Часть 1

Все знают историю любви Джейка Салли и Нейтири. Но Джейк был не единственным аватаром, полюбившим на’ви. Диана Миллер была одним из важнейших биологов всего научного центра. Её отправили на Пандору за пять лет до прибытия Салли. Вместе с Грейс Огустин они творили настоящие чудеса: открывали новые виды растений, изучали экосистему планеты, познавали науку, которой не видали на Земле. Диана искренне любила находиться в состоянии аватара — часами блуждать по лесу, касаться листвы, вдыхать живой воздух Пандоры, чувствовать под ногами мягкую землю. В те моменты она забывала, кем была рождена. Вскоре ей пришлось покинуть главный научный центр. Диану отправили изучать другой конец леса — тот, где ещё не ступала нога человека. Там перед ней открылись новые просторы для изучения природы, дикой и нетронутой. Но, не зная леса, она потерялась. Диана пыталась найти дорогу назад, блуждала кругами, возвращалась к тем же местам снова и снова, но это не приносило пользы. Она не замечала, что всё это время была не одна. За ней наблюдал на’ви. Он видел её растерянность и даже находил в этом что-то забавное. Он не спешил помогать, потому что сразу понял — она не такая, как все. Слишком человеческая. Он никогда прежде не встречал аватаров, но слышал о них от на’ви из других племён — истории были разными, и ни одна не внушала доверия. И всё же это не остановило его. Он спас её, вывел из чащи и привёл в своё племя. А потом… влюбился. Звучит красиво, верно? Как сказка. Но всё не могло быть так просто. Его звали Тсей’лин. Он был старшим сыном вождя племени Ли’онкая. Их союз не одобрил никто, но им позволили остаться. Младший брат Тсей’лина, Хра’вак, не раз пытался прогнать Диану, утверждая, что человеческая женщина принесёт лишь беду. Но справедливая тсахик Тсай’мэя уверяла, что Эйва не допустит зла, если сердца чисты. Тсей’лин обучал Диану обычаям своего народа. Они часто гуляли по лесу, делились историями, радовались обществу друг друга. Со временем Эйва благословила их союз. Именно на Пандоре Диана познала любовь — без лжи, без корысти, без условий. Настоящее чудо свершилось, когда она узнала, что беременна. Диана была счастлива, но не стала сообщать об этом начальству. Люди бы не обрадовались — она слишком хорошо это понимала. Её тревожили мысли о том, что стало бы с ней и с ребёнком, узнай люди правду. Племя не поздравило её. Народ Ли’онкая бросал на неё косые взгляды, перешёптывался за спиной. Никто не знал, каким родится ребёнок. Многие шептали, что это будет монстр. По ночам, просыпаясь в своём научном трейлере, Диану охватывало чувство пустоты. Именно там она особенно остро осознавала, что всё ещё человек — человек, у которого ничего нет. На её почту приходили сообщения от Грейс. Та подробно рассказывала о своих взлётах и падениях, о трудностях и надеждах. Переломным моментом стало письмо о неком Джейке Салли. Грейс не уставала писать о его успехах и достижениях… пока однажды не исчезла. Начальство тоже перестало отвечать. Все будто забыли о Диане — и это, как ни странно, играло ей на руку. Роды прошли успешно. Тсахик поздравила Диану с рождением девочки. Тсей’лин был безмерно счастлив и не переставал благодарить Эйву ни днём, ни ночью. Диана назвала девочку Мейлин. Ребёнок был тихим, внимательным, взглядом выражал живой интерес ко всему, что видел вокруг. Была лишь одна особенность, которую Хра’вак твёрдо назвал проклятием: у девочки на одной руке было четыре пальца, а на другой — пять. И вскоре пришла беда, которую многие ждали. На территорию Ли’онкая прибыли на’ви другого племени. Они громко заявили о намерениях небесных людей и призвали вступить в войну. Все воины племени поспешили защищать лес. Диана не осталась в стороне — она и её муж отправились вместе с остальными на территорию Оматикайа, оставив дочь под защитой тсахик. Диане лишь единожды удалось увидеть Джейка Салли. Он был настоящим лидером, сумевшим объединить лесные кланы ради общей цели. Именно от него она узнала, что Грейс навеки воссоединилась с Эйвой. Диану и её мужа Тсей’лина