Часть 3

      Гермиона резко проснулась, будто её выбросило на поверхность из глубокой воды, и первое, что она почувствовала, было не холодом комнаты и не тяжестью одеяла на ногах, а ударом собственного сердца, слишком громким и слишком быстрым, как если бы оно отчаянно пыталось доказать, что она жива.       Она села в постели, не сразу понимая, где находится, и несколько секунд просто смотрела в предрассветные сумерки, в размытые очертания своей спальни, которые медленно собирались в знакомые линии. Над кроватями соседок мягко мерцал бледный свет от догорающих свечей на тумбочке. Где-то совсем рядом поскрипывала древесина, когда замок оседал, словно вздыхал. Снаружи, за окнами, бушевала метель, настоящая, хогвартская, отчаянно завывающая в щели.       Своя кровать.       Своя спальня.       Своя пижама.       Рука машинально дотронулась до груди, будто ей нужно было убедиться, что рёбра на месте, что сердце действительно внутри и не собирается вырваться наружу. Оно колотилось с таким остервенением, что каждый удар отдавался в горле и в висках, и Гермиона на мгновение испугалась, что разбудит всех своим дыханием.       Она вдохнула глубже, стараясь успокоиться, но это оказалось почти невозможно, потому что губы всё ещё горели.       Не фигурально, не «как в стихах», а так, будто к ним действительно только что прикасались. Гермиона провела по ним пальцами и вздрогнула от простого ощущения кожи, от того, насколько этот жар был настоящим, телесным, неумолимым. Память о поцелуе оставалась не в голове, а в нервных окончаниях. В том, как её дыхание сбивалось. В том, как тёплое касание словно отпечаталось в ней.       И запах.       Она замерла, не двигаясь, потому что в воздухе, как тонкая дымка, ещё держался аромат. Чуть резкий, чистый, с холодной нотой, которую она знала слишком хорошо, даже если пыталась убедить себя, что это невозможно. Парфюм, который всегда окружал его, когда он проходил слишком близко, когда он оказывался в одном коридоре, в одной комнате, в одном мгновении с ней. Запах, который на удивление не ассоциировался с угрозой, хотя должен был.       Гермиона закрыла глаза и на секунду позволила себе просто слушать тишину, надеясь, что мозг сейчас сделает то, что обязан, и скажет ей честно: это сон, обычный, нелепый, вызванный усталостью, воспоминаниями и глупой предрождественской тоской.       Но всё внутри сопротивлялось этому объяснению.       Сон не бывает таким.       Сон не оставляет после себя кожи, которая помнит прикосновение.       Сон не оставляет после себя запах, который не исчезает с первым вдохом.       Она зажмурила глаза, словно испугалась собственных мыслей, а затем открыв уставилась в потолок, где в темноте едва угадывались старые балки. В голове шумело. Мысли, ещё секунду назад ясные и последовательные, теперь толкались друг о друга, как студенты в коридоре между уроками.       Это был сон или кошмар?       Она попыталась вспомнить всё по порядку, как делает всегда, когда нужно разобраться в случившемся. Факты, детали, цепочка событий. Она всегда верила в структуру. В логику. В объяснение. Даже магию можно было разобрать, если знать достаточно.       Она вспомнила, как Джинни трясла её за плечо, как шептала раздражённо и весело, как тащила её, и как странно было то, что лица студентов перед залом расплывались, будто кто-то нарочно оставил в её сне лишь фон. Она вспомнила захлопнувшуюся дверь. Паническую попытку открыть её. Чувство, когда ладонь ударяет по дереву, и дерево не отвечает ничем, кроме глухой тишины. Она вспомнила музыку. Не ту, которую играли когда-то на балу. Другую. Любимую с детства. И тогда внутри неё что-то щёлкнуло, потому что это было слишком… персонально.        А потом он был там.       