Часть 2

      Гермиона провела бы ещё много времени, погружённая в эти воспоминания, становившиеся всё мрачнее и мрачнее с каждым годом, но благоразумие вернуло её в реальность — сначала осторожное, почти боязливое, словно кто-то опасался потревожить слишком хрупкое состояние, лёгкое прикосновение к плечу.       Гермиона вздрогнула и резко вдохнула, возвращаясь в настоящее, в тёплую гостиную Гриффиндора, в треск поленьев и запах хвои, а не в холодный кафель и кровь.       — Ты чего всё ещё сидишь здесь? — раздался над ухом знакомый голос, в котором забота была искусно замаскирована шутливой интонацией. — Ты вообще в курсе, что буквально не даёшь возможности Санте посетить нашу гостиную?       Гермиона медленно подняла взгляд и встретилась с прищуренными ярко-карими глазами Джинни Уизли.       — Гермиона Грейнджер, — продолжила та с показным возмущением, — неужели ты решила стать похитительницей Рождества?       Гермиона моргнула, а затем, неожиданно даже для себя, рассмеялась. Смех вышел немного хриплым, но искренним.       — Джинни… ты серьёзно веришь в Санту?       Джинни фыркнула, усаживаясь рядом на подлокотник кресла.       — А почему нет? — пожала она плечами так, будто вопрос был глупым. — Я раньше, знаешь ли, тоже не верила в то, что люди могут делить душу на дофига частей.       Она выразительно посмотрела на Гермиону.       — Так почему бы теперь не верить и в пухляша старикашку на оленях?       Грейнджер открыла рот, явно собираясь возразить, но Джинни тут же махнула рукой.       — Ой, замолчи, Гермиона. Не порть мне дух праздника. — Она наклонилась ближе и уже тише добавила: — Вот лучше бы вместо того, чтобы зависать в мыслях о прошлом, сделала бы шаг в настоящем.       Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как знакомая тяжесть снова оседает где-то под рёбрами.       — Легко сказать… — пробормотала она. — Между нами ведь… ничего и не было.       Джинни посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, тем самым, от которого невозможно было спрятаться.       — Так вот сегодня как раз та самая ночь, — мягко сказала она, — когда можно загадать желание и просто надеяться на рождественское чудо.       Она поднялась и потянула Гермиону за руку.       — Всё, давай. Поднимай свою прелестную жопку и пошли уже спать.       Гриффиндорка позволила себя утащить.       В спальне было темно и тихо; лунный свет мягко ложился на пол, а кровати казались особенно уютными после долгого дня. Джинни, не спрашивая разрешения, забралась к ней под одеяло, устраиваясь рядом так естественно, будто делала это всю жизнь.       — С наступающим Рождеством, детка, — сонно пробормотала она, уже закрывая глаза. — Пусть тебе приснится… ну, ты сама знаешь.       Гермиона улыбнулась почти незаметно и, повернувшись на бок отдалась во власть Морфея.       И если где-то в эту ночь действительно существовали чудеса, то, возможно, одно из них уже начало сбываться.       Грейнджер спала удивительно мирно, так глубоко и спокойно, как не спала уже много месяцев, когда это ощущение вдруг нарушилось: настойчивое, грубое прикосновение к плечу, за которым почти сразу последовал громкий, взволнованный шёпот прямо ей в ухо.       — Гермиона, ну проснись уже.       Она нахмурилась, не открывая глаз, и попыталась отвернуться, но голос стал настойчивее.       — Ты совсем с ума сошла?!       — Джинни… — пробормотала Гермиона, утыкаясь лицом в подушку. — Я только нормально уснула, отвянь…       — Отвянь? — возмущённо прошипела Джинни. — Ты забыла, что должна быть на рождественском балу?!       Гермиона застонала.       — Джинни, какой ещё бал, не смешно… — она махнула рукой вслепую. — Уйди, пожалуйста.       — Девушка, вы совсем уже? — голос Джинни стал почти истерически бодрым. — Гермиона Грейнджер, тебя твой спутник ждёт у входа в Большой зал, вы должны открывать бал, ты забыла?!       Эта фраза всё же пробилась сквозь протестующее сознание Гермионы.       — Что?.. — гриффиндорка приоткрыла глаза. — Какой ещё спутник?..       — Так, всё, — Джинни всплеснула руками. — Немедленно вставай! Ты мне сейчас всё платье помнёшь, причёску сломаешь, а я, между прочим, не для того час с тобой у зеркала торчала!       Гермиона закрыла глаза снова, и вдруг ощутила не простыни под пальцами, а плотную, прохладную ткань, гладкую, струящуюся, непривычно тяжёлую.       Сердце пропустило удар.       Она резко села.       И в ту же секунду увидела, как по её коленям рассыпается знакомый голубоватый шёлк, как мягкие складки платья ложатся точно так же, как когда-то, много лет назад, в ночь Святочного бала.       — Что за чёрт… — выдохнула она.       Гермиона вскочила с кровати, почти спотыкаясь, и лихорадочно оглядела себя: платье, перчатки, аккуратно уложенные волосы. Всё было точь-в-точь, до мельчайшей детали.       Она подбежала к зеркалу.       Оттуда на неё смотрела она сама, но не та, сегодняшняя, отходящая от войны и погруженная в воспоминания о безответной любви, а та самая Гермиона с четвёртого курса, с широко распахнутыми глазами и ещё не видевшая всех ужасов жизни.       — Этого не может быть… — прошептала она. — Это было несколько лет назад.       — Какие несколько лет? — Джинни нахмурилась, подходя ближе.       Гермиона повернулась к ней и только теперь по-настоящему увидела.       Джинни была одета так же, как в ту ночь: тёмно-зелёное платье подчёркивало её фигуру, рыжие волосы были убраны и сверкали в свете свечей, а в её улыбке читалась та самая смесь уверенности и озорства, которую Гермиона так хорошо помнила.       — Гермиона, — подозрительно протянула Джинни, — ты что, заразилась шизанутостью Трелони и представляешь себе будущее?       Сон. Это просто сон.       И если так, то его нужно было проверить.       — Джинни… — медленно позвала Гермиона. — Ущипни меня.       — Скажи честно, — Джинни упёрла руки в бока, — тебя кто-то по голове долбанул, пока ты спала?       Она не дала ей времени на ответ, схватила за руку и потянула к двери.       — Всё, нет времени! Побежали, давай, к Большому залу!       И они действительно побежали.       По коридорам, мимо смеющихся студентов, мимо сверкающих гирлянд и плавающих в воздухе свечей. Платья развевались на бегу, каблуки стучали по каменному полу, а Гермиона чувствовала, как реальность, слишком яркая, слишком настоящая, не желает растворяться.       Сон не заканчивался.       Перед дверями Большого зала уже стояли студенты. Гермиона видела силуэты, слышала приглушённые голоса, чувствовала присутствие людей рядом, но стоило попытаться рассмотреть лица, как взгляд будто соскальзывал, не желая цепляться ни за одну черту. Лица были размыты, словно кто-то нарочно стёр их из этого сна, оставив лишь общее ощущение ожидания.       Это почему-то не пугало. Скорее наоборот, усиливало странное чувство нереальности происходящего.       Джинни остановилась перед дверью и, повернувшись к Гермионе, улыбнулась так тепло и уверенно, будто знала что-то, чего Гермиона ещё не осознала.       — Вперёд, Гермиона. Мечтам пора сбываться.       Гермиона тихо хихикнула, поправляя платье и чувствуя, как волнение приятно щекочет где-то под рёбрами.       — Всё, что происходит во сне, остаётся в нём, — сказала она больше для себя, чем для Джинни.       Она всё ещё была уверена, что спит.       Дверь распахнулась, и Гермиона сделала шаг вперёд, ожидая увидеть преподавателей и Джинни рядом. Но в ту же секунду за её спиной раздался резкий звук захлопнувшейся двери.       Гермиона вздрогнула и резко обернулась.       Она была одна.       — Джинни? — позвала она, подойдя к двери и потянув за ручку.       Дверь не поддалась.       Сначала она постучала ладонью, осторожно, почти с улыбкой, всё ещё надеясь, что это глупая шутка.       — Джинни, перестань. Это не смешно.       Ответа не последовало.       Тогда она постучала сильнее, уже с заметным беспокойством, а затем ударила кулаком, чувствуя, как тревога начинает подниматься к горлу.       — Джинни, открой немедленно.       Тишина за дверью была плотной и глухой, будто за ней не существовало ничего.       И в этот момент в зале зазвучала музыка.       Гермиона замерла.       