убили небесные люди. С тех пор в племени Ли’онкая о них не принято говорить. Великий вождь и его воины не смогли противостоять человеческим технологиям — они не знали, что такое пули и как именно они убивают. Это и стало причиной их быстрой и жестокой гибели. Народ начал обвинять союз человека и на’ви во всех смертях, павших на войне. Когда Хра’вак стал новым вождём, жизнь Мейлин превратилась в ад. Он целенаправленно настраивал племя против невинного ребёнка. Но тсахик взяла Мейлин под своё широкое крыло. Только она знала, что сердце у девочки большое и доброе — и что Эйва ещё не сказала своего последнего слова. Мейлин рано поняла, что в племени Ли’онкая она — лишняя. Это не говорили вслух, но она чувствовала это кожей: в том, как взрослые отводили взгляды, как дети переставали смеяться, когда она подходила ближе, как её имя произносили шёпотом, словно боялись, что Эйва услышит. Хра’вак стал вождём вскоре после войны. Его голос был громким, уверенным — и холодным. Он редко смотрел на Мейлин прямо, но когда смотрел, в его глазах не было ни жалости, ни родства. — Смотри под ноги, — бросал он, проходя мимо. — Ты и так уже слишком заметная. Иногда он приказывал ей выполнять тяжёлую работу, непосильную для ребёнка: таскать воду, убирать после охоты, стоять в стороне и ждать, пока все закончат есть. Он делал это не ради пользы — а чтобы напомнить ей о её месте. — Ты должна быть благодарна, что тебе вообще позволили жить, — говорил он однажды, когда Мейлин не удержала тяжёлый сосуд и тот разбился о землю. Никто не вступился. Народ Ли’онкая не поднимал на неё руку, но их молчание было больнее. Её не звали играть. Её обходили стороной. Когда Мейлин проходила мимо, разговоры обрывались, а взгляды становились тяжёлыми, словно камни. Иногда дети повторяли слова взрослых. — У неё рука неправильная, — шептал кто-то. — Она не настоящая, — говорил другой. Мейлин старалась не плакать. Бабушка говорила: слёзы — это тоже молитва, но не всегда её нужно произносить вслух. Тсахик всегда находила её. Когда Мейлин пряталась за корнями древних деревьев или сидела у воды, обнимая колени, тсахик тихо подходила и садилась рядом. Она никогда не спрашивала сразу. Сначала просто была рядом — и этого хватало. — Ты сегодня долго молчала, — говорила она мягко. Мейлин пожимала плечами. Тсахик брала её руки в свои — большие, тёплые, пахнущие травами. Она никогда не делала различий между пальцами. Для неё руки Мейлин были просто руками. — Сердце Эйвы не считает, — говорила она. — Оно чувствует. По вечерам Мейлин часто спала в жилище тсахик. Там было тихо и безопасно. Травы сушились под потолком, огонь потрескивал, а мир становился меньше — ровно таким, каким он должен быть для ребёнка. — Ты не проклята, — говорила тсахик, укрывая её. — Ты просто другая. А «другая» — не значит плохая. Иногда Хра’вак приходил и туда. Он останавливался у входа, смотрел на них с раздражением. — Ты защищаешь ошибку, — говорил он. Тсахик поднималась медленно, но уверенно. — Я защищаю дитя Эйвы, — отвечала она. — И пока я жива, ты не тронешь её. Хра’вак уходил, но его тень оставалась. Годы шли. Мейлин росла тихой, внимательной, незаметной. Она училась не занимать много места, не смотреть долго в глаза, не задавать вопросов. Но рядом с тсахик она снова становилась ребёнком — позволяла себе улыбаться, задавать глупые вопросы, слушать истории о мире, в котором есть место для всех. Бабушка часто рассказывала ей о родителях, какими сильными они были пока война не забрала их жизни. И именно тогда Мейлин поняла: любовь не всегда громкая. Иногда она просто остаётся рядом, когда весь мир отворачивается. Болезнь пришла в племя Ли’онкая незаметно. Сначала это был кашель — тихий, будто лес простудился. Потом жар, слабость, ломота в теле. Травы, что раньше помогали, больше не действовали. Люди падали один за другим, и страх поселился в жилищах вместе с дымом костров. Мейлин видела, как взрослые начинали бояться друг друга. Как шёпот сменялся криком. Как Эйву перестали просить — её начали обвинять. Хра’вак