Часть 15

Дорогие мои я сделала маленькое видео к этому фф поэтому добро пожаловать переходите по ссылке и посмотрите какими я вижу главных героев. Ссылку оставлю в комментах Хонджун проснулся от странного, почти забытого ощущения – ему не хотелось закрыть глаза и провалиться обратно в спасительное забытьё. Впервые за многие дни, открыв глаза, он не почувствовал этого липкого, всепоглощающего ужаса перед новым днём. Не было той холодной дрожи в позвоночнике, не было того комка страха в горле, с которым он обычно встречал рассвет. В комнате было светло – солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы, заливало её мягким, золотистым светом, в котором танцевали тысячи крошечных пылинок, кружась в медленном, завораживающем вальсе. И внутри него, впервые за долгое время, тоже было… светло. Тихо. Мирно. Он осторожно прислушался к себе. К своему желудку, который обычно в это время уже скручивало первыми предвестниками тошноты – спазмами, от которых перехватывало дыхание и темнело в глазах. К голове, которая обычно была тяжёлой, как налитой свинцом, с пульсирующей болью в висках. К телу, которое обычно ломило от слабости, будто по нему прошлись катком. Тишина. Покой. Лёгкость. Неужели?.. Он медленно, боясь спугнуть это хрупкое, невесомое состояние, сел на кровати. Мир не качнулся, не поплыл перед глазами размытыми пятнами. Он просто был – ясный, чёткий, спокойный. Хонджун сделал глубокий вдох и почувствовал, как воздух наполняет лёгкие без сопротивления, без того подступающего к горлу спазма, который мучил его последние дни, превращая каждый вдох в пытку. — Не может быть… — прошептал он, прижимая ладонь к груди, где ровно и спокойно билось сердце. — Неужели… это сработало? Он вспомнил вчерашний вечер. Своё отчаяние, когда казалось, что тело больше не выдержит, что оно просто разорвётся изнутри от боли и спазмов. Свою беспомощность, когда он не мог даже поднять голову от подушки. И Уёна, который… который пришёл. Который сел рядом. Который позволил ему прижаться, вдохнуть свой запах. Чьи феромоны, тёплые и густые, как мёд, обволакивали его, успокаивали, гасили боль с эффективностью, которой не могли достичь никакие таблетки. Воспоминание было таким живым, таким реальным, таким осязаемым, что Хонджун почувствовал, как щёки заливает лёгкий, тёплый румянец. Он всё ещё чувствовал этот запах на своей коже, въевшийся в поры, в волосы, в лёгкие. Он не понимал, что это было. Почему Уён, который презирал его, который кричал на него, который сжимал его запястье до синяков, вдруг… помог. Не просто помог – спас. Вытащил из того ада, в котором он задыхался. Но благодарность, тёплая и трепетная, как первый весенний цветок, уже жила в его груди, и он не мог, не хотел её прогонять. Она была единственным тёплым пятном в этом холодном мире. Телефон на тумбочке зажужжал, разрывая утреннюю тишину. Экран вспыхнул, высветив знакомое имя: «Ари». Хонджун улыбнулся – впервые за долгое время искренне, тепло, всем сердцем – и принял вызов. — Ари! — голос его прозвучал бодрее, чем он сам ожидал. В нём даже появилась какая-то нотка жизни, которой не было уже много дней. — Хонджун! — в голосе Ари слышалась тревога, но и огромное облегчение от того, что он ответил. — Милый, как ты? Я так волновалась! У нас тут задержка, дела с контрактом оказались сложнее, чем мы думали. Придётся остаться ещё на пару дней, может, на три. Я места себе не нахожу, всё думаю о вас. Ты как справляешься? Уён тебя не обижает? Ты ешь? Как самочувствие? Хонджун слушал её взволнованную скороговорку, и на душе становилось тепло от этой искренней, безусловной, материнской заботы. Она была как глоток тёплого молока с мёдом в холодную ночь. — Всё хорошо, Ари, правда, — сказал он мягко, и в его голосе звучала та уверенность, которой не было ещё вчера. — Не волнуйся за нас. Мы… мы справляемся. Он запнулся на слове «мы», и это «мы» прозвучало так неожиданно, так ново, что он сам удивился. Но Ари, кажется, уловила эту интонацию. — Ты уверен? Голос у тебя вроде бодрее, чем в прошлый раз. Тебе лучше? Хонджун глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он не знал, как рассказать ей о том, что произошло. О том, что