Его руки. Его голос у её уха. Его слова, которые она так отчаянно хотела услышать когда-то, хотя и не признавалась себе в этом. Его признание, которое было похоже на правду настолько, что от него становилось больно. Даже во сне она почувствовала этот удар под рёбрами, когда он говорил о девяносто первом, о поезде, о том, как всё началось. Слова звучали не как фантазия, а как объяснение, которое наконец пришло слишком поздно.       Гермиона сглотнула, ощущая, как снова подступают слёзы, хотя она уже проснулась.       Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, как будто можно было спрятаться от собственной памяти. Подушка пахла чистым бельём, чуть-чуть дымом камина и чем-то домашним. Никакого парфюма. Никакого зала. Никаких свечей. Никакой сказки.       Реальность была здесь, и от этого стало тошно.       Она понимала, что сама всё это начала. Никто не заставлял её вечером думать о прошлом. Никто не заставлял её вытаскивать из себя эту историю по ниточке, словно она нарочно решила распороть шов, который с таким трудом зашивала. Она сама открыла шкатулку, куда прятала запретное. Прятала не потому, что оно было слабостью, а потому, что оно было слишком сильным и слишком опасным. И теперь, открыв её, она удивлялась, что всё высыпалось наружу.       Ей вдруг стало страшно от другой мысли, гораздо более холодной.       Она дошла только до воспоминаний пятого курса.       А она даже не коснулась того, что будет потом. Того, что станет настоящим кошмаром, не замаскированным под праздник. Того, где Малфой станет не просто язвительным мальчишкой, а частью войны. Того, где появится Метка, задачи, тьма в глазах, страх в жестах, и тот постоянный гул угрозы, который поселится в замке. Того, где сама она станет другой. Где любое чувство будет ранить сильнее, потому что вокруг будет слишком много смерти.       Если этот сон решил вытянуть её в прошлое, но выбрал самую красивую декорацию, то что было бы, если бы он выбрал другую?       Что было бы, если бы ей приснился не бал, а больничное крыло после Астрономической башни?       Если бы ей приснились крики, пепел, пожары?       Если бы ей приснилась земля, пропитанная кровью, и его лицо, чужое, осунувшееся, почти взрослое?       Гермиона сжала пальцы в ткань одеяла так сильно, что ногти больно впились в ладонь, и эта боль неожиданно помогла. Она напомнила, что она здесь. Сейчас. Жива. Цела. И что всё происходившее, каким бы реальным ни казалось, закончилось вместе с последним ударом курантов во сне.       Но легче не стало.       Потому что сон оставил ей не только жар на губах, но и ощущение, что в ней подняли пласт чего-то давно похороненного. И теперь оно лежало на поверхности, обнажённое, беззащитное, не прикрытое ни разумом, ни привычной гордостью.       Она медленно села, подтянув колени к груди, и обхватила их руками, как будто пыталась удержать себя целиком, чтобы не рассыпаться.       В голове всплыло то, что она сказала во сне. То, что он сказал.       Она не могла отделаться от одной мысли, от которой становилось ещё хуже.       А если это был не просто сон?       Если это была магия? Рождественская, древняя, хогвартская, такая, что любит играть с людьми, когда они слишком упрямо прячут правду и чувства?       И тут же другая, более рациональная часть её сознания раздражённо шепнула, что она взрослая ведьма, что она знает, как работает память, стресс и эмоции, что сон мог быть вызван разговором с Джинни, теплом камина и тем фактом, что сегодня Рождество, а она весь день смотрела на чужие подарки и чужую любовь.       И всё же эта рациональная часть не могла объяснить жар на губах.       Гермиона снова коснулась их кончиками пальцев и задержала дыхание, словно боялась подтвердить собственные ощущения.       И именно в этот момент тишину разорвал звук.       Глухой, влажный, слишком резкий для тихого предрассветного состояния. Где-то совсем рядом. Гермиона вздрогнула и прислушалась, сначала не понимая, что именно слышит, а затем резко выпрямилась, когда звук повторился.       Кого-то рвало.       Она быстро оглядела комнату. В полумраке ровно дышали девочки, кто-то ворочался во сне, но ни одна кровать не была пустой. Кроме одной.       