первым указал пальцем. — Это она, — говорил он, глядя на Мейлин. — Дитя человека. Проклятие, которое мы впустили. Народ молчал. А потом кто-то кивнул. Мейлин перестали подпускать к воде. Её отталкивали, когда она проходила мимо. Детям запрещали находиться рядом с ней. Она снова стала невидимой — но теперь ещё и опасной. Тсахик слегла на третий день. Мейлин почувствовала это раньше, чем узнала. В воздухе исчез привычный запах трав, а в жилище стало слишком тихо. Тсахик лежала у очага, её дыхание было неровным, но взгляд оставался ясным. — Ты пришла, — сказала она, когда Мейлин опустилась рядом. — Бабушка… Я принесу воды, — поспешно ответила Мейлин. — Я найду травы, я… — Нет, — мягко остановила её тсахик. — Сядь. Мейлин взяла её руку. Она была горячей и слишком лёгкой. — Это не твоя вина, — сказала тсахик, словно отвечая на невысказанные слова. — И никогда не была твоей. Слёзы текли сами. Мейлин пыталась их сдержать, но тсахик осторожно провела пальцами по её щеке. — Слушай меня, дитя, — тихо сказала она. — Ты должна бежать. Мейлин резко подняла голову. — Я не могу. Я не знаю куда. — Знаешь, — ответила тсахик. — Ты пойдёшь к Оматикайа. Имя племени прозвучало, как эхо далёкого леса. — Там живёт Джейк Салли, — продолжила она. — Он знал твою мать. Он слышит Эйву не ушами, а сердцем. Он поможет тебе. — А ты? — прошептала Мейлин. Тсахик улыбнулась — устало, но светло. — Моя дорога уже рядом с Эйвой. Она сжала руку Мейлин в последний раз. — Не верь тем, кто скажет, что Эйва отвернулась. Она просто говорит тише. А ты умеешь слышать тишину. Ночью тсахик ушла. Наутро Хра’вак собрал народ. Он стоял прямо, его голос был громким и уверенным. — Эйва нас покинула, — сказал он. — Мы верили ей слишком долго. Болезнь — знак. А причина среди нас. Его взгляд остановился на Мейлин. — С этого дня мы не будем больше слушать ложь. И не позволим проклятию решать нашу судьбу. Никто не возразил. Мейлин стояла в стороне, сжимая в руках маленький мешочек с вещами родителей. В ушах всё ещё звучал голос тсахик. Ты должна бежать. И впервые за долгое время страх отступил. Осталась только дорога. Мейлин знала: этой ночью она либо уйдёт, либо не проснётся. Весь день она наблюдала. Сидела тихо, будто тень, будто часть корней под ногами. Она считала шаги, запоминала, где стража задерживается дольше, где лес темнее, где ночь становится гуще. В голове снова и снова прокручивала один и тот же путь — не уверенно, но отчаянно цепляясь за него. Она собрала немногое. Вещи родителей, аккуратно завернутые в ткань. Маленький мешочек с травами, которые когда-то дала тсахик. Больше ничего. Нож ей был запрещён. Икрана у неё не было никогда. Хра’вак запретил не только это, но и участие на праздниках, обрядах, даже прощаниях ушедших к Эйве. Когда солнце начало клониться к закату, Мейлин услышала голоса. Она остановилась за стеной жилища, затаив дыхание. — Она не должна дожить до рассвета, — сказал Хро’вак. Его голос был ровным. Спокойным. Таким, каким говорят о вещах, уже решённых. — Народ боится, — ответил кто-то. — Но если мы… — Страх — это полезно, — перебил Хро’вак. — Эйва больше не защищает нас. А она — напоминание о лжи. Мейлин прижалась к стене, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Сегодня ночью, — добавил он. — Тихо. Без шума. Она не стала слушать дальше. Ночь опустилась быстро. Лес наполнился звуками — слишком громкими, слишком живыми. Мейлин выскользнула из тени, стараясь ступать мягко, как учила тсахик. Сердце билось так сильно, что казалось, его услышат. Она бежала. Сначала осторожно. Потом быстрее. Потом — не разбирая дороги. — Там! — раздался крик позади. Мейлин рванулась вперёд. Стрела вонзилась в землю у её ног. Другая рассекла воздух рядом с плечом, задев кожу — горячо, больно. Она вскрикнула и споткнулась, упав на влажную землю. Листья облепили лицо, дыхание сбилось. — Не дайте ей уйти! — голос Хро’вака был уже близко. Мейлин поднялась и снова побежала. Лес не знал её. Корни цеплялись за ноги, острые кусты резали кожу, оставляя жгучие полосы. Ветви били по