Уён… изменился. Хотя бы на мгновение. Хотя бы чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» перевернуло всё. — Да, мне… мне сегодня намного лучше, — признался он, и голос его дрогнул от смущения, от неловкости, от нежности, которая вдруг поднялась откуда-то изнутри. — Почти не тошнит. Я даже… я даже не знаю, как это объяснить. Уён… он… — Уён? — в голосе Ари мгновенно вспыхнула тревога, ставшая уже привычной. — Что он сделал? Он тебя обидел? Если он посмел… — Нет! Нет, что ты! — поспешно перебил её Хонджун, боясь, что она сейчас начнёт паниковать. — Он… наоборот. Он помог мне. Вчера мне было очень плохо, я не мог даже пошевелиться, думал, что умру прямо там, в этой кровати. И он… он пришёл. Сам. Принёс бульон, таблетки. Сидел со мной. И потом… — Хонджун замолчал, подбирая слова, которые могли бы объяснить то, что произошло между ними. — Он знает про феромоны. Про то, что они могут помочь. И он… позволил мне быть рядом. Подышать его запахом. И мне правда стало легче. Намного легче. Сегодня я проснулся и впервые за долгое время не чувствую этой тошноты. Я даже не помню, когда в последний раз просыпался вот так – без страха. В трубке повисла тяжёлая, густая тишина. Хонджун даже испугался, что связь прервалась, что он сказал что-то не то. — Ари? — осторожно позвал он, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. — Я здесь, милый, — голос Ари звучал странно – взволнованно, растроганно, чуть сдавленно, будто она сдерживала слёзы. — Я просто… я не ожидала. Он никогда… — она замолчала, собираясь с мыслями, потом глубоко вздохнула. — Знаешь, Хонджун, мой сын очень сложный. Он носит в себе столько боли, столько обид, столько шрамов, что уже не помнит, каково это – просто доверять. Просто чувствовать. Он построил вокруг себя такие стены, что, казалось, их уже ничто не разрушит. Но то, что ты рассказал… это не просто помощь. Это… это первый шаг. Огромный шаг. Для него. — Я не понимаю, — честно признался Хонджун, и в его голосе звучало детское, трогательное недоумение. — Почему он помогает мне? Он же ненавидит меня. Каждый его взгляд, каждое слово – всё кричит об этом. — Он не ненавидит тебя, дитя, — мягко, с бесконечной мудростью сказала Ари. — Он ненавидит то, что ты заставляешь его чувствовать. То, что ты ломаешь его стены одним своим существованием. То, что ты… нужен ему. Против его воли, против всей его логики, против всего, во что он привык верить. Но он учится. Медленно, трудно, с кровью и потом, но учится. И то, что ты рассказал… это даёт мне надежду. Такую надежду, какой у меня не было уже много лет. Они ещё долго болтали. Ари расспрашивала о самочувствии, о том, что он ест, как спит, не холодно ли ему, не нужны ли ещё тёплые носки. Хонджун рассказывал, смущаясь, краснея, но согреваясь изнутри этим разговором, как у камина. Когда они попрощались, он чувствовал себя почти счастливым. Почти нормальным. Впервые за долгое время. Он посмотрел на часы. Почти полдень. Вчера он почти не ел, только тот бульон, который принёс Уён. Желудок требовал еды, но теперь это был здоровый, нормальный голод, а не тошнотворное ожидание очередного спазма. — Надо поесть, — решил он и начал собираться. Он надел мягкие, домашние штаны из серого флиса, которые Ари купила ему, сказав, что в них «уютно и тепло, как в облаке». Свободную футболку молочного цвета, которая не стесняла движений и мягко облегала округлившийся живот – уже не просто намёк, а ели заметная, трогательная, живая выпуклость, под которой билось маленькое сердечко. Подошёл к зеркалу, чтобы пригладить вечно непослушные волосы. Из зеркала на него смотрел уже не тот измождённый, бледный призрак, что ещё вчера. Цвет лица был лучше – появился лёгкий, едва уловимый оттенок жизни. Под глазами – не лиловые, страшные синяки, а просто лёгкие тени, напоминание о пережитом. Но главное – волосы. Тёмные, густые, мягкие, они вились мелкими, непослушными кудряшками, которые топорщились во все стороны, создавая вокруг головы пушистый, мягкий, трогательный ореол. Они делали его похожим на что-то очень домашнее, очень тёплое, очень… своё. Он попытался пригладить их – бесполезно. Они тут же вставали обратно, непокорные, живые, придавая