыгивая через лужи и пустые ящики, её жёлтые глаза горели азартом охотницы, выслеживающей дичь. Запах вёл её всё дальше от парадных улиц, в глубь бедного, тихого квартала, к неприметной, чуть покосившейся двери одного из домов. --- Внутри этого дома Наруто-Саша стоял у импровизированной плиты. На сковороде шипело и потрескивалось его сегодняшнее произведение кулинарного искусства — рататуй из туннельной твари. Не просто жареная крыса, а сложное блюдо: нежное, тщательно вымоченное и отбитое мясо, тушёное с купленными по дешёвке корнеплодами и дикими травами, которые он изучил по книге. Он воссоздавал, по памяти и интуиции, вкус рагу, которое готовила его бабушка в далёкой, прошлой жизни. Живот урчал в предвкушении, слюнки текли. Ещё немного — и можно будет забыть о голоде, о «Корне», о всём, наслаждаясь кусочком тепла из другого мира. Он уже снимал сковороду, предвкушая первый глоток, как вдруг раздался стук в дверь. — Да кого это там принесло? — выругался он себе под нос, бросая взгляд на драгоценную еду. Он нехотя поставил сковороду на стол, отложил ложку и, вытирая руки о штаны, подошёл к двери. Открыв её, он замер. На пороге стояла маленькая девочка. Не из его квартала. Одета слишком хорошо — аккуратное, дорогое кимоно с тонкой вышивкой. Пепельно-белые волосы, собранные в аккуратные хвостики. И большие, любопытные жёлтые глаза, которые смотрели не на него, а чуть выше, прямо за его спину, туда, откуда исходил тот самый божественный запах. Наруто моргнул, ошеломлённый. Никто никогда не приходил к нему просто так. АнБУ — да. Гонцы Хокагэ с пайкой — изредка. Но маленькая девочка? Разве она не слышала страшилок о «демоне в обличье мальчика»? Это было… очень странно. — Девочка, ты что, потерялась? — спросил он, не скрывая удивления и лёгкой настороженности. Его рука инстинктивно потянулась к поясу, где обычно висел «Коготь», но он остановил себя. Это же ребёнок. Девочка наконец перевела взгляд с места за его спиной на его лицо. Её глаза, яркие, как два кусочка янтаря, изучали его без тени страха или отвращения. Казалось, её интересовали только два факта: он — источник запаха, и он — препятствие на пути к его источнику. Она не ответила на вопрос. Вместо этого её нос тонко дрогнул, и она произнесла первое, что пришло в голову, четко и по делу: — Мясо. Обработано методом длительного вымачивания в кислой среде. Травы: тимьян, розмарин дикорастущий, корень лопуха. Низкотемпературное тушение с предварительной обжаркой для карамелизации сахаров. Готовность: 94%. Оптимальное время потребления: сейчас. Она сделала паузу и наконец посмотрела ему прямо в глаза, в её взгляде читалась непоколебимая, почти научная решимость. — Можно попробовать? Наруто, услышав её точный, как отчёт аналитика, разбор его блюда, не испытал ни восхищения, ни удивления. В нём вспыхнула ярость — чистая, животная, русская ярость человека, у которого отнимают последнее, да ещё и с таким научным апломбом. Я готовил целый час! Эту стряпню — чтобы самому поесть! Не собираюсь отдавать её какой-то незнакомой девочке! — проревело у него в голове. Где-то в глубине, в пространстве за решёткой, послышалось тихое, одобрительное хихиканье Курамы. Демону явно нравилось это зрелище: её вечно расчётливый сосуд впервые злился из-за чего-то такого простого и человеческого, как еда. А девочка, казалось, даже не заметила его внутренней бури. Она просто стояла, её янтарные глаза выражали не упрёк, а констатацию непреложного факта, словно она сказала «вода мокрая» или «огонь горячий». Её тихий, но настойчивый мысленный посыл был кристально ясен: «Поделись. Это правильно. И я хочу узнать этот вкус.» — Нет, — коротко и твёрдо сказал он вслух, не в силах скрыть раздражения в голосе. И, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь прямо перед её носом. Он повернулся, намереваясь наконец-то насладиться своим трудом, но не успел сделать и шага, как снова раздался стук. Уже более настойчивый. Стиснув зубы, он рванул дверь. Перед ним снова стояла она. Та же, с тем же непоколебимым выражением лица. — Кушать надо. Хочется кушать, — повторила она, как будто озвучивала базовую аксиому вселенной. Наруто захлопнул дверь во второй раз, на этот раз громче. Неужели не понимает? Он подошёл к своему скромному столу, уже чувствуя, как аппетит куда-то испаряется под гнётом этого абсурда. И тут он услышал шорох у окна. Медленно, с плохим предчувствием, он повернул голову. За стеклом, прижав ладошки к мутному стеклу, смотрела на него та самая девочка. Её жёлтые глаза в полумраке переулка светились мягким, но упрямым светом. — Да что с тобой не так?! — вырвалось у него, и он уже не пытался скрыть досаду. — Судя по одежде — ты из богатой семьи. Это стряпня для бедных! Бедный ≠ богатому! — мысленно транслировал он свою, как ему казалось, железную логику в пространство, будто надеясь, что она её уловит. Он шагнул к окну, намереваясь его закрыть, и тут же услышал новый звук. Не стук. Более тонкий, металлический… словно кто-то аккуратно, но уверенно возится с засовом на его задней двери, ведущей в крошечный дворик. Она обошла дом, — с холодной яростью осознал он. Эта малявка, с лицом ангела и упрямством бульдозера, решила взять его кухню в осаду. В голове у него что-то щёлкнуло. Ярость сменилась ледяной, хищной решимостью. Он не станет прогонять её криками. Он не станет звать взрослых (да и кого он позовёт?). Он даст ей понять правила его территории. Быстрым, отработанным движением он сгрёб свою драгоценную сковороду с едой и сунул её в системный инвентарь. Запах мгновенно исчез, будто его и не было. Затем, бесшумно, как тень, он растворился в темноте своей же комнаты, используя навык «Теневого хождения» не для перемещения, а для полного исчезновения. В доме воцарилась тишина. Только тихий скребущий звук у задней двери нарушал её. Дверь медленно, бесшумно приоткрылась. В проёме показалась маленькая фигурка. Кува осторожно переступила порог, её нос тонко вздрогнул. Запах исчез. Но источник — тот мальчик — должен быть здесь. Она сделала шаг вперёт, её глаза привыкали к полумраку. И тут из тени прямо за дверью, бесшумно, как призрак, материализовался Наруто. Он не нападал. Он просто возник в сантиметре от неё, его голубые глаза в темноте светились холодным, недетским огнём. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и полным абсолютной, неоспоримой власти хозяина логова: — Выходи. И не возвращайся. Еду воруют только крысы. А с крысами у меня особые отношения. Он не угрожал. Он просто констатировал факт, от которого по спине у кого угодно побежали бы мурашки. В его словах вибрировала память о месяцах в канализации, о запахе крови и хитина, о хрусте костей под «Когтем Отмщения». Он ждал, что она испугается. Что наконец-то поймёт. Что побежит прочь. Но Кува Хяккай лишь замерла. Её жёлтые глаза, широко раскрытые, смотрели не со страхом, а с интенсивным, жгучим интересом. Она только что увидела не мальчика. Она увидела явление. Исчезновение запаха. Появление из ничего. Этот тон, эта аура… Это было в тысячу раз интереснее, чем даже самое идеально приготовленное мясо. Она медленно выдохнула и произнесла всего одно слово, полное не детского восторга, а почти научного трепета открывателя: — Как? ............ «Что как?» — проворчал я, не отводя от неё взгляд и не ослабляя давления. — «Включила дурачка?» Я ждал. Ждал, пока она испугается, заплачет, развернётся и убежит. Но Кува Хяккай не сделала ничего из этого. Она просто смотрела. Её большие жёлтые глаза были широко раскрыты от удивления и любопытства, но не от страха. Она видела, как я появился из ниоткуда. Для её пятилетнего ума это было не страшно — это было непонятно. А что непонятно — то интересно. Она проигнорировал мой вопрос, потому что её собственный был куда важнее. Она указала пальчиком сначала на то место, где я только что стоял у окна, потом на то, где я сейчас стою перед ней. — Ты… был там. Потом — тут. Как? — спросила она, и в её голосе не было ничего, кроме чистого, детского недоумения. Никакого анализа чакры, температуры или физики. Просто констатация чуда, которое она только что увидела. В этот момент в моей голове, нарушая тишину, раздался насмешливый голос Курамы. «Ха! Спросила как есть. Никаких сложностей. Просто "как?". Прямо в точку. Почти как я в твоём возрасте... если бы у меня было детство. Ладно, мальчишка, решай — будешь объяснять кролику, как работает волшебный фокус?» Я проигнорировал лису. Моё терпение было на исходе. Еда остывала в инвентаре, в дом вломился незваный гость-почемучка, и теперь она ещё и допытывается! — Это не твоё дело, — отрезал я, делая ещё один шаг вперёд. Моя тень накрыла её. — Я спросил: зачем ты здесь? Или я вышвырну тебя так, что ты забудешь дорогу к этому кварталу. Теперь угроза, наконец, достигла цели. Кува моргнула. Её бровки слегка сдвинулись — не от страха, а от обиды и разочарования. Она пришла за вкусной едой, а вместо этого столкнулась со злым мальчиком, который умеет исчезать и не хочет делиться. Она посмотрела на пустую сковороду на столе, потом снова на меня. Казалось, в её голове идёт простая, детская борьба между желанием получить еду и пониманием, что её здесь не ждут. Она не ответила на мой вопрос. Вместо этого она задала свой, второй по счёту, всё с той же простотой и прямотой: — А почему нельзя попробовать? Оно же пахло… хорошо. ............ Я смотрел на неё ещё секунду, оценивая. Она не убежала от угрозы. Она пришла не из злого умысла. Она просто… хотела есть. Как я в канализации. Только её голод пах не страхом и гнилью, а чистым, детским любопытством к чужой тарелке. Злость потихоньку отступила, уступив место усталой рассудительности. Воевать с пятилеткой из-за крысиного рагу? Да я совсем охренел. — Хорошо, — сказал я, голос стал чуть менее колючим. Я убрал руку от пояса, где лежал «Коготь», и спрятал её за спину, демонстративно показывая, что угроза снята. — Если ты сейчас уйдёшь, после того как поешь, и никогда сюда больше не вернёшься… то я дам тебе часть своей стряпни. Договорились? Я не ждал вербального согласия. Просто развернулся и жестом показал ей следовать за мной к своему старому, потертому столу. Она молча кивнула, её жёлтые глаза снова загорелись ожиданием, а не анализом. — Садись. Ешь. Не торопись, — бросил я через плечо и направился в сторону своей убогой ванной, притворяясь, что иду за едой. За закрытой дверью я на секунду прислонился к стене. Идиот. Сентиментальный идиот. Кормить вражеского шпиона… Хотя кто из нас тут шпион? — мысленно отругал я сам себя. Потом сосредоточился, вызвал интерфейс системы и извлёк из инвентаря ту самую, ещё тёплую сковороду с рагу. Запах снова заполнил крошечное пространство. Я вышел обратно, уже с едой в руках. Кува сидела на единственном стуле, прямая как палочка, её руки лежали на коленях. Она смотрела на сковороду так, будто это было священное знамение. Я отломил кусок лепёшки, выложил на неё хорошую порцию мяса с овощами и протянул ей на обломке дощечки, служившей тарелкой. — На. И не спрашивай, из чего сделано. Тебе лучше не знать. Она взяла предложение, аккуратно, двумя руками. Не стала спрашивать. Не стала нюхать с подозрением. Она просто внимательно посмотрела на еду, как бы запоминая её вид, а потом откусила маленький, аккуратный кусочек. Её глаза на мгновение расширились. Не от восторга — опять же, от удивления. Она медленно прожевала, оценивая. Потом откусила ещё. И ещё. Ела она молча, методично, без жадности, но и без остатка. Видно было, что ей и правда нравится. Я отвернулся, делая вид, что разглядываю трещину на стене, но краем глаза наблюдал за ней. Нельзя, чтобы она узнала про систему. Нельзя, чтобы у кого-то появился лишний интерес. Потом вопросы, слежка, вскрытие… Нет уж. Лучше пусть думает, что я просто странный мальчишка, который умеет готовить и злится, когда у него воруют еду. Правильно? Правильно. Никому не надо знать лишнего. Когда она закончила и аккуратно поставила «тарелку» на стол, я первым нарушил тишину. — Всё. Договор выполнен. Теперь ты уходишь. И забудь дорогу. Если я увижу тебя здесь снова… — я не стал договаривать, просто посмотрел на неё тем самым взглядом, который я отрабатывал на крысах в тупике. Взглядом, в котором не было злобы, только холодная констатация: «Ты — проблема. Проблемы устраняют». Кува встала, отряхнула своё нарядное кимоно (хотя ни крошки на нём не было). Она посмотрела на меня, потом на пустую сковороду, потом снова на меня. В её жёлтых глазах плескалась целая буря невысказанных вопросов: «Как?», «Почему?», «Что это за мясо?», «Почему ты один?», «Как ты исчез?». Но она ничего не спросила. Возможно, поняла, что ответов не получит. Возможно, её научили, что некоторые двери лучше не открывать без приглашения. Она просто медленно, очень вежливо, поклонилась — неглубоко, но с той самой, самурайской отточенностью движений, которая была в её родителях. — Спасибо за угощение, — тихо, но чётко сказала она. И, развернувшись, пошла к двери. Она не оглянулась. Открыла дверь, вышла и так же тихо прикрыла её за собой. Я стоял посреди комнаты, слушая, как её лёгкие шаги затихают в переулке. Запах еды ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и одиночества. В голове повисла тяжёлая пауза. «Ну что, благодетель? — наконец процедила Курама, и в её голосе звучала плохо скрываемая насмешка. — Нашёл себе птенчика для кормления? Только птенчик-то… с очень интересным гнездом. И с очень цепкой памятью. Думаешь, она забудет дорогу?» Я не ответил. Просто подошёл к столу, взял свою половину остывшего рагу и начал есть. Оно было вкусным. Но в нём теперь был привкус чего-то ещё — лёгкой, почти невесомой тревоги. Она ушла. И, надеюсь, не вернётся, — попытался я убедить себя. Но где-то в глубине, там, где жил не Саша-выживальщик, а просто одинокий мальчик, которому надоело есть в полной тишине, шевельнулось крошечное, глупое сожаление. Я загнал эту мысль обратно, закусив её куском мяса. Были дела поважнее. Печати. Тренировки. «Корень». А не какие-то заблудившиеся девочки из богатых семей. Но дверь, которую она так аккуратно закрыла, теперь казалась чуть менее непроницаемой для внешнего мира. И я почему-то знал, что это — только начало. Продолжение следует…