лицу, по рукам. Она падала, поднималась, снова падала. Слёзы смешивались с потом и грязью. Стрела снова ударила рядом. Слишком близко. Она вырвалась на берег реки неожиданно — тёмная вода шумела, быстрая и холодная. Сердце сжалось. Назад пути не было. Мейлин услышала дыхание за спиной. Шаги. Тени. — Стой! — крикнул Хро’вак. Она не остановилась. Мейлин сделала шаг вперёд — и прыгнула. Холодная вода обожгла тело, выбив воздух из груди. Течение подхватило её сразу, закрутило, потянуло вниз. Она ударилась о камень, вода заполнила уши, глаза, рот. Мир стал шумом и болью. Но она не отпустила. Мейлин позволила реке нести себя. Она больше не боролась — просто держалась, пока силы не начали уходить. Голоса на берегу становились всё тише. Потом исчезли совсем. Река уносила её прочь. Когда течение вынесло её к более спокойной воде, Мейлин ухватилась за корень у берега и выбралась, дрожа и задыхаясь. Она лежала на земле, прижимая к груди мешочек с вещами родителей. Небо было усыпано звёздами. — Я иду, — прошептала она в тишину. — Я услышу тебя. И лес впервые не ответил страхом. Он просто дал ей дорогу. Мейлин очнулась на берегу реки, когда холод уже не казался таким острым. Вода оставила её, но забрала силы. Тело ныло, одежда прилипла к коже, а раны продолжали кровоточить, окрашивая ткань тёмными пятнами. Она долго лежала, глядя в листву над собой, пока не поняла — если останется здесь, река вернётся за ней снова. Она поднялась и пошла. Мейлин не знала, куда именно идёт. Лес был чужим, незнакомым, и каждая тропа могла оказаться ловушкой. Она брела наугад, ориентируясь по солнцу и течению ветра, останавливаясь лишь затем, чтобы напиться из ручья, съесть редкие плоды или уснуть, прижавшись к корням деревьев. Боль не уходила — острые порезы жгли, синяки темнели, кровь запекалась и снова проступала, но Мейлин не позволяла себе останавливаться. Каждый шаг был маленьким упрямством против прошлого. Ночи были другими. Когда лес погружался во тьму, он не становился страшнее — он становился красивее. Лианы начинали светиться мягким синим светом, словно дыхание самой Эйвы струилось между деревьев. Крошечные огни вспыхивали под её ногами, реагируя на прикосновение, и казалось, будто земля помнит каждый её шаг. Над головой медленно проплывали светящиеся семена, тихо касаясь воздуха, а вдалеке слышались глубокие, спокойные звуки ночных существ. В такие моменты Мейлин забывала о боли и просто смотрела, затаив дыхание, чувствуя, как тишина больше не давит — она обнимает. И однажды она заметила то, чего ждала, сама не зная об этом. Следы. Осторожно утоптанная земля, сломанные ветви, знакомый рисунок шагов на’ви. Тропы вели вперёд, сходились и расходились, но все они говорили об одном — здесь живёт племя. Мейлин остановилась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и тревожное одновременно. Она нашла путь. Путь к Оматикайа. Мейлин шла медленно. Каждый шаг давался с усилием, будто земля тянула её обратно. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, перед глазами всё чаще темнело. Она почти не видела лес вокруг — не замечала ни света листвы, ни движения ветра. Всё её внимание было сосредоточено на одном: сделать ещё один шаг. И ещё один. Высоко на дереве за ней наблюдали. Нетейам заметил её сразу — странную фигуру, появившуюся на границе территории. Она шла неправильно. Не как охотник, не как воин, не как гость. В её движениях не было уверенности, только упрямое стремление вперёд. Он следовал за ней с высоты, двигаясь тихо, почти не касаясь ветвей. Он не спешил показываться. Пять пальцев он увидел почти сразу. А ещё — кровь. Мейлин споткнулась. Попыталась удержаться, но силы окончательно покинули её. Она упала на колени, затем на бок, уткнувшись лбом в землю. Мир стал слишком тяжёлым. Нетейам больше не скрывался. Он спрыгнул с ветви мягко, почти бесшумно, и сразу оказался рядом. Осторожно перевернул её, чтобы она могла дышать. Его движения были быстрыми, но аккуратными — он видел раненых и знал, как держать руки. — Эй, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. — Ты