ему какой-то почти детский, беззащитный вид. Хонджун вздохнул и махнул рукой. В конце концов, он идёт на кухню, а не на светский раут. Он вышел в коридор и направился к кухне. Шаги его были лёгкими, почти бесшумными. Впервые за долгое время он не крался, не прислушивался к каждому шороху с замиранием сердца, не ждал подвоха из-за каждого угла. Просто шёл. Просто дышал. Просто жил. Запах еды донёсся до него ещё из коридора – что-то жареное, сытное, аппетитное, от чего желудок отозвался довольным, почти забытым урчанием. Хонджун улыбнулся и вошёл в кухню. И замер на пороге. У огромного, сверкающего сталью острова, за которым могли бы разместиться человек десять, сидел Уён. Перед ним стояла тарелка с почти доеденным стейком, салат, стакан с соком. Он был одет просто – чёрная футболка, обтягивающая рельефные мышцы плеч и груди, домашние штаны. Волосы, чуть влажные после душа, были слегка взъерошены, и это делало его почти… человечным. Почти доступным. Почти настоящим. Он поднял голову на звук шагов. Их взгляды встретились. Хонджун почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее – но это был не тот животный, леденящий страх, который сковывал его раньше при одном только виде этого альфы. Это было… другое. Совсем другое. Смущение. Неловкость. Осознание того, что они сейчас вдвоём, наедине, после того, что произошло вчера. И это «после» меняло всё. Уён тоже замер. Его вилка застыла на полпути ко рту, так и не донеся кусок мяса. Его взгляд, обычно такой холодный и оценивающий, такой отстранённый, скользнул по фигуре Хонджуна, и… задержался. Приклеился. Не мог оторваться. Он увидел его таким, каким не видел никогда раньше. Не через пелену гнева и раздражения. Не через призму ненависти. А просто – увидел. Домашняя одежда делала Хонджуна… мягким. Уютным. Тёплым. Серая флисовая ткань штанов, свободная футболка, под которой угадывался этот трогательный, округлившийся живот. Босые ноги на светлом паркете, пальцы чуть поджаты от прохлады. И эти волосы. Тёмные, густые, они вились мелкими, непослушными кудряшками, создавая вокруг его головы пушистый, мягкий ореол, в который так безумно хотелось запустить пальцы, пригладить, просто коснуться. На бледных щеках – лёгкий, едва заметный румянец, разлившийся от смущения. Глаза – огромные, тёмные, влажные, сейчас не затуманенные страхом, а ясные, спокойные, чуть удивлённые, с длинными, пушистыми ресницами, которые трепетали, как крылья бабочки. Он был… красивым. Не той глянцевой, холодной красотой, к которой Уён привык в своём мире. А другой – тёплой, живой, настоящей. Красотой, от которой сжималось сердце и перехватывало дыхание. Уён поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Что рассматривает его, как рассматривают что-то бесконечно редкое, драгоценное, неожиданное. Что внутри него, в груди, разливается что-то тёплое, тягучее, совершенно неуместное и от этого вдвойне пугающее. «Чёрт, — подумал он, чувствуя, как это тепло растекается по венам, заставляя сердце биться быстрее. — Он похож на… на домашнего зверька. Которого хочется погладить. Или защитить. Или… чёрт. Просто чёрт». — Ты… есть будешь? — спросил он, и его голос прозвучал хрипловато, чуть сдавленно, незнакомо. Он с усилием отвёл взгляд, уставившись в свою тарелку, делая вид, что недоеденный стейк – самое важное, что есть в его жизни прямо сейчас. Хонджун вздрогнул от звука его голоса, но не отпрянул, не сжался в комок, как раньше. Он просто кивнул, чувствуя, как щёки заливает новая волна румянца. — Да, я… хотел чай попить. И может… тосты? — его голос тоже звучал неуверенно, но в нём не было той заискивающей, унизительной дрожи, что раньше. Только лёгкая, естественная робость. — Делай, — коротко бросил Уён, не поднимая глаз. — Всё есть. Бери что хочешь. Хонджун подошёл к столешнице, стараясь не смотреть в сторону Уёна, но всем телом чувствуя его присутствие. Достал чайник, чашку, пакетик с ромашковым чаем, который любила Ари. Поставил воду греться. Потом подошёл к хлебнице, достал ломоть хлеба, тостер. Он чувствовал спиной взгляд Уёна. Тяжёлый, внимательный, изучающий, но не враждебный. В этом взгляде не было прежней ледяной