Это была не та мелодия, что играла на её настоящем Святочном балу на четвёртом курсе. Эта музыка была другой. Мягкой, тёплой, наполненной тихой тоской и надеждой. Она узнала её сразу, ещё по первым аккордам. Та самая мелодия из любимого мультфильма детства. Once Upon a December.       Музыка наполняла пространство, отражаясь от высоких сводов, словно сам зал дышал ею.       Гермиона медленно обернулась.       Большой зал был преображён до неузнаваемости. Свечи парили под потолком, отражаясь в сотнях хрустальных украшений. Гирлянды переливались мягким светом, создавая ощущение вечных сумерек. Ледяные скульптуры стояли вдоль стен, огромные, украшенные так, будто над каждой трудились часами. А в центре зала возвышалась ель, самая большая, почти касающаяся потолка, ослепительно красивая, словно вырванная из самой сказки.       Каждая деталь была на своём месте. Каждый отблеск света, каждая тень, каждый звук создавали ощущение того самого дня, воплощённого не в реальности, а в идеальном воспоминании.       Гермиона сделала шаг вперёд, затем ещё один, позволяя музыке вести себя, и подумала, что если это сон, то он слишком прекрасен, чтобы желать его конца.       Она остановилась у огромной ёлки, разглядывая украшения. Хрустальные шары переливались, отражая свет свечей, словно в каждом из них была заключена отдельная маленькая зима. На одном из них она даже различила собственное отражение, чуть искажённое и такое забавное.       И именно в этот момент она почувствовала прикосновение.       Чьи-то пальцы осторожно, почти невесомо обняли её за талию.       Мерлин!       Она вздрогнула от неожиданности, сердце ухнуло вниз. Музыка заглушила шаги, и она не услышала, как кто-то подошёл так близко. Разум подсказывал отпрянуть, вырваться, обернуться резко и с готовым заклинанием на губах.       Но тело не послушалось.       Почему-то одно-единственное касание этих слишком знакомых рук не вызвало паники. Наоборот, в нём было что-то успокаивающее, словно оно принадлежало месту, моменту, ей самой.       — Это точно сон… — прошептала Гермиона, не оборачиваясь.       Тёплое дыхание коснулось её уха, и голос, низкий и спокойный, отозвался почти лениво.       — Почему ты так уверена?       По коже побежали мурашки, медленные и предательские. Запах его парфюма, тонкий, холодный и в то же время тёплый, окутал её, будто невидимый плащ, вытесняя все остальные ощущения.       Гермиона сглотнула.       — Потому что в прошлом, — сказала она тихо, — в этот самый день ты лишь наблюдал со стороны, Драко.       Он тихо рассмеялся. Этот смех был совсем не злым, не язвительным, а глубоким, низким, казалось в нём отозвалась вся непрожитая история.       Драко развернул её к себе медленно, почти бережно, так что она не успела даже вздрогнуть. Его руки скользнули по её спине, но остановились, оставляя пространство, будто давая ей выбор.       — Наблюдал, — согласился он, глядя прямо ей в глаза. — Но желал другого.       Гермиона почувствовала, как дыхание сбивается.       — И чего же? — спросила она, едва слышно.       Малфой не ответил сразу. Его взгляд скользнул куда-то мимо неё, словно музыка вытянула из него воспоминание, которое он слишком долго держал под замком.       — Я ненавидел его, — сказал Драко наконец, без привычной насмешки. — Искренне. До скрипа в зубах.       Слизеринец чуть крепче сжал её талию, но всё ещё не притягивал ближе, словно опасался спугнуть этот хрупкий сон.       — Он касался тебя весь вечер. Вёл тебя, держал, смеялся с тобой. А ты… ты улыбалась ему так, как никогда не улыбалась мне. И я стоял в стороне и делал вид, что мне всё равно, хотя на самом деле хотел только одного. Быть на его месте.       Гермиона покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, болезненная волна.       — Я тебе не верю, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты всегда играл со мной в горячо и холодно. Ты никогда не проявлял ко мне знаков внимания, не считая тех поцелуев. Ты оскорблял меня. Ты делал всё, чтобы я тебя ненавидела.       Драко выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости.       — Тшшш, — мягко сказал он, поднимая руку и на мгновение касаясь её щеки кончиками пальцев. — Я все прекрасно помню и понимаю твое недоверие.       Он опустил руку, давая Гермионе время отступить, но не отступил сам.       — Я расскажу тебе обо всём. Но прошу… — Малфой посмотрел на неё так, как не смотрел никогда раньше, без масок и дерзости. — Потанцуй со мной, Гермиона. Один танец. У нас не так много времени.       Она колебалась.       Мерлин, она до сих пор любила его!       Это было самым страшным и самым честным из всех признаний. И всё это время она была уверена, что это чувство существовало только в ней одной, что оно было ошибкой, слабостью, чем-то, от чего нужно избавиться.       Музыка звучала мягко, настойчиво, словно сама просила не сопротивляться.       Гермиона медленно вложила свою ладонь в его руку.       И в ту же секунду Драко повёл её, уверенно и совершенно спокойно, будто они танцевали так уже сотню раз. Классический вальс подхватил их, закружил, заставляя забыть о стенах, о времени, о том, что они в этом зале не должен были существовать.       — Ты очень красивая, — сказал он тихо, когда они сделали первый поворот. — Всегда была.       Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни тени насмешки.       — Я хотел сказать тебе это ещё тогда. В тот вечер. Но не смог. И не имел права.       Гермиона почувствовала, как горло сжимается, а сердце бьётся в такт музыке, слишком быстро, слишком искренне.       Музыка вела их по кругу, мягко, настойчиво, и каждый шаг вальса будто вытягивал из него слова, которые слишком долго ждали своего часа.       — Я жутко расстроился тогда, в девяносто первом, — сказал Драко тихо, когда они развернулись под светом свечей. — Настолько, что сам не сразу понял почему. Ты попала на Гриффиндор, а я… я вдруг понял, что между нами появилась граница, которую нельзя было просто переступить.       Гермиона подняла на него взгляд, полный сомнений и боли.       — Ты возненавидел меня сразу же после того, как Гарри отказал тебе в дружбе.       Он кивнул, не отводя глаз.       — Да. Но не потому, что ты была рядом с ним. А потому, что в тот момент я понял, что остался по эту сторону. Один. Я вырос с мыслью, что мир делится на правильных и неправильных, и когда Поттер отвернулся от меня, мне стало проще убедить себя, что ненависть безопаснее растерянности. Ты стала напоминанием о том, что всё могло быть иначе.       Музыка сделала новый виток, и Гермиона почувствовала, как ком поднимается к горлу.       — А что ты скажешь на то, — голос её дрогнул, — когда ты называл меня грязнокровкой. Когда ты… мечтал, чтобы василиск меня убил.       Слова дались ей тяжело. Слёзы подступили так быстро, что она едва могла их сдержать.       Драко остановил её движение, притянув ближе, чем позволял танец. Его рука легла ей на спину, крепко, почти отчаянно, словно он боялся, что она исчезнет.       — Прости, — прошептал он, наклоняясь к её виску. — Прошу тебя, прости. Не плачь. Я сам себя ненавижу за это каждый чёртов день.       Он выдохнул, будто признавался не только ей, но и самому себе.       — Мне слишком хорошо промыли мозги. Отец, дом, всё, что меня окружало. Мне казалось, что так правильно. Что жестокость это сила, а слова ничего не значат. Я повторял то, что слышал, потому что иначе пришлось бы признать, что всё, во что я верил, было ложью.       Он снова повёл её, но медленнее, осторожнее, чувствовалось, что каждый шаг давался с трудом.       — И только на четвёртом курсе я… сдался. Я отрицал это до последнего, цеплялся за злость, за насмешки, за роль, которую сам себе выбрал. А потом понял, что судьба та ещё проказница. Она свела двух людей из совершенно разных миров ещё тогда, в Хогвартс-экспрессе. Ты упала. А я подал тебе руку. И с того момента всё пошло не так, как задумывали мои родители.       Гермиона резко остановилась.       Музыка продолжала звучать, зал жил своей сказочной жизнью, но для неё всё сузилось до одного мгновения. Ей стало трудно дышать, будто воздух внезапно стал слишком густым. Глаза застилали слёзы, и она больше не пыталась их сдерживать.       От его слов.       От осознания.       От чувств, которые переполняли её саму.       От потерянного времени, Мерлин, от всех тех лет, что могли быть другими.       Гермиона стояла перед ним, не в силах больше удерживать то, что копилось годами, и когда заговорила, слова посыпались неровно, сбивчиво, словно она боялась, что если остановится хотя бы на секунду, то уже не решится продолжить.       Она сказала ему, что всё это время мучилась от чувств, которые считала безответными. Что ненавидела себя после тех разов, когда он целовал её, всё ещё бросая в лицо оскорбления, словно хотел растоптать и её, и то, что между ними происходило. Что каждый раз убеждала себя, будто это ничего не значит, что она просто очередная жертва его игр, и от этого становилось только больнее.       Драко слушал молча, не перебивая, и только когда она на мгновение замолчала, он выдохнул с горькой усмешкой.       — Мне слишком хотелось тогда целовать тебя, — признался он тихо. — Твои губы. Пухлые, тёплые, цвета спелого персика манили меня слишком сильно.       Он прикрыл глаза на секунду, возвращаясь в те мгновения.       — А обзывал я тебя потому, что отчаянно пытался доказать всем. И тебе тоже. Что ты мне безразлична. Что я контролирую ситуацию. Что мне не больно, не важно и не страшно.       Но Гермиона будто не услышала этих слов. Она продолжила, и голос её сорвался.       Она рассказала, как чуть не умерла сама от одной-единственной фразы Гарри, брошенной в панике. Как слова «я убил Драко Малфоя» разорвали её изнутри так, что она перестала ощущать время, пространство, собственное тело. Как она бежала, не видя дороги, захлёбываясь слезами, и как, увидев его в луже собственной крови после Сектумсемпры, была готова рухнуть рядом, потому что сердце просто не выдерживало мысли о том, что он может не дышать.       Она призналась, как шептала вместе со Снейпом контрзаклятие, повторяя его снова и снова, как молитву, как заклинание против самой смерти, потому что это было единственное, что она могла сделать, чтобы удержать его в этом мире.       Драко побледнел.       Он резко обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять взгляд.       — Ты правда испугалась, что я умру? — спросил он хрипло. — Несмотря на то, что я всё ещё вёл себя как последний мудак? Несмотря на то, что презирал тебя на глазах у всех?       Гермиона не отвела глаз.       — Я не испугалась, — прошептала она. — Я откровенно билась в ужасе от возможности потерять тебя. Потому что я… я…       — Я люблю тебя, Гермиона, — сказал Драко, не дав ей закончить.       — Потому что я любила и люблю тебя, Драко, — одновременно с ним полушепотом сорвалось с её губ признание.       Он не стал ждать больше ни секунды.       Он поцеловал её.       Их поцелуй не был стремительным и жадным. Он случился так естественно, будто всегда был частью их истории, просто слишком долго откладывался. Драко коснулся её губ осторожно, почти спрашивая разрешения, и только когда она ответила, позволил себе приблизиться чуть сильнее.       В этом поцелуе не было желания догнать прошлое или наверстать потерянные годы. Было лишь спокойное, щемящее понимание того, что они наконец стоят там, где должны были оказаться давным-давно. Гермиона чувствовала тепло его дыхания, знакомый запах, лёгкую дрожь в собственных пальцах, и этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг перестал иметь значение.       Музыка продолжала звучать, но будто издалека. Большой зал больше не давил своим величием, не ослеплял светом. Свечи мерцали ровно, украшения отражали свет приглушённо, а огромная ёлка за их спинами казалась частью далёкого фона, а не центром праздника.       Всё вокруг постепенно теряло чёткость, не исчезая резко, а отступая, словно сон, который не хочет пугать пробуждением.       Но поцелуй оставался реальным до последнего вздоха. Тёплым. Настоящим. Тем, который не требовал обещаний и не нуждался в словах.       Тем, который она будет помнить, даже когда сон закончится.