слышишь меня? Мейлин с трудом открыла глаза. Лицо перед ней расплывалось, но голос был спокойным. Настоящим. — Не бойся, — добавил он, заметив, как она напряглась. — Ты на земле Оматикайа. Она попыталась сказать что-то, но голос сорвался. — Зачем ты пришла сюда? — спросил Нетейам уже мягче. Мейлин сглотнула. — Мне… — дыхание перехватило. — Мне сказали… идти сюда. Найти Джейка Салли. Он нахмурился. — Кто? — Тсахик… — прошептала она. — Она сказала, что здесь… мне помогут. Нетейам посмотрел на её раны, на истёртые руки, на мешочек, который она всё ещё сжимала, словно это было последнее, что связывало её с жизнью. — Ты не должна была идти одна, — сказал он. — Я не могла иначе, — ответила Мейлин едва слышно. Он на секунду замолчал, словно принимая решение. — Я отведу тебя к своему отцу, — наконец сказал Нетейам. — Ты в безопасности. Я обещаю. Она закрыла глаза, впервые за долгое время позволяя себе не держаться. Нетейам шёл рядом, удерживая Мейлин за талию, чтобы она не потеряла равновесие. Его рука была тёплой и надёжной, и это странно успокаивало. Она старалась идти сама, но иногда ноги подводили, и тогда он чуть крепче сжимал пальцы, не позволяя ей упасть. Сначала они шли молча. Нетейам чувствовал, как она дрожит — не от холода, а от усталости. Он украдкой смотрел на неё, отмечая про себя, что на вид она была примерно его возраста. Не ребёнок, но и не взрослая. В её лице не было резкости, только тихая сосредоточенность и что-то уставшее, слишком взрослое для её лет. Он понял, что почти ничего о ней не знает. — Как тебя зовут? — спросил он наконец, не повышая голоса. Мейлин вздрогнула, словно не ожидала вопроса. — Мейлин, — ответила она тихо. — Откуда ты пришла, Мейлин? Она опустила взгляд ещё ниже и смотрела теперь только себе под ноги, осторожно ступая по корням. Левую руку она прижала к боку, словно стараясь спрятать. Пять пальцев. — Из племени Ли’онкая, — сказала она после короткой паузы. Нетейам заметил её жест. Он видел её руку ещё тогда, на границе леса. Но сейчас сделал вид, что ничего не заметил, и ничего не сказал. Его больше беспокоили раны. Кровь уже подсохла, но ткань была тёмной, а царапины и порезы тянулись вдоль рук и ног. — Откуда у тебя раны? — спросил он. Мейлин на мгновение замедлила шаг. — Я… сбежала, — честно ответила она. — От своего племени. Он не стал задавать следующий вопрос. Ответ был слишком тяжёлым для слов. Мейлин кивнула сама себе, будто подтверждая собственные слова, и они снова пошли дальше — в тишине. Но эта тишина была уже другой. Не пустой и не пугающей. Она шла, опираясь на него. А он шёл рядом, не отпуская. Когда деревья расступились, Мейлин остановилась. Она не сразу поняла, что они уже пришли. Лес вдруг стал другим — светлым, живым, наполненным движением. Огромные деревья поднимались вверх, переплетаясь кронами, между ними тянулись мосты и платформы, мягко светились лианы. Воздух здесь был тёплым и спокойным, будто сам лес дышал ровно. В этом месте не было тревоги. Дом. Мейлин невольно задержала дыхание. После серых, мрачных жилищ Ли’онкая, где тени всегда казались длиннее света, это племя выглядело почти нереальным. Здесь смеялись дети, переговаривались взрослые, кто-то проходил мимо с корзинами плодов. Никто не смотрел на землю — все жили в ней. Нетейам заметил, как она замерла. — Мы пришли, — сказал он тихо. Он повёл её дальше, и чем глубже они заходили в племя, тем больше взглядов она чувствовала на себе. Люди останавливались, смотрели с интересом, с осторожностью… и с жалостью. Это пугало сильнее всего. Мейлин невольно сжалась, стараясь стать меньше, незаметнее, будто её могли прогнать одним взглядом. — Не бойся, — тихо сказал Нетейам, наклоняясь ближе. — Здесь не тронут. Она кивнула, но сердце всё равно билось слишком быстро. У центральной платформы их уже ждали. Джейк Салли стоял рядом со своей семьёй. Его фигура была спокойной и уверенной, как у того, кто привык принимать трудные решения. Рядом находилась Нейтири — внимательная, настороженная, но без враждебности. Чуть