Часть 1

      Ночь перед Рождеством, разве есть время волшебнее этого? Гермиона была уверена, что нет. Точнее, она радовалась тому, что снова способна так думать. Война закончилась. Она, как и те немногие, кому посчастливилось выжить, вернулась в Хогвартс закончить обучение и совершенно об этом не жалела. Возвращение стало спасением: за летнюю реставрацию школы и за полсеместра учёбы она залатала раны… ну, насколько это вообще возможно было назвать залатыванием.       Грейнджер позволила себе поддаться всеобщему настроению, заданному с первым учебным днём: жить дальше, как можно быстрее, не позволять печали окутать сердце и душу. И это оказалось её лучшим решением.       Ученики не отказывали себе ни в чём. Они буквально впитывали новые счастливые моменты, заодно воскрешая давно забытые старые.       Да, в первые недели они улыбались натянуто, слабо… но потом скулы начало сводить от искреннего смеха, и временами казалось, что тех ужасных лет просто не существовало.       И сейчас Гермиона сидела в гостиной Гриффиндора, попивая горячий шоколад и наслаждаясь треском поленьев в камине. Весь день она наблюдала, как её соседки по комнате паковали подарки для друзей и своих вторых половинок.       Любовь. Вот что помогло им всем вздохнуть полной грудью. Всем… кроме неё, похоже.       Она сделала ещё один глоток.       Шоколад был густым, сладким, обволакивающим, точно таким, каким его готовила Мадам Розмерта в хорошие зимы. Гермиона почувствовала, как тепло растекается по груди, но где-то внутри оставалась тень, тонкая, почти незаметная.       «Смешно, — подумала она. — Я пережила войну, испытала боль, которой никто не должен был испытывать, и всё же… одиночество пугает меня больше всего.»       За окном кружил мягкий, почти сказочный снег, но его спокойствие лишь подчёркивало её собственную тишину.       Гермиона вздохнула и придвинулась ближе к камину. Она привыкла всё решать сама, но в такие ночи особенно ясно понимала, как сильно ей не хватает кого-то, рядом с кем можно было бы позволить себе быть просто Гермионой, а не героиней, не бойцом, не лучшей ученицей, не спасительницей.       И именно сейчас она решила открыть те запретные воспоминания, что так усиленно прятала долгие годы. Запретную коробку, подписанную как «Любовь».       И нет, в ней были спрятаны чувства не к Рону и уж тем более не к Краму, там были спрятаны глаза цвета штормового моря и до невозможности идеальные платиновые волосы.       Сегодня в такой поистине прекрасный вечер она могла себе позволить утонуть в этих глазах.       Признаться, Гермиона не могла сказать, когда именно умерла ненависть к этому ледяному принцу, сменившись любовью. Запретной. Неправильной.       Хотя здесь было бы вернее следовать следующему маршруту: любовь — ненависть — любовь.       И маршрут этот начался в далеком 1991 году, а точнее, в поезде Хогвартс-Экспресс.       Поезд тогда набирал обороты, и в нём царила привычная для транспорта суматоха: чьи-то чемоданы грохотали по полу, кто-то громко обсуждал факультеты, а Невилл отчаянно выкрикивал имя своего питомца:       — Тревор… Тревор, где же ты?..       Гермиона, только что подружившаяся с ним в соседнем вагоне, вспыхнув от присущей её еще не сформированному характеру решимости помочь, немедленно кинулась на поиски.       Её новые туфельки стучали по полу, пока она пробегала в противоположную сторону от мальчика.       — Невилл, не волнуйся, я его найду! — уверенно сказала она, хотя внутри тревожно стучало маленькое сердце.       Тревор нашёлся быстро: в самой середине коридора, сидя прямо посреди прохода, словно наслаждался вниманием. Гермиона облегчённо выдохнула, приблизилась на цыпочках и протянула руку.       — Ну же… иди сюда, хороший, — прошептала она.       Но жаба словно только и ждала, пока её найдут, ловко подпрыгнула в сторону. Гермиона тоже подпрыгнула, пытаясь ухватить её, но подошва туфельки скользнула по полу.       И в следующее мгновение она уже летела вперёд: нелепо, беспомощно, раскинув руки, и грохнулась прямо у входа в купе.       Щёки вспыхнули, ладони обожгло, а Тревор, громко квакнув, ускакал прочь.       Гермиона лежала, пытаясь сообразить, как встать так, чтобы не задеть поцарапанные ладони, когда перед самым её носом остановились чьи-то туфли.       Она подняла взгляд.       Белокурый мальчик стоял над ней, хмуря брови. Лёгкий свет из окна падал на его волосы и в этом свете они казались почти серебряными. Лицо обеспокоенное, но в глазах промелькнуло что-то едва заметное, озорное, прежде чем он протянул руку.       Молча.       Гермиона нерешительно вложила свою ладонь в его, маленькую, чуть дрожащую. Его пальцы оказались тёплыми. Удивительно тёплыми для человека, которого она в будущем будет считать ледяным.       Он легко поднял её, будто она ничего не весила, и так же молча прошёл в вагон, у дверей которого она растянулась.       Она успела увидеть, как он улыбается, и сердце… это маленькое, испуганное сердце вдруг забилось так сильно, что она не сразу поняла, что происходит.       Гермиона не знала его имени. Не знала, что их судьбы переплетутся навсегда. Не знала, что судьба уже изменилась именно в тот момент, когда его рука коснулась её.       Тогда она просто стояла, пытаясь отдышаться.       А позже… а позже прошло распределение, и Гермиона, сияя от волнения, подошла к гриффиндорскому столу, её сердце всё ещё колотилось в груди. Шляпа едва коснулась её головы, как тут же выкрикнула своё решение. Но для Гермионы это казалось первым настоящим чудом в её новой жизни.       Она заняла место рядом с улыбчивой темноволосой девочкой, но почти не слушала разговоры вокруг. В голове звучал только один вопрос:       «Где тот мальчик? Как его зовут?»       И вот, спустя несколько минут, профессор МакГонагалл произнесла:       — Малфой, Драко!       Гермиона вздрогнула. Имя будто эхом пронеслось в её сознании: короткое, словно намеренно было создано для того, чтобы его запомнили с первого раза. Она подалась вперёд, её локти впились в край стола.       Драко вышел уверенно, почти лениво, словно знал заранее что весь зал будет смотреть на него. Его светлые волосы сияли в свете свечей, а выражение лица было таким спокойным, будто распределение — пустая формальность.       «Пусть будет Гриффиндор», — Гермиона вдруг поймала себя на мысли, от которой тут же покраснела.       Шляпа едва коснулась его головы.       — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула она быстро и громко, с оттенком удовлетворения, словно только что вернула давно потерянное.       Стол слизеринцев разразился аплодисментами. Драко улыбнулся широко и уверенно, почти вызывающе. Он выглядел абсолютно довольным, будто всегда знал, куда попадёт.       А Гермиона… опустила плечи.       Её надежда хрустнула тихо, словно снежинка под пальцами.       «Ну почему… почему не к нам…»       Она смотрела, как он идёт к столу Слизерина, как высоко держит голову, как принимает овации, — и чувствовала разочарование, а улыбка исчезла с её губ.       Но грусть длилась недолго. Да и не знала ещё Гермиона, что их факультеты испокон веков не выносят друг друга.       Вскоре после распределения к столу Гриффиндора подошли двое мальчиков: один лохматый и взволнованный, другой рыжий, смущённый и улыбчивый. Гермиона уже знала их имена, Гарри и Рон.       Она вскочила и обняла Гарри, неожиданно даже для себя.       Мальчик смутился, но обнял её в ответ.       