Часть 16

Пусан встретил их последним всплеском деловой активности. Контракт, который тянулся бесконечной чередой встреч, уточнений и юридических тонкостей, наконец-то был практически подписан. Оставались лишь технические детали, формальности, которые как раз таки тянулись без конечно Ари наблюдала за мужем краем глаза, но мысли её витали далеко — в Сеуле, в огромном холодном особняке, где сейчас, наедине друг с другом, остались двое самых дорогих и одновременно самых проблемных людей в её жизни. Она машинально теребила край шёлкового шарфа, накручивая тонкую ткань на палец, и эта мелкая, нервная привычка не укрылась от внимательного, цепкого взгляда. Когда официальная часть, наконец, завершилась, и они вышли в просторный, залитый светом холл отеля, их уже ждал Ёсан. Кан Ёсан стоял у высокого окна, выходящего на набережную, и казался частью этого безупречного интерьера — стройный, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, который подчёркивал его изящную, но не хрупкую фигуру. Светлые лучи заходящего солнца золотили его тёмные, аккуратно уложенные волосы, поблёскивали на стёклах тонких очков в дорогой оправе. Он стоял неподвижно, наблюдая за чайками, носящимися над волнами, и в этой неподвижности чувствовалась та особая, внутренняя собранность, которая отличала его от многих. Он обернулся на звук шагов, и на его лице, обычно бесстрастном, мелькнуло нечто похожее на тёплую улыбку — редкость для тех, кто знал его только по работе. В нём не было той показной мягкости, которую часто ожидают от омег, но было спокойствие, граничащее с холодностью, и уверенность, которая заставляла окружающих невольно прислушиваться к его словам. — Тётушка, дядя, — его голос звучал ровно, спокойно, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. — Выглядите так, будто только что вышли из эпицентра тайфуна. Всё настолько плохо или, наоборот, хорошо? Мёнхо коротко кивнул, позволяя жене ответить. Ари подошла к племяннику, взяла его под руку — жест, который позволяла себе только с ним. Рядом с ним она всегда чувствовала себя спокойнее, защищённее, хотя внешне Ёсан не излучал той открытой теплоты, к которой она привыкла у других. Но в этом спокойствии была своя, особенная надёжность. — Всё хорошо, Ёсани, контракт практически подписан. Остались только мелочи, формальности, — сказала она, и в её голосе звучала усталость, которая не имела отношения к переговорам. — Ну так позвольте мне заняться ими, — Ёсан развёл руками с лёгким, изящным жестом, в котором не было суеты, только спокойная уверенность профессионала, возглавляющего юридический отдел крупной компании. — Для этого я здесь, собственно, и нужен. Чтобы вы не утруждали себя этими «мелочами». Отдыхайте, погуляйте по Пусану, съездите на море. Подышите воздухом. А я всё улажу. — Ох, Ёсани, — Ари вздохнула, и этот вздох сказал больше, чем любые слова. — Я знаю, ты всё уладишь. Ты всегда всё улаживаешь. Дело не в контракте. Дело… в личном. Ёсан мгновенно стал серьёзным. Он хорошо знал свою тётю, умел читать между строк, улавливать те полутона, которые другие пропускали мимо ушей. Его глаза за стёклами очков внимательно, изучающе скользнули по её лицу. На работе его боялись и уважали за этот взгляд — холодный, аналитический, не пропускающий ни одной детали. Но сейчас в нём была только забота. — Опять Уён что-то учудил? — спросил он прямо, но без осуждения, скорее с усталым пониманием человека, который знал своего кузена лучше многих. — Что на этот раз? Вы его слишком избаловали, тётушка, вот он и позволяет себе… — Нет, Ёсани, всё сложнее, — Ари повела его в сторону уютного кафе при отеле, откуда открывался потрясающий вид на море. Мёнхо, понимая, что это разговор, в котором его присутствие не требуется, остался в холле, углубившись в телефон. — Пойдём, я тебе расскажу. Мне нужно с кем-то поделиться, а ты всегда умел слушать. Они устроились за столиком у окна. За толстым, чуть тонированным стеклом шумело море — бесконечная, успокаивающая гладь, по которой бежали белые барашки волн. Чайки с криками носились над водой, но Ари не видела этой красоты. Она смотрела на свои руки, сжимающие чашку с давно остывшим кофе, и собиралась с мыслями. — Помнишь, я рассказывала тебе про ту историю? — начала она тихо, почти шёпотом. — Про омегу, который пришёл к нам несколько месяцев назад? Ёсан кивнул, не перебивая. Он помнил сбивчивый, полный боли и стыда рассказ тёти о том, как Уён, поддавшись инстинктам во время гона, по сути, взял силой ни в чём не повинного студента, после чего тот оказался беременным. Эта история тогда неприятно кольнула его — жестокостью Уёна, хотя можно было всё списать на инстинкт во время гона. Но Уён был взрослым альфой, и Ёсан, как никто другой, знал, что даже инстинкты можно контролировать, если есть желание. — Ким Хонджун, — продолжила Ари. — Он… он остался у нас. Я настояла. Мёнхо меня поддержал. Он носит ребёнка Уёна, я уверена в этом. — Я знаю, тётушка, — мягко сказал Ёсан, и в его голосе не было осуждения, только спокойное принятие факта. — Вы говорили. Но я думал… я думал, Уён вышвырнет его в первый же день, не глядя. — Он пытался, — горько усмехнулась Ари. — О, как он пытался. Он кричал на него, унижал, презирал. Каждое слово было ядом, каждый взгляд — ледяной иглой. Хонджун боялся его до дрожи, и его можно понять… Уён же его… — она