поодаль стояли Ло’ак и Кири, с любопытством разглядывая незнакомку. Нетейам сделал шаг вперёд. — Отец, — сказал он. — Я нашёл её на границе территории. Она была ранена и просила отвести её к тебе. Джейк перевёл взгляд на Мейлин. — Кто ты? — спросил он прямо, но без жёсткости. — Откуда пришла и зачем? Все смотрели на неё. Мейлин почувствовала, как горло сжимается. Она сжала руки, снова стараясь спрятать левую, и сделала небольшой шаг вперёд. — Меня зовут Мейлин те Тсей'лин ли Ли'онкайя, — сказала она тихо, но чётко. Ло’ак переглянулся с Кири. Нейтири слегка нахмурилась. — Я… сбежала, — продолжила Мейлин, набравшись смелости. — После войны вождём стал мой дядя. Он… — она на секунду замолчала, — он считал меня проклятием. Народ тоже. Меня сторонились. Мне запрещали всё. А потом… он хотел меня убить. В воздухе повисла тишина. — Почему? — спросил Джейк. Мейлин подняла взгляд впервые. — Потому что моя мама была человеком. Джейк замер. — Как её звали? — спросил он медленно. — Диана Миллер. Он не сразу ответил. Взгляд его стал далёким, будто он смотрел не на Мейлин, а сквозь годы. — Я помню её, — сказал он наконец. — Она была хорошим человеком. Мейлин почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. — Ты можешь остаться, — сказал Джейк твёрдо. — Здесь тебе не причинят вреда. Он посмотрел на Нетейама. — Мой старший сын будет обучать тебя обычаям Оматикайа. Нетейам коротко кивнул. Затем Джейк повернулся к Кири. — Отведи её к тсахик. Её нужно осмотреть и перевязать раны. Кири мягко улыбнулась Мейлин. — Пойдём, — сказала она. Мейлин оглянулась на Нетейама, словно боясь, что всё это исчезнет, стоит ей отвернуться. Он поймал её взгляд и чуть кивнул — спокойно, уверенно. И впервые за долгое время Мейлин поверила, что, возможно, она наконец дома. В жилище тсахик было тихо. Свет проникал сквозь листву, ложась мягкими полосами на стены. В воздухе витал знакомый запах трав — тёплый, успокаивающий, словно само дыхание Пандоры. Мо’ат сидела у низкого стола, перебирая листья и корни, когда Мейлин вошла вслед за Кири. — Оставь нас, — сказала Мо’ат спокойно. Кири кивнула и вышла, бросив на Мейлин ободряющий взгляд. — Подойди ближе, — сказала тсахик. Мейлин послушно села на циновку, стараясь не смотреть в глаза. Мо’ат внимательно осмотрела её раны — не спеша, без осуждения. Её прикосновения были уверенными, знающими, такими, какие бывают только у тех, кто не боится боли. — Ты прошла долгий путь, — сказала Мо’ат. — Да, — тихо ответила Мейлин. Мо’ат аккуратно очистила порезы, смазывая их настоем трав. Боль была терпимой — скорее напоминанием о том, что она жива. — Я знала твою бабушку, — сказала тсахик, не поднимая взгляда. Мейлин вздрогнула. — Тсай’мэю, — продолжила Мо’ат. — Она была сильной. Не громкой, но глубокой, как корни древних деревьев. Горло сжалось. — Она всегда защищала меня, — прошептала Мейлин. — Я знаю, — ответила Мо’ат. — И потому ты здесь. Она перевязала последнюю рану и наконец посмотрела на Мейлин прямо. — У тебя большое сердце, — сказала тсахик. — Но твоя чаша пуста. Ты долго жила, отдавая и защищаясь. Теперь тебе нужно наполнить её. Мейлин молчала, слушая. — Найди себя, — продолжила Мо’ат. — И перестань бояться. Страх — это не твоя суть. Ты здесь, потому что Эйва тебя видит. Мо’ат коснулась её лба. — Отдыхай. Когда Мейлин вышла, воздух показался свежим и лёгким. У входа её ждал Нетейам. — Ты в порядке? — спросил он. Мейлин кивнула. Он провёл её к небольшому жилищу, укрытому листвой и мягким светом ночных растений. — Здесь ты можешь жить, — сказал он. — И спать. Она огляделась. Простое, тёплое место. Её место. — Меня зовут Нетейам. Если что-то будет нужно, обращайся ко мне или к моей семье. — Спасибо, Нетейам. — сказала она тихо, пробуя его имя на слух. Нетейам кивнул и, не говоря больше ни слова, ушёл, оставив её одну. Мейлин опустилась на циновку. Слёзы пришли сами — тихие, тёплые, не от боли, а от облегчения. Она прижала к груди мешочек с вещами родителей и закрыла глаза. Впервые за долгое время страх отступил. И Мейлин уснула.