И именно в этот момент Гермиона вновь подняла глаза и встретила взгляд Драко через столы.       Серые глаза сверкнули игривостью, а затем он пожал плечами, как бы говоря: «Не судьба».       Его губы изогнулись в лёгкой улыбке.       Гермиона невольно улыбнулась в ответ, посылая безмолвное: «Всего лишь разные факультеты».       Но она ещё не знала…       Что эта улыбка станет последней такой простой.       Что уже сегодня вечером, через несколько часов, когда Гарри отвергнет протянутую руку дружбы, всё пойдёт наперекосяк — и останется таким вплоть до злосчастного четвёртого курса.       Гермиона, вспоминая это, ощущала, как что-то тянет в груди: не боль, скорее, тяжесть упущенного, того, что могло бы быть другим. Но воспоминания — вещь упрямая. Они сами выбирают, когда нахлынуть, накрывая человека с головой.       И сейчас, сидя у камина, она вдруг заметила, как мир вокруг будто слегка расплылся, отступил, а глаза закрылись сами собой.       И она перенеслась туда:       в зал, залитый мягким светом свечей и золотых гирлянд.       в ночь Святочного бала.       в ночь, которая изменила куда больше, чем ей тогда казалось.       Пол был отполирован до блеска, музыка струилась, словно шёлк, а Виктор Крам уверенно держал её за талию, ведя в танце так плавно, что Гермиона едва касалась пола. Её платье, необычное, почти сказочное для неё самой, расцветало по движению, и каждый поворот кружил голову в приятной эйфории.       Она не сразу поняла, что улыбается.       Виктор был добр, внимателен и невероятно галантен, и его уважение к ней было таким искренним, что Гермиона наконец чувствовала себя… увиденной.       Но именно в этот момент, когда она подняла глаза, возможно, чтобы поблагодарить Виктора, возможно, чтобы поймать ритм по выражению его лица, её взгляд случайно скользнул в сторону.       И наткнулся на пару серых глаз.       Сначала она не осознала, кто это, но затем сердце в груди предательски дрогнуло.       Драко Малфой.       Он стоял у стены, чуть в тени, в идеально сидящей праздничной мантии с узкими серебряными вышивками. В руках — бокал тыквенного пунша, на лице — скучающая маска, но глаза…       Они смотрели на неё так, будто весь зал растворился для него.       На мгновение Гермиона даже сбилась с шага, и Виктор осторожно сжал её руку, думая, что она устала. Но дело было вовсе не в танце.       Драко улыбнулся.       Не широко — едва-едва. Уголком губ, чуть дерзко, чуть снисходительно, но не гадко. Не как обычно.       Совсем не как обычно.       А затем быстрым, почти мальчишеским движением подмигнул ей.       Гермиона замерла.       Он… что?       Нет, ей показалось. Этого не могло быть. Точно нет. Они ненавидели друг друга и в момент, когда оказывались рядом, с пеной у рта осыпали друг друга взаимными оскорблениями.       Да что уж там, она год назад изо всех сил врезала ему по носу.       И вдруг — эта улыбка.       Этот взгляд.       Это подмигивание.       Почему?       Она почувствовала, как по позвоночнику прошёл странный, дрожащий ток. Словно он снова подал ей руку — как тогда, в поезде, когда она маленькая и неуклюжая, упала.       Словно между ними всё ещё тлела та первая искра, о которой она предпочла забыть.       Виктор склонился к её уху, спрашивая по-болгарски, всё ли в порядке.       Гермиона кивнула машинально, но сердце её билось слишком быстро.       Слишком знакомо.       Почему он смотрел так? Почему именно сегодня? Почему… на меня?       Драко отвёл взгляд первым, будто ничего не произошло. Будто он не перевернул её мир одним движением уголка губ. Он вернулся к разговору с Ноттом, отпил пунш так спокойно, будто не стоял секунду назад в центре её вселенной.       А Гермиона в этот момент поняла: она больше не посмотрит на него так, как раньше.       И она была права.       Что-то определённо изменилось.       Теперь Гермиона ломала голову, пытаясь понять, что это, чёрт возьми, было и почему этот змей, кажется, внезапно отрастил вторую голову.       Нет, конечно, не буквально.       Но вёл он себя так, словно в нём уживались два разных человека.       Когда Малфой был окружён своими дружками, он оставался тем самым Драко, которого она привыкла знать: высокомерным, холодным, плюющимся ядом в сторону их троицы при каждом удобном случае. Он бросал оскорбления легко и привычно, будто дышал ими.       Но стоило им пересечься один на один…       Его взгляд менялся.       Становился мягче.       Иногда теплее, чем она могла себе позволить думать.       Иногда почти нежным.       И это сводило её с ума.       Однажды, поздним вечером, когда коридоры Хогвартса освещали лишь факелы и слабое отражение лунного света, она не выдержала.       Драко шёл по пустому коридору восьмого этажа, задумчиво теребя манжету мантии. Не спешил. Не кривился. Просто шёл.       Гермиона вышла из-за поворота так резко, что он вздрогнул.       Она вскинула палочку быстрее, чем успела подумать.       — В какую игру ты играешь, Малфой?! — прорычала она, прижимая его к холодной каменной стене.       Драко заморгал, но выглядел совершенно… невозмутимым.       Как будто так его встречают каждый день.       Затем он привычно, размеренно, капающе-ядовито произнёс:       — Ты удивишься, Грейнджер, но я не обязан объяснять тебе, что происходит у меня в голове. Хотя понимаю, что тебе, вероятно, сложно догадаться самой… учитывая твоё происхождение.       Гермиона ощутила, как что-то внутри вспыхнуло.       Вот гад. Вот мерзавец.       Кулак сам поднялся, и она была одной секундой от того, чтобы вмазать ему снова, как год назад.       Но его реакция оказалась молниеносной.       Драко поймал её руку, развернул её так резко, что воздух вырвался из её лёгких, и прижал к себе спиной. Её руки оказались зажаты в его ладонях — цепко, не давая шанса вырваться, но… не грубо. Он держал крепко, уверенно, но не причиняя боли.       Гермиона слышала его дыхание.       Ощущала тепло его груди.       Его голос упал ей прямо на ухо: тихий, почти хищный:       — Но я снизойду и всё же отвечу… — он задержал паузу, наслаждаясь её напряжением, — стало интересно, как… грязно гриффиндорка поведёт себя, если с ней немного… поиграть.       У Гермионы перехватило дыхание.       Гнев, стыд, ужас и что-то невыносимо острое смешались в одно.       — Отпусти… — выдохнула она, но прозвучало это предательски слабо.       Малфой едва заметно усмехнулся.       Она почувствовала, как уголок его губ коснулся её кожи.       Он коснулся её щеки губами быстро и нагло.       Гермиона замерла, обожжённая этим прикосновение.       А он уже стягивал с её волос ленту одним ловким движением, будто давно хотел это сделать.       — Спасибо за сувенир, — прошептал он, и в его голосе прозвучал отголосок той самой улыбки из коридора поезда.       И прежде чем она успела развернуться или поднять палочку, Драко помчался прочь. Лёгкой походкой, смеющийся и явно довольный собой, он исчез в тени поворота.       Гермиона стояла, чувствуя, как сердце стучит слишком громко.       Слишком быстро.       Слишком не туда.       И ненавидела его.       И ненавидела себя за то, что не могла объяснить, что именно сейчас произошло.       После того случая на восьмом этаже Гермиона долго не могла прийти в себя.       Слишком много всего произошло за несколько секунд: его руки, голос у уха, его наглость, его… близость.       И по какой-то абсурдной, жестокой прихоти мозга она начала думать о Малфое чаще, чем следовало бы.       Чаще, чем она могла себе позволить.       Сначала в гневе.       Потом в растерянности.       А затем… в том, о чём она категорически отказывалась думать вслух.       И чем сильнее она пыталась вытолкнуть мысли о нём, тем настойчивее они возвращались.       Она начала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания:       Как он поправляет галстук одним точным, элегантным движением.       Как проводит рукой по волосам, когда нервничает.       Как смотрит на неё во время уроков, не всегда, а в редкие моменты, когда думает, что она не замечает.       И Гермиона ловила себя на том, что наблюдает за ним исподтишка: в коридорах, в классе, в библиотеке, в большом зале.       Каждый раз обещая себе, что это в последний раз.       Каждый раз нарушая обещание.       А Драко…       Драко профессионально делал вид, что ничего не замечает.       Он проходил мимо неё с идеально безразличным лицом.       Смотрел сквозь неё так буднично, будто она просто часть декора.       Говорил ей гадости с той же самоотдачей, что всегда, и при этом где-то глубоко, в той скрытой части его взгляда, проскакивало что-то… неправильное.       Он будто дразнил её тем, что не замечал.       Провоцировал тем, что игнорировал.       И это сводило её с ума куда больше, чем его обычные оскорбления.       Но вскоре у неё не осталось времени думать о Малфое — ни тайно, ни исподтишка, ни с ненавистью, ни с тем странным сердцебиением, которое она игнорировала.       Начался Турнир Трёх Волшебников.       Их школа погрузилась в напряжение.       Гарри оказался чемпионом против своей воли.       Учителя, ученики, весь замок гудел от догадок, споров, страхов.       Драко вернулся к своей обычной роли — был язвительным, громким, демонстративным, носил значки «Поттер воняет», устраивал сцены.       И Гермиона, вырванная из своих запретных мыслей, снова стала той Гермионой, которой должна была быть: поддерживала Гарри, помогала, анализировала, искала решения.       Времени наблюдать за Драко, ненавидеть его или… думать о том, что случилось между ними, больше не было.       А исход турнира…       Исход турнира шокировал всех.       И Гермиона долго вспоминала тот момент, когда Седрик лежал бездыханный, Гарри кричал, а весь мир рухнул в одну секунду, как конец чего-то большего, чем детство.       Но то, что последовало за этим, она вспомнит не сразу.       Как в хаосе, слезах и панике, обернувшись в сторону слизеринского стола, она на долю секунды встретила взгляд Драко.       И он смотрел не как враг.       Не как насмешник.       Не как мальчик, который дразнит «грязнокровку».       Он смотрел так, будто боялся.       Так, будто тоже всё понял.       Так, будто где-то глубоко, очень глубоко, ему небезразлично, что будет… с ней.       Но Гермиона тогда отвернулась.       Она была потрясена, вымотана, убита горем.       Не до того. Совсем не до того.       Мир тогда в прямом смысле сошёл с ума.       Гарри мучили видения. Она лично не видела его мучений, но Рон рассказывал во всех подробностях крики и страдания Поттера в спальне мальчиков.       Ну а дальше появился их отряд. Надежная, хоть и безрассудная гавань. Дом. Так бы охарактеризовала выручай комнату и их сборы Грейнджер. Отряд Дамблдора собирался тайно, прячась от Амбридж как от воплощения страха.       Скорее всего, так оно и было. Не зря же её прозвали узурпатором.       Но именно тогда Гермиона поняла точно: если Амбридж — страх, то Драко Малфой — опасность.       Когда он встал на её сторону, стал её помощником, соглядатая, стражем тайных коридоров Гермиона ощутила, что их давнее странное притяжение меняется. Становится жёстче. Тоньше. Опаснее.       И вот сегодня она шла на очередной сбор ОД, ощущая кожей, будто кто-то идёт за ней.       Не просто идёт, а охотится. Крадется как истинный хищник.       Она ускорила шаг, свернула в боковой проход, потом ещё в один. Петляла, как научил Муди.       Но шаги становились ближе.       Тяжелее.       Настойчивее.       На пятом этаже её все же настигли.       Рука схватила её за запястье с такой скоростью, что Гермиона едва не выронила палочку.       Её резко дёрнули в сторону, а точнее в темный, пустой кабинет Флитвика. Дверь захлопнулась за ними так звонко, словно пыталась оповестить всех, что стала свидетелем преступления, а точнее немыслимого единения двух врагов.       Она развернулась, поднимая палочку, уже готовая к дуэли.       — Малфой?! — прошипела она. — Да что с тобой не так?!       Он стоял слишком близко.       Самоуверенное выражение украшало, да, именно так, его лицо.       А еще, он был чрезвычайно спокойным для человека, который только что выволок её силой.       — Снова бежишь к своим ущербным дружкам? — тихо, ядовито спросил он, делая шаг к ней. — По коридорам… на тайные сборы… на нелегальные встречи…       Он склонил голову на бок.       В его глазах не было привычного веселья.       Это было… изучение.       — В какую игру играешь ты, Грейнджер?       — Не твоё дело, — Гермиона подняла палочку выше. — И если ты сейчас же не выпустишь меня…       — То что? — Малфой усмехнулся, делая шаг вперёд.       Она — шаг назад.       Ещё шаг вперёд.       Она снова назад, пока её спина не ударилась о стену.       — Нашлёшь пташек на меня? — продолжил он спокойно. — Прямо здесь? В тёмном кабинете? Когда рядом никого?       Он наклонился ближе.       Слишком близко.       — Ты уверена, что я не окажусь проворнее и не прокляну тебя в мгновении ока?       Гермиона стиснула зубы.       — Если ты тронешь хоть одного человека из ОД…       — О-о, — Драко тихо засмеялся, — вот мы и добрались до сути.       Он положил ладонь рядом с её головой, запирая невидимую клетку.       — Ты слишком много времени проводишь с Поттером. И с Уизли. И совсем забываешь, что есть люди, у которых куда больше возможностей… испортить тебе жизнь.       — Попробуй, — выдохнула она.       И ни один мускул не дрогнул на ее лице после этих слов.       Он загорелся этим вызовом.       — Ты не перестаёшь удивлять, — прошептал Малфой, склоняясь ближе. — Всегда думал, что «грязнокровки» должны быть… послушными, испуганными. А ты…       Он замолчал, его взгляд упал на её губы.       Гермиона почувствовала, как сердце сбивается с ритма.       Но не от страха, а от смеси ненависти и чего-то жгучего, непонятного.       — Ты только посмотри на себя, — тихо сказал Драко. — Дрожишь.       — Это от злости, идиот! — взорвалась она.       Он улыбнулся одним уголком губ так, как делал только с ней.       — Давай проверим.       И прежде чем она успела закричать, ударить, вырваться или даже вдохнуть…он поцеловал её.       Грубо.       Смело.       Отчаянно.       Как будто хотел доказать ей что-то. Или себе. Наверное, им обоим.       Гермиона оцепенела.       Это был её первый настоящий поцелуй.       И он принадлежал… ему.       Его губы были горячими.       Его рука на её щеке твёрдой, но такой теплой.       Он поцеловал требуя, чтобы она ответила.       Она не ответила.       Она действовала.       В следующую секунду Гермиона подняла ногу и со всей дури врезала ему по промежности, быстро и яростно, воспользовавшись его ослабевшей внимательности.       — А-а-а!.. — Малфой согнулся пополам, хватая воздух.       Гермиона оттолкнула его, рывком открыла дверь и выскочила в коридор, пока он судорожно пытался выровнять дыхание.       И только когда добежала до лестницы, осознала:       её губы всё ещё горят.       как от заклятия.       