колкости, привычного презрения. Было что-то другое. Что-то, отчего по спине бежали мурашки – но не страха, а какого-то сладкого, пугающего волнения. Тостер щёлкнул, выбросив поджаренный хлеб. Хонджун намазал его тонким слоем масла, налил чай. Руки его слегка дрожали, но не от страха – от напряжения, от близости, от всего сразу. — Я сяду… там, — сказал он, указывая на маленький столик в углу кухни, подальше от Уёна, надеясь, что расстояние ослабит это пульсирующее напряжение. — Садись здесь, — Уён кивнул на место напротив себя. Это прозвучало как приказ, но в голосе не было угрозы. Была просто констатация. Желание. Потребность, которую он сам в себе ещё не осознал. Хонджун помедлил секунду, но потом послушно сел напротив. Между ними был только широкий стол, но Хонджун чувствовал себя так, будто сидит в двух сантиметрах от этого альфы, кожей ощущая исходящее от него тепло. Он откусил тост, запил чаем. Еда вдруг показалась невероятно вкусной. А может, это просто было облегчение от того, что он наконец-то может есть, может дышать, может просто сидеть и не бояться. Уён молча доедал свой стейк, изредка поглядывая на Хонджуна поверх тарелки. Он видел, как тот ест – осторожно, но с явным, почти детским аппетитом. Видел, как двигаются его губы, мягкие, розовые, чуть припухшие. Видел, как он облизывает крошки с пальцев, и это простое, невинное движение отозвалось где-то внизу живота тупой, ноющей пульсацией. Видел, как солнце из окна играет в его непослушных кудряшках, зажигая в тёмных волосах золотые искры, делая их похожими на мягкое, тёплое облако. И внутри него, в груди, разливалось то самое тёплое, щемящее, почти болезненное чувство, которое он так отчаянно пытался заглушить, затоптать, уничтожить. Но оно не уничтожалось. Оно росло. Когда тарелки опустели, а чай был допит, Уён, наконец, поднял на него глаза. Его лицо снова было спокойным, почти бесстрастным – результат многолетней тренировки. Но внутри всё дрожало, пульсировало, кричало. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Голос был ровным, деловым, но Хонджун, сам не зная почему, уловил в нём что-то… личное. Что-то, что не входило в их обычный, враждебный сценарий. Он замялся, покраснел ещё гуще, опустил глаза, не в силах выдержать этого прямого, тяжёлого взгляда. — Спасибо… хорошо, — ответил он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте не было страха. — Намного лучше. Я… я даже не помню, когда в последний раз чувствовал себя так… нормально. Так спокойно. Уён кивнул. Пауза затягивалась, становилась тяжёлой, почти осязаемой, как густой туман. В воздухе между ними вибрировало что-то, чему не было названия. — Тогда, — начал он, и его голос дрогнул на первом же слоге, предательски сорвавшись, но он тут же взял себя в руки, сжав челюсти до хруста. — Вечером я зайду к тебе опять. Для этой… процедуры. Если нужно. Он сказал это сухо, отстранённо, будто речь шла о приёме лекарства по расписанию. Но сердце его колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он боялся, что Хонджун откажется. Боялся, что согласится. Боялся того, что чувствовал внутри, когда этот омега был рядом – этой пульсирующей, всепоглощающей нежности, от которой не было спасения. Хонджун поднял на него глаза. В них было удивление, надежда и лёгкая, робкая, почти детская радость, от которой у Уёна внутри всё перевернулось. — Да… — прошептал он. — Если тебе… если это не… не сложно. Спасибо. Он быстро поднялся, собрал свою чашку и тарелку, отнёс в раковину. Ему нужно было уйти. Нужно было переварить всё это – этот странный, почти нормальный завтрак, этот разговор, это обещание на вечер, которое жгло его изнутри. — Я пойду… — пробормотал он, не глядя на Уёна. — До вечера. И выскользнул из кухни, оставив после себя только лёгкий, чистый, лесной запах и тёплый, пушистый образ в памяти Уёна – образ, который теперь будет преследовать его весь день. Уён остался сидеть за столом, глядя на пустое место напротив. Он чувствовал, как внутри него всё кипит, бурлит, переворачивается. Он только что сам, добровольно, предложил провести с этим омегой ещё один вечер. Сам. Без приказа отца, без просьбы матери, без всякого внешнего давления. Просто потому, что… потому что не мог иначе. Потому что мысль о том, что Хонджун будет там один, страдающий, без его помощи, была невыносимее, чем всё, что он когда-либо чувствовал. — Чёрт бы тебя побрал, Ким Хонджун, — прошептал он в пустоту, но в его голосе не было злости. Была только растерянность. И предвкушение. И страх. Огромный, всепоглощающий страх перед тем, что будет дальше. --- Вечер опустился на особняк тихо, как всегда. Хонджун сидел на кровати в своей комнате, прижимая к груди подушку, и смотрел на дверь неотрывным, заворожённым взглядом. Сердце колотилось, как бешеное, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в каждой клеточке тела. Он ждал. И боялся. И хотел. Так, как никогда ничего не хотел в своей жизни. Ровно в девять, как и договаривались, в дверь тихо постучали. Не требовательно, не громко – просто обозначая присутствие. Два коротких, робких удара, от которых у Хонджуна перехватило дыхание. — Войдите… — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, сдавленно. Дверь открылась, и вошёл Уён. Он был в той же одежде, что и днём – простая чёрная футболка, домашние штаны. Расслабленный, почти домашний. Но Хонджун видел напряжение в его широких плечах, в том, как он сжал руки в кулаки, переступив порог, в том, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Я… я пришёл, — сказал Уён, и это прозвучало глупо даже для него самого. Конечно, пришёл. Они же договаривались. Но слова были нужны, чтобы заполнить эту звенящую, пульсирующую тишину. Хонджун кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он отложил подушку, медленно, словно во сне, поднялся с кровати. Подошёл к Уёну. Остановился в шаге. Повисла тишина. Тяжёлая, густая, сладкая, наполненная ожиданием. В ней слышно было только их дыхание – прерывистое, частое, и бешеный стук двух сердец, которые, казалось, бились в унисон. — Как… как лучше? — прошептал Хонджун, не поднимая глаз, теребя край своей футболки дрожащими пальцами. — Нам… нам сесть или… или я… Он заикался, смущался, не знал, куда деть руки, как правильно, чтобы не сделать что-то не то, не спугнуть эту хрупкую, невесомую близость. Уён сглотнул. Его кадык дёрнулся раз, другой. — Ближе, — его голос прозвучал хрипло, простуженно, почти умоляюще, хотя он сам этого не осознавал. — Подойди и просто… сделаем это. Не думай. Просто сделай. Хонджун сделал последний шаг. Теперь между ними не было расстояния. Он чувствовал жар, исходящий от тела Уёна, проникающий сквозь тонкую ткань одежды. Чувствовал его запах – тёплый, пряный, сложный, с нотками выдержанного виски, благородного сандала и ещё чего-то глубокого, древесного, родного. Он поднял руки, робко, неуверенно, и положил их на плечи Уёна. Просто чтобы удержать равновесие. Или чтобы быть ближе. Или чтобы просто коснуться. Уён замер, превратившись в каменное изваяние. Его дыхание остановилось. Всё его огромное, сильное тело напряглось до предела, будто он готовился к удару. Хонджун, помедлив секунду, приник лицом к его шее. К тому самому месту, где под тонкой кожей билась жилка, пульсировала жизнь, где кожа была особенно тёплой, где запах альфы был самым сильным, самым концентрированным, самым настоящим. Он закрыл глаза и сделал глубокий, долгий, жадный вдох. Запах Уёна обрушился на него, как волна. Тёплый, густой, сложный, многогранный – в нём были ноты дорогого, выдержанного виски, тёмного, горьковатого шоколада, благородного дерева и… чего-то ещё. Чего-то, что принадлежало только этому альфе, что делало его запах уникальным, неповторимым, сводящим с ума. И в этом запахе, сегодня, сейчас, не было ни капли агрессии. Ни грамма угрозы. Была только тёплая, плотная, всеобъемлющая, абсолютная защита. Ощущение дома. Ощущение безопасности. Ощущение правильности. Хонджун вздохнул ещё глубже, прижимаясь щекой к горячей, пульсирующей коже. Он чувствовал, как его тело, ещё утром такое напряжённое, снова начинает расслабляться под действием этих феромонов. Как уходит остаточное напряжение, как тает где-то в животе последний комок страха, как разжимаются мышцы, сводившие его годами. Как становится легко, тепло, спокойно. Как будто он наконец-то дома. Как будто он наконец-то в безопасности. Как будто он наконец-то там, где должен быть. А Уён… Уён стоял, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть, не в силах даже моргнуть. Он чувствовал лёгкое, тёплое, влажное дыхание Хонджуна на своей шее. Чувствовал, как его мягкие губы почти касаются кожи, посылая электрические разряды по всему телу. Чувствовал прикосновение его рук на своих плечах – лёгкое, робкое, но такое… такое доверчивое. Такое бесконечно трогательное. Губы Хонджуна… Уён вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, целовал ли он его тогда, в ту роковую ночь. Не помнит, каковы они на вкус. Мягкие? Сладкие? Горячие? Эта мысль ударила в голову, как опьянение, заставляя кровь быстрее бежать по венам. И запах. Запах Хонджуна, который сейчас, в этой невероятной близости, заполнял всё его существо, проникал в каждую клетку, в каждый уголок души. Чистый, свежий, как лес после летнего ливня, с той самой, сводящей с ума ноткой, которая врезалась в его память в ту самую ночь и не отпускала с тех пор. Сейчас, в этом запахе, к лесной свежести примешивалось что-то новое, невероятно трогательное – сладкая, тёплая, молочная нотка, запах новой жизни, их малыша, который делал этот лесной аромат ещё более глубоким, ещё более родным, ещё более… его. Уён чувствовал, как внутри него всё дрожит, плавится, рушится. Его сердце колотилось так, что, казалось, Хонджун сейчас услышит этот бешеный, неистовый ритм. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, потом разжались, потом снова сжались – он не знал, куда их деть, как справиться с этим наваждением, как удержать себя от того, чтобы не прижать это хрупкое, доверчивое тело к себе со всей силой, на которую был способен. «Чёрт, — пронеслось в его голове, лихорадочно, бессвязно. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он пахнет… так… так… боже, как он пахнет». Слова кончились. Осталось только ощущение. Тёплое, сладкое, бесконечно нежное, сводящее с ума ощущение близости этого омеги, этого хрупкого, беззащитного существа, которое доверилось ему так, как не доверял никто и никогда в его жизни. Которое пришло к нему за защитой. Которое нуждалось в нём. Которое выбрало его. Он сам, не осознавая, что делает, повинуясь какому-то древнему, инстинктивному порыву, который был сильнее разума, чуть наклонил голову, позволяя Хонджуну прижаться ещё удобнее, ещё ближе. Его рука, против воли, против всех запретов, поднялась и легла на спину Хонджуна – легко, почти невесомо, просто поддерживая, просто обозначая присутствие, просто касаясь. Он чувствовал под пальцами тонкую ткань футболки, жар разгорячённого тела, лёгкую, трепетную дрожь, пробегающую по этому телу от его прикосновения. И это простое, инстинктивное движение отозвалось в нём самом такой волной нежности, такой острой, пронзительной, почти болезненной лаской, что у него перехватило дыхание, а в глазах на миг потемнело. Он не мог надышаться им. Этим запахом. Этим ощущением. Этим моментом. Он хотел, чтобы это длилось вечность. Так они и стояли в тишине, освещённые только мягким, тёплым светом ночника. Две фигуры, слившиеся в одно целое. Альфа, который в один из дней своей жизни построил вокруг себя неприступные стены, и омега, который, сам того не ведая, разбивал их одним своим присутствием, одним своим дыханием, одним своим доверием. Прошло, наверное, минут десять. Или двадцать. Или час. Время потеряло смысл. Хонджун, наконец, глубоко, с сожалением вздохнул и медленно, с явной, ощутимой неохотой, отстранился. Поднял на Уёна глаза. В них было то же, что и вчера – бесконечная благодарность, тёплое удивление, робкая нежность. Но сегодня добавилось что-то ещё. Что-то, чему он сам не мог дать имени. Какая-то искра. Какое-то новое, пугающее и сладкое осознание. — Спасибо, — прошептал он, и в этом шёпоте было всё. Уён отдёрнул руку, словно обжёгшись. Его лицо снова попыталось стать каменным, но глаза… глаза выдавали его с головой. В них бушевала буря. В них плескалось столько всего, что слова были не нужны. — Ладно, — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, срываясь. — Думаю, достаточно на сегодня. Спокойной ночи. Он резко развернулся и вышел из комнаты, почти выбежал, забыв закрыть за собой дверь. В коридоре эхо его торопливых шагов застучало, как удары сердца. Хонджун остался стоять посреди комнаты, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. Он смотрел на открытую дверь, и в его глазах теплился мягкий, удивлённый, чуть влажный свет. Он медленно подошёл к кровати, лёг, поджав ноги, и уставился в потолок, где играли тени. Его рука, как всегда в последнее время, сама собой легла на живот, тёплую выпуклость, где спал малыш Он закрыл глаза, и в его сознании снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивались кадры сегодняшнего вечера: как Уён вошёл в комнату, напряжённый, как струна; как стоял, боясь пошевелиться; как его рука, такая сильная и уверенная, легла на спину – робко, неуверенно, но так… так правильно. И его запах. Тот самый, который сейчас, казалось, въелся в его кожу, в его одежду, в его лёгкие, в самую душу. — Может быть… — прошептал он, уже засыпая, проваливаясь в тёплую, безопасную темноту. — Может быть, у нас есть шанс? Не на любовь. Но на что-то другое. На то, чтобы… быть рядом. Без страха. Без этой вечной дрожи. Просто быть. И с этой мыслью, тёплой и робкой, как первый весенний цветок, он провалился в глубокий, спокойный, без сновидений сон. Впервые за долгое время – счастливый сон. --- А Уён… Уён нёсся по коридору, как ошпаренный, как спасающийся от пожара, как бегущий от самого себя. Он влетел в свою комнату, с силой захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело, прерывисто дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, готовое разорваться. — Чёрт, чёрт, чёрт… — шептал он, закрывая глаза ладонями, пытаясь унять эту дрожь, этот ураган внутри. — Твою мать, что это было? Он чувствовал запах. Везде. На своей одежде, на своей коже, в своих лёгких, в самой крови. Этот чистый, лесной, сладкий, сводящий с ума запах Хонджуна, смешанный с той новой, молочной, невероятно трогательной ноткой их малыша. Он въелся в него, пропитал его насквозь, стал неотъемлемой частью его самого. Этот запах был таким противоположным Раелю. Тот пах чем-то резким, искусственным, сладким до приторности, как дешёвые духи. А Хонджун… Хонджун пах жизнью. Пах домом. Пах тем, о чём Уён даже не смел мечтать. И в то же время это был тот самый запах, который ещё в ту злополучную, перевернувшую всё ночь лишил его разума, стёр все запреты, заставил забыть обо всём на свете. Тогда он не думал. Тогда он просто поддался инстинкту. А теперь… теперь он чувствовал. И это «теперь» было в тысячу раз страшнее. Он чувствовал тепло. Там, где только что прижимался Хонджун. На плечах, где лежали его тонкие, дрожащие руки. На спине, которой он коснулся, боясь поверить в реальность этого момента. Эти места горели, пульсировали, жили своей отдельной жизнью, будто там, под кожей, горел неугасимый огонь. Он чувствовал… он чувствовал так много, что это было невыносимо. Эта смесь нежности, страха, желания защитить, желания обладать, желания просто стоять вот так, держать это хрупкое тело в своих руках, вдыхать этот запах вечность – она разрывала его на части. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту комнаты, обращаясь к тому, кого здесь не было, но кто заполнял собой всё его существо. — Почему ты… почему я не могу просто… просто перестать чувствовать? Просто выключить это? Вернуться обратно, в лёд, в пустоту, в ненависть? Там было так просто. Так безопасно. Он оттолкнулся от двери, подошёл к окну, рывком распахнул его, впуская холодный, колючий осенний воздух. Резкий ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, заставил поёжиться. Но даже он, этот ледяной поток, не мог вытравить этот запах, это ощущение, эту проклятую, разрывающую нежность, которая пустила корни где-то в самой глубине. Перед глазами снова и снова, как навязчивый кошмар или самое сладкое сновидение, вставало лицо Хонджуна, когда тот отстранился. Тёплые, влажные, бездонные глаза, смотревшие на него с такой благодарностью, с таким удивлением, с таким… доверием. Мягкая, робкая, чуть смущённая улыбка. Лёгкий, разлившийся по щекам румянец. И эти кудряшки, эти дурацкие, милые, непослушные, пушистые кудряшки, в которые