Кровать Джинни.       Сердце снова неприятно дёрнулось. Гермиона тут же спустила ноги на пол и, не надевая тапочек, почти бегом направилась в ванную.       Дверь была приоткрыта.       Она толкнула её и замерла на пороге.       Джинни стояла на коленях, склонившись над унитазом, одной рукой упираясь в край, а другой беспомощно цепляясь за холодный мрамор. Рыжие волосы рассыпались по спине, мешая, падая вперёд, и вся она выглядела слишком маленькой, слишком уязвимой.       А вокруг… вокруг было почти абсурдно красиво.       Ванная была украшена так же, как и весь замок. Еловые ветви обвивали зеркала, зачарованные свечи парили под потолком, отбрасывая тёплый золотистый свет, а на полках поблёскивали стеклянные шары и серебряные ленточки. Где-то тихо, почти неслышно, играла рождественская мелодия.       Сюрреализм ситуации ударил Гермиону с такой силой, что она на мгновение потерялась.       — Джинни, — выдохнула она и тут же подбежала к ней.       Гриффиндорка опустилась рядом, осторожно собрала волосы подруги в хвост и придержала их, как делала это уже не раз в жизни, чувствуя, как в груди разрастается тревога.       — Что с тобой? Что случилось? Тебе плохо?       Джинни тяжело выдохнула, сглотнула и на несколько секунд просто уткнулась лбом в холодный край унитаза, будто набираясь сил.       — Всё нормально, — хрипло сказала она наконец. — Правда.       Гермиона ей не поверила ни на секунду.       — Это не нормально, — мягко возразила она. — Ты бледная, тебя трясёт. Ты что-то съела не то? Или…       Она осеклась, не желая продолжать мысль вслух.       Джинни подняла голову, вытерла рот тыльной стороной ладони и попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой.       — Слишком много магии, — сказала она небрежно. — Иногда бывает. Я просто… перестаралась.       — С магией? — Гермиона нахмурилась ещё сильнее. — Джинни, ты же знаешь, что это опасно. Зачем тебе вообще было так...ты же спать легла вместе со мной!       Она замолчала, потому что Джинни посмотрела на неё внимательно. Не насмешливо. Не легкомысленно. А так, будто что-то проверяла.       — А тебе было плохо? — вдруг спросила она. — До того, как ты уснула.       Гермиона растерялась.       — Что?       — Плохо, — повторила Джинни тише. — Тяжело. Как будто ты снова где-то застряла. В прошлом.       Гермиона медленно отвела взгляд.       — Я… думала, — призналась она наконец. — О многом.       Джинни кивнула, словно именно это и ожидала услышать.       — Тогда всё не зря, — сказала она просто.       — Что не зря? — Гермиона снова посмотрела на неё.       Джинни на мгновение прикрыла глаза, глубоко вдохнула и оперлась спиной о стену, позволяя Гермионе всё ещё держать её волосы.       — Иногда, — начала она осторожно, — людям нужно… напоминание. Не объяснение, не совет, не логика. А ощущение. Чтобы что-то внутри наконец сдвинулось.       Гермиона почувствовала, как у неё сжимается горло.       — Джинни…       — Не перебивай, — мягко, но твёрдо сказала та. — Я не знаю, что тебе снилось. И, честно, не уверена, что хочу знать все детали. Но по твоему лицу…       Она открыла глаза и посмотрела прямо на Гермиону.       — Ты выглядишь такой живой. По-настоящему. Даже огонек вижу в глазах.       Гермиона не ответила. Она просто сидела рядом, держала её волосы и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно встаёт на место.       Ванная всё так же сияла огоньками, рождественскими украшениями и теплом, будто сама магия замка решила, что даже такие моменты заслуживают света.       — Ты сумасшедшая, — тихо сказала Гермиона спустя время.       Джинни слабо улыбнулась.       — Возможно, — согласилась она. — Зато упрямая. И если уж я трачу кучу магии, то только на то, что того стоит.       Она закрыла глаза и устало добавила:       — А теперь, если ты не против, давай просто посидим минутку. Мне нужно, чтобы мир перестал вращаться.