как от жгучего, запретного, ненавистного и непонятно почему не забывающегося прикосновения.       После того дня Гермионе стало невозможно не думать о Драко Малфое.       Мысли о нём приходили без спроса в тишине библиотеки, на уроках, поздно ночью, когда замок замирал. Она злилась на себя за это, ругала, пыталась вытеснить его образ логикой и фактами… но ничего не помогало.       Она вспоминала его лицо: слишком правильное, слишком красивое, будто выточенное из мрамора для всеобщего восхищения. Его улыбку такую наглую, кривую, но почему-то способную выбить из неё дыхание. Его глаза… серые омуты, внимательные, с опасным огоньком и озорным блеском.       И тот поцелуй.       Гермиона ненавидела себя за то, что иногда ловила себя на мысли: если бы не ненависть, если бы не творящийся сейчас хаос, если бы не слова, которые он говорил…       Она ненавидела и злилась ещё сильнее, когда Гарри усталый, напряжённый, с тенью видений под глазами однажды бросил:       — Малфой точно примкнёт к пожирателям. Он такой же, как его отец.       Гермиона вспыхнула мгновенно от возмущения.       — Ты не знаешь этого наверняка! — резко ответила она. — Ты судишь по фамилии, а не по человеку!       Рон удивлённо поднял брови, полностью игнорируя свой ход в магической партии шахмат.       Гарри нахмурился.       — Гермиона…       — Нет! — перебила она. — Ты не можешь быть уверен. Не все слизеринцы одинаковые.       Она сама не понимала, почему защищает его. Почему сердце сжимается каждый раз, когда речь заходит о будущем и о выборе сторон.       И тогда она решила:       Хватит.       Если ему можно играть, провоцировать, исчезать и появляться то почему ей нельзя?       Она пошла искать его.       Нашла случайно, или нет, у выхода из кабинета Амбридж. Он вышел довольный с той самой маской превосходства, которую носил при ней. Увидев Гермиону, он замер лишь на долю секунды.       — Нам нужно поговорить, — сказала гриффиндорка твёрдо.       — О чём же, маленькая грязнокровка? — сложив руки на груди и хмыкнув поинтересовался Малфой.       Слово резануло, но Гермиона не отступила.       — Ты поцеловал меня тогда. — Голос предательски дрогнул. — Что это значит?       Драко рассмеялся легко, почти искренне.       — А на что это было похоже?       — Я… я не знаю. Но… — Гермиона запнулась, об ответе то она и не подумала заранее.       — Не надо, — перебил он, резко, холодно. — Было и было. Я просто хотел попробовать. И всё.       Что-то внутри неё оборвалось.       — Ясно, — тихо сказала она, а затем подняла взгляд на него. — Тогда теперь я хочу попробовать кое-что узнать у тебя.       Он приподнял бровь, явно заинтригованный.       — Ну что ж, — протянул он. — Я весь во внимании.       Гермиона сделала шаг ближе.       — Если тебе предложат выбрать сторону в грядущей войне… — она задержала дыхание, — кого ты выберешь?       Он ответил без паузы, словно отвечал на такое уже не первый раз.       — Очевидно, тёмную.       Гермиона отшатнулась, словно её ударили.       Мир на мгновение качнулся.       — Ясно… — выдохнула она.       Он заметил её реакцию.       И на его лице что-то изменилось.       Драко резко шагнул вперёд, схватил её за руку и притянул к себе так близко, что она почувствовала его дыхание. Его взгляд стал серьёзным, почти мрачным.       Он поднял её ладонь, медленно, демонстративно и поцеловал тыльную сторону руки.       — И мне будет в радость, — тихо сказал он, не отрывая от неё глаз, — стоять с тобой по разные стороны.       Он отпустил её так же внезапно, как схватил, развернулся и ушёл, оставив после себя пустоту, от которой стало трудно дышать.       Гермиона осталась стоять одна.       Сердце билось слишком быстро.       А внутри что-то ломалось, трескалось, необратимо менялось.       