он так безумно хотел запустить пальцы, пропустить их сквозь них, прижать к себе это тёплое, пахнущее лесом создание. — Я схожу с ума, — констатировал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле, где вместо чётких черт видел только размытое пятно. — Просто схожу с ума. Окончательно и бесповоротно. Он вспомнил, как его рука сама, без спроса, без разрешения, повинуясь только инстинкту, легла на спину Хонджуна. Как Хонджун вздрогнул от этого прикосновения, но не отпрянул – прильнул ещё теснее. Как он, Уён, хотел прижать его крепче, уткнуться носом в эти мягкие, пахнущие лесом волосы, вдыхать этот запах вечность, забыть обо всём на свете. Как он боролся с этим желанием, стискивая зубы до хруста, до боли в челюстях. — Я не должен. Не могу. Не имею права, — прошептал он, сжимая подоконник так, что побелели костяшки. Голос в голове звучал жёстко, но в нём не было прежней уверенности. Потому что где-то в глубине, там, где он прятал все свои настоящие чувства, запер их на самые крепкие замки, уже зарождалось что-то новое. Что-то, что было сильнее его воли, сильнее его страха, сильнее всего, что он знал о себе. Он вспомнил Раеля. Ту чудовищную боль, то подлое предательство, ту выжженную пустоту, которая осталась после того, как тот ушёл, растоптав всё, во что Уён верил. Вспомнил, как поклялся себе тогда, стоя над руинами собственного сердца, что никогда больше не откроется, никогда не доверят, никогда не позволит себе чувствовать. Что лучше лёд. Что лучше пустота. Что лучше ненависть, чем эта боль. И вот теперь… — Это другое, — прошептал он, и в его голосе звучало отчаяние обречённого. — Совсем другое. Он не Раель. Он… он беззащитный. Он не играет, не манипулирует, не притворяется. Он просто… есть. И он доверяет мне. Он… нуждается во мне. Но тут же, как ядовитая змея, в сознание вползла другая мысль, острая и колючая: «Нет, Уён, нельзя. Раель тоже поначалу был таким. Тоже казался беззащитным и нуждающимся. Все омеги такие. Обманчивые. Лживые. Они умеют притворяться. Они умеют втираться в доверие. А потом… потом они показывают своё истинное лицо». Он сжал голову руками, чувствуя, как разрывается между этими двумя правдами. Между прошлым и настоящим. Между страхом и тем новым, пугающим, но таким сладким чувством, которое росло внутри с каждым днём, с каждым прикосновением, с каждым вздохом Хонджуна. Он простоял у окна, впуская в комнату холодный воздух, но не чувствуя его, неведомо сколько времени. Минуты? Часы? Он потерял счёт. Он просто стоял и вдыхал запах Хонджуна, который, казалось, въелся в каждую клетку его тела, в каждый уголок его израненной души, и понимал с ужасающей ясностью, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Что обратной дороги нет. — Чёрт бы тебя побрал, Ким Хонджун, — прошептал он, глядя в ночное небо, усыпанное холодными, равнодушными звёздами. — Что же ты со мной делаешь? Почему именно ты? Почему сейчас? Почему после всего того как я ужасно с тобой поступал Но в этом шёпоте не было злости. Совсем. Была только глубокая, выматывающая усталость человека, который слишком долго сражался с самим собой. Было смирение перед неизбежным. И страх. Огромный, всепоглощающий, леденящий страх перед тем, что будет дальше. Потому что он чувствовал каждой клеткой своего существа – это только начало. Только первый шаг в неизведанную территорию, где нет карт, нет ориентиров, нет гарантий. И остановиться уже невозможно. Даже если очень захотеть. Где-то в другом конце дома, в своей тёплой, уютной комнате, спал Хонджун. Ему снилось что-то хорошее – на его губах застыла лёгкая, счастливая улыбка, рука обнимала живот, дыхание было ровным и спокойным. Впервые за долгое время ему не снились кошмары. А Уён всё стоял у окна, впуская в комнату холод, и смотрел на звёзды, пытаясь найти в них ответы. Но звёзды молчали. Они только мерцали, равнодушные к его боли, к его страху, к его надежде. Ночь тянулась бесконечно. Но где-то там, за горизонтом, уже занимался рассвет. Новый день. Новая глава. Новая жизнь, в которой лёд и пламя, ненависть и нежность, страх и надежда сплелись в один тугой, неразрывный узел. И распутать его могло только время. И они сами.