***

      Драко проснулся не от резкого рывка, а от ощущения пустоты.       Не той, что пугает, а странной, вязкой, будто кто-то аккуратно, но без остатка вычерпал из него всё до последней капли, оставив тело тяжёлым, а мысли медленными.       Он лежал, глядя в каменный потолок подземелий, и несколько секунд просто пытался вспомнить, как дышать без усилия.       Подземелья были привычно холодными, но камин ещё тлел, отбрасывая тусклый, неровный свет. И в этом свете он заметил движение.       В кресле у камина сидел Забини.       Сидел плохо.       Он был наклонён вперёд, локти упирались в колени, плечи напряжены, а из носа у него текла кровь, тёмная, густая, капая прямо на каменный пол.       — Мерлин, — выдохнул Драко и мгновенно сел.       Головокружение накрыло волной, но он подавил его, вскочил на ноги и оказался рядом быстрее, чем успел подумать. Схватил с тумбочки какую-то тряпку, сунул Блейзу в руки и заговорил со злыми нотками в голосе, потому что страх всегда прорывался у него именно так.       — Зажми переносицу. Не закидывай голову, главное. Наклонись вперёд. Дыши ртом и не вздумай шутить, пока кровь не остановится.       Блейз фыркнул, что, впрочем, было ошибкой, потому что крови стало только больше.       — Ну вот, — пробормотал он гнусаво, — проснулся и сразу начал командовать. Значит, всё в порядке.       — Что случилось? — Драко опустился на корточки рядом, пристально вглядываясь в его лицо.       — Да Салазар его знает, что случилось, — буркнул Забини. — Похоже, у этого заклинания есть побочный эффект. И довольно мерзкий.       Он осторожно прижал тряпку сильнее.       — Вытягивает магический резерв подчистую. Просто берёт и высасывает всё, что есть.       Драко стиснул зубы.       Он чувствовал это и в себе. Пустоту. Лёгкое подташнивание. Магию, которая не отзывалась привычным гулом под кожей, а молчала, как обиженная.       — Надеюсь, это временно, — добавил Блейз после паузы, уже тише. — Потому что если нет, нам с тобой придётся переквалифицироваться в сквибов с очень сомнительным чувством юмора.       — Перестань, — резко сказал Драко. — Ты справился. Значит, резерв восстановится. Ты как?       — Жив, — пожал плечами Забини. — Значит, сойдёт.       Он поднял на Драко взгляд, в котором усталость уже начала уступать место любопытству.       — Ну? — протянул он. — Не тяни. Как прошло?       Драко откинулся назад и сел прямо на пол, опираясь спиной о кресло. В теле всё ещё чувствовалась слабость, но внутри, под этим слоем истощения, разливалось что-то тёплое, непривычное.       — Всё получилось, — сказал он не сразу. — Ровно так, как мы рассчитывали.       Блейз вскинул брови.       — То есть?       — То есть Джинни сделала своё дело идеально. Сон был… цельным. Не рваным. Не иллюзией ради иллюзии. Она поверила в него.       Он усмехнулся, почти неверя сам себе.       — И я тоже.       — Значит, разговор был, — заключил Забини. — Настоящий.       Драко кивнул.       — Она всё вспомнила. Всё сказала. И… — он на секунду запнулся, словно проверяя, можно ли произнести это вслух. — Оказалось, что она чувствовала то же самое. Всё это время. Даже тогда, когда я делал всё, чтобы она меня ненавидела.       — О, — протянул Блейз. — Вот это поворот.       — Не начинай, — предупредил Драко, но без злости.       Он провёл рукой по лицу, устало, но с каким-то новым выражением, которого раньше у него не было.       — Я был чудовищно неправ. Во многом. Я это знаю. И, Мерлин, если бы ты видел её… — он замолчал, подбирая слова. — Если бы ты знал, как страшно было понять, сколько времени мы просто потеряли.       Блейз смотрел на него внимательно, почти серьёзно, и это было редкостью.       — Зато теперь ты знаешь, — сказал он. — И она знает.       Он помолчал, а потом усмехнулся, возвращаясь к себе прежнему.       — Получается, мы с Джинни официально выступили в роли Санты. Исполнители рождественских желаний, не меньше.       Драко тихо рассмеялся.       — Нет, — сказал он, качая головой. — Вы сделали больше.       Он поднял взгляд, и в нём не было ни высокомерия, ни маски, ни привычной холодности.       — Вы стали для нас самой настоящей рождественской магией.       Блейз закатил глаза.       — Всё, Малфой, хватит. — Он ткнул платком себе в нос. — Я и так истекаю кровью, а ты сейчас заставишь меня поверить в добро и свет.       Драко усмехнулся, но улыбка не исчезла.

***

      Драко шёл по подземельям медленно, не потому что спешить было некуда, а потому что тело всё ещё ощущало последствия ночи. Магия возвращалась постепенно, не привычной волной под кожей, а осторожными, редкими импульсами, словно резерв сам решал, когда и сколько ему позволено отдать.       Каменные коридоры Слизерина были почти пусты. Утро только начиналось, и замок ещё дремал, укутанный рождественской тишиной. Где-то далеко раздавались шаги, глухие и ленивые, но здесь, под землёй, всё казалось замершим.       Он знал, что именно это ощущение и было частью той магии.       Не зря Джинни накануне сказала, что потребуется абсолютная тишина.       Заклинание, к которому они прибегли, не было школьным. Не было даже просто редким. Оно относилось к тем разделам магии, о которых не писали в учебниках и не упоминали на лекциях. Драко нашёл его в библиотеке Мэнора, в одной из книг, которые отец хранил не ради знаний, а ради силы. Переплёт был тёмным, страницы хрупкими, а текст местами написан таким древним языком, что даже ему пришлось переводить его почти по слогам.       Магия сновидений.       Не иллюзия. Не легилименция. И не пророчество.       Это было нечто тоньше и опаснее.       Суть заклинания заключалась в том, что маги могли сплести сон для другого человека, вплетая в него не выдумку, а память. То, что уже существовало. То, что оставило след. Сновидение не навязывалось силой, оно раскрывалось, как дверь, в которую человек сам хотел войти.       Контролировать такое пространство могли только те, кто находился с целью в резонансе. Именно поэтому заклинание всегда требовало двух магов. Один создавал основу. Второй удерживал ткань сна, не позволяя ей рассыпаться.       В их случае всё упростило то, что все четверо когда-то были на Святочном балу.       Они помнили зал.       Это стало якорем. Декорацией, в которой сон чувствовал себя устойчиво.       А дальше магия отступила.       Всё, что происходило между ним и Гермионой, не было навязано, не было выстроено кем-то извне. Ни Джинни, ни Блейз не могли вложить в сон слова, которых они сами не знали. Они не могли управлять признаниями, прикосновениями, решениями.       Сон лишь открыл пространство.       Всё остальное сделали они сами.       И именно поэтому откат был таким жестоким. Магия не прощала, когда через неё пропускали слишком много правды.       Драко вышел из подземелий и начал подниматься по лестнице, когда вдруг почувствовал это раньше, чем увидел.       Она шла ему навстречу.       Гермиона.       Он узнал её мгновенно, даже не всматриваясь. В том, как она держалась. В том, как шаги замедлились за несколько футов до него, будто тело отреагировало раньше разума.       Она остановилась как вкопанная.       И он тоже.       Коридор между ними вдруг стал слишком длинным и слишком узким одновременно. Свет из высоких окон падал на неё сбоку, подчёркивая бледность лица и напряжение в плечах. Её глаза были широко раскрыты, и в них он увидел всё сразу.       Страх.       Сомнение.       Надежду, от которой было больно.       Она смотрела на него так, словно не была уверена, существует ли он на самом деле. Словно одно неверное движение могло разрушить всё, что произошло ночью, превратив это в обычный, жестокий кошмар.       Драко почувствовал, как в груди что-то сжалось.       Он понял, что сейчас не может быть ни масок, ни привычной холодности. Только правда. Или ничего.       Он сделал шаг вперёд.       И только тогда заметил, что прямо над аркой коридора, под которой они остановились, висит венок омелы. Он был сплетён густо, с живыми, тёмно-зелёными листьями, перевитыми серебряной нитью и крошечными огоньками, которые едва заметно мерцали, словно дыхание. Венок выглядел слишком… своевременным. Слишком уместным. Слишком осознанным для простой декорации.       Драко не стал раздумывать.       Он резко сократил расстояние между ними, схватил Гермиону за руку и почти бегом втянул под арку. Она ахнула от неожиданности, не успев даже возмутиться, как пространство вокруг них мягко сомкнулось.       Воздух дрогнул.       Над их головами разлилось серебристое сияние, и вокруг них возник купол. Прозрачный, тёплый, плотный, словно сделанный из света и тонких нитей серебра. Звуки коридора приглушились, шаги студентов стали далёкими, будто мир отступил на пару шагов, оставив их одних.       Гермиона замерла.       — Малфой… — выдохнула она, оглядываясь. — Ты… ты вообще понимаешь, что делаешь?       Он смотрел только на неё.       — Как тебе наш сон? — спросил он негромко.       Она вскинула на него взгляд, и в её глазах мелькнуло слишком много всего сразу, чтобы это можно было скрыть.       — Я уже поняла, что это твоих рук дело, — сказала она. — И Джинни.       Её голос стал твёрже.       — Но я не понимаю другого. Зачем нужно было идти на такие жертвы? Зачем было доводить мою подругу до магического истощения?       Драко медленно выдохнул, словно сбрасывая с себя что-то тяжёлое.       — Потому что в реальности мне не хватило смелости, — сказал он честно. — Потому что я слишком долго прятался за язвительностью, за ролью, за фамилией.       Он посмотрел ей прямо в глаза.       — Я оказался трусом, Гермиона. И сбежал туда, где не нужно было притворяться.       Она молчала, сжимая его пальцы.       — И что теперь? — спросила она тихо.       — А теперь, — ответил Драко, — я хочу, чтобы ты сделала выбор.       Он чуть склонился к ней, не касаясь, оставляя пространство, но не отступая.       — Либо ты целуешь меня сама, и это будет означать, что всё, что сделали наши друзья, было не зря. Что сон стал правдой. Либо мы остаёмся здесь, под этим куполом, пока нас не освободят.       Гермиона резко вдохнула.       — Если я поцелую тебя, купол рухнет, — сказала она. — Все нас увидят.       — Я знаю.       Он улыбнулся. Спокойно. Без тени прежнего вызова.       — Знаешь, — добавил он, — ещё на Рождество на четвёртом курсе я мечтал сделать именно это. Поцеловать тебя так, чтобы весь Хогвартс видел. Чтобы больше никогда не приходилось делать вид, что ты для меня ничего не значишь. Чтобы все знали, что ты моя.       Она открыла рот, собираясь ответить.       Он не дал ей времени.       Драко шагнул вперёд и поцеловал её сам.       Не дерзко и не поспешно. Уверенно. Так, как целуют, когда решение уже принято и отступать больше некуда. В этом поцелуе не было тайны. Не было игры. Только правда и облегчение.       Купол вспыхнул ярким светом и рассыпался, словно сделанный из тонкого стекла.       Коридор наполнился звуком. Шаги. Восклицания. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то замер, не веря своим глазам. Студенты, идущие на рождественский завтрак, остановились, будто наткнулись на живую иллюстрацию к невозможному.       Слизерин и Гриффиндор.       Драко Малфой и Гермиона Грейнджер.       Под омелой.       Целующиеся.       Для кого-то это выглядело как безумие. Для кого-то как скандал. Для кого-то как ещё одна странность Хогвартса в праздник.       Но никто из них не знал главного.       Они не знали, что всё решилось ещё ночью, пока Хогвартс спал. Древняя магия коснулась любящих сердец и двое, наконец, перестали врать себе и друг другу.