Она поняла: он сделал свой выбор.       И именно поэтому отпустить его будет невыносимо сложно.       А потом память, словно издеваясь, подбросила ей ещё одно воспоминание то, от которого до сих пор сводило грудь, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой.       Она шла по коридору, рассеянно отмечая, как факелы дрожат от сквозняка, как отдалённые голоса учеников теряются где-то в арках, когда вдруг в неё врезались с такой силой, что она пошатнулась и едва не упала.       — Гарри… — выдохнула она, машинально вцепившись в его мантию. — Гарри, что случилось?       Он выглядел так, будто только что вырвался из кошмара, который всё ещё держал его за горло: лицо белое до синевы, взгляд стеклянный, дыхание сбивчивое, а руки дрожали, словно он не мог заставить их подчиняться.       — Я… — он судорожно сглотнул, и это короткое движение показалось Гермионе страшнее крика. — Я убил Драко Малфоя.       Пауза, в которой рушилось всё.       — В туалете. Я… я не знал, что это заклинание сделает с ним это…       Мир перестал существовать в привычном смысле.       Звуки коридора растворились, стены словно надвигались в попытки сдавить, а слова Гарри повисли в воздухе чем-то невозможным, чудовищным, абсолютно неприемлемым для реальности, в которой она ещё секунду назад жила.       Убил.       Драко.       Лучший друг сказал это и тем самым, сам того не понимая, разорвал её изнутри.       — Нет… — сорвалось с её губ, но голос был таким тихим, что она сама едва его услышала.       Она не стала задавать вопросов, не стала искать объяснений или утешения. Тело само приняло решение раньше разума. Она побежала туда, откуда только что появился Гарри, цепляясь за стены, за воздух, за ускользающую надежду.       Коридоры сливались в одно бесконечное пятно, факелы превращались в размазанные огни, а слёзы застилали глаза так, что мир терял чёткость. Было страшно и не абстрактно, не отдалённо, а так, что каждая клетка тела кричала от ужаса.       Пожалуйста. Только не это. Пожалуйста.       Она резко остановилась у входа в туалет, будто какая-то высшая сила удержала её от того, чтобы ворваться внутрь.       И увидела.       Профессор Снейп стоял на коленях, склонившись над неподвижным телом Драко Малфоя, и его голос низкий, сосредоточенный, почти лишённый эмоций повторял контрзаклятие снова и снова, будто от этого зависело само устройство мира.       — Vulnera Sanentur… Vulnera Sanentur…       Кровь была повсюду на полу, на рубашке, пропитывая собой белый, что казалось, она никогда не отстирается.       Сколько было крови, Мерлин.       Гермиона отпрянула и вжалась спиной в холодную стену, боясь сделать шаг вперёд, боясь вдохнуть слишком громко, и беззвучно, одними губами, начала повторять заклинание вслед за Снейпом, как если бы это могло помочь, как если бы это могло удержать его здесь.       — Vulnera Sanentur…       Её взгляд был прикован к противоположной стене, и в голове билась одна-единственная мысль: дышит или нет.       И когда раздался тихий хрип, почти призрачный, а затем кашель, рвущий грудь, Гермиона не выдержала.       Ноги подкосились, и она рухнула на колени, не чувствуя пола, не чувствуя собственного тела, захлёбываясь облегчением, которое было почти невыносимо по своей силе.       Жив.       Он жив.       Она закрыла лицо руками, продолжая шептать заклинание даже тогда, когда Снейп уже замолчал, потому что остановиться означало признать, насколько близко она была к тому, чтобы потерять его навсегда.       И сидя на холодном полу она наконец призналась себе:       его презрение она могла бы пережить,       его слова смогла бы вынести,       его выбор стороны сможет принять,       но его смерть — никогда.