запнулась, не в силах произнести вслух то, что её сын сделал с этим беззащитным мальчиком. — Тётя, не продолжайте, я вас понял, — тихо сказал Ёсан, кладя свою ладонь поверх её руки. Его прикосновение было тёплым, успокаивающим, но в глазах мелькнула тень — он слишком хорошо знал, на что способен его кузен, когда теряет контроль. — Я думала, что совершила ошибку, — продолжила Ари, смаргивая набежавшие слёзы. — Что только усугубила ситуацию. Что этот мальчик не выдержит. Что лучше было бы снять ему какое-то жильё, чтобы он не жил в нашем доме, не страдал от выходок Уёна. Но потом… потом что-то начало меняться. Она сделала глоток кофе, поморщилась от горечи и отставила чашку. — Хонджун… он не такой, как все, Ёсани. Он тихий, скромный, застенчивый до боли. Он ещё такой ребёнок. Он боится попросить даже стакан воды. Но в нём есть что-то… чистое, что ли. Настоящее. Он не пытается манипулировать, не строит из себя жертву, не играет в игры. Он просто… есть. И его присутствие, его беззащитность, его искренность — они действуют на Уёна странным образом. — Странным? — переспросил Ёсан, и в его глазах мелькнул профессиональный интерес юриста, привыкшего анализировать факты, смешанный с личным, почти братским беспокойством. — Уён начал… заботиться о нём. Неосознанно, против своей воли, но начал. Когда его тошнило так, что он не мог встать с кровати, Уён приносил ему бульон и таблетки, сидел рядом. А недавно… — Ари запнулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы — не от горя, а от какого-то щемящего, светлого чувства. — У Хонджуна был сильнейший приступ токсикоза. Уён вызвал врача, сам, не через прислугу. А потом… потом он использовал свои феромоны, чтобы успокоить его. Ты знаешь, что это значит, Ёсани. Альфа не станет тратить свои феромоны на того, кто ему безразличен. Это инстинкт. Глубинный, древний, животный инстинкт защиты. Это не контролируется разумом. Ёсан слушал, и его лицо, обычно бесстрастное, становилось всё более задумчивым. Он хорошо знал своего кузена — знал его боль, его прошлое, те шрамы, которые тот тщательно скрывал за маской высокомерия и цинизма. Знал, как Раель, тот омега, которому Уён когда-то открылся, растоптал его доверие, использовал его, вывернул душу наизнанку и ушёл, не оглядываясь. И то, что рассказывала тётя, не укладывалось в привычную картину мира, где Уён был ледяной статуей, неспособной на тёплые чувства. — Тётя, — осторожно начал он, тщательно подбирая слова. — А это точно не очередная ситуация, как с тем омегой? С Раелем? Вы же помните, что тогда было. Уён очень глуп, когда дело доходит до омег. Он ведётся на внешность, на красивые глаза, на притворную нежность, а потом… — он не договорил, но Ари поняла. — Нет, — твёрдо сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, та самая, что помогала ей управлять огромным домом и непростыми отношениями в семье. — Нет, Ёсани. Это совсем другое. Если Раель тянул Уёна на дно ада, высасывал из него силы, играл на его чувствах, как кошка с мышкой, а потом предал самым подлым образом, то Хонджун… Хонджун как ангел. Он не просит, не требует, не манипулирует. Он просто есть. И он доверяет. После всего, что Уён ему сделал, после всей той боли, которую он причинил, Хонджун доверяет ему. Это… это чудо, Ёсани. И я боюсь, что Уён своим характером, своей привычной жестокостью, своей ненавистью, которая на самом деле просто защита от нового предательства, может это чудо разрушить. — И они теперь одни в доме, — напомнил Ёсан, и в его голосе прозвучала нотка беспокойства. — Да, — голос Ари дрогнул. — Мы с Мёнхо застряли здесь, в Пусане. А они там вдвоём. И я молюсь каждый день, чтобы Уён не натворил глупостей, чтобы Хонджун был в порядке. Беременному омеге нельзя нервничать, а у нас тут такие страсти. Хонджун звонит, говорит, что у них мир и тишина, что Уён помогает ему, но я всё равно волнуюсь. Сердцем чую, что там происходит что-то важное, что-то, что может либо спасти их обоих, либо всё разрушить окончательно. Ёсан взял её руки в свои — его пальцы были тёплыми, сухими, успокаивающими. Он сжал их легонько, давая почувствовать опору. — Тётушка, послушайте меня, — сказал он мягко, но с той уверенностью, которая всегда действовала на Ари успокаивающе. — То, что вы рассказали… это не просто помощь. Это начало. Уён никогда бы не стал тратить время на того, кто ему безразличен. Он бы просто прошёл мимо, как делал всегда, не замечая ничего вокруг. А он не прошёл. Он остался. Он помог. Это говорит о многом. И если этот Хонджун действительно такой, каким вы его описываете — чистый, искренний, доверчивый — то, возможно, именно он сможет растопить тот лёд, который Раель напустил в сердце Уёна. Иногда самое сильное лекарство — это тишина и присутствие. Ари смотрела на племянника, и в её глазах теплилась робкая, ещё не верящая в себя надежда. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, тётушка, — уголки губ Ёсана чуть дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. — И знаете что? Мне кажется, мне надо приехать к вам. Поговорить с Уёном. Присмотреться к этому Хонджуну. Мне интересно, попал ли наш глупый Уён в ловушку красивого и хитрого омеги или, наоборот, какая-то бедная наивная омега стала его жертвой. Вы не против? — Ох, Ёсани, — Ари прижала его руку к своей щеке, чувствуя это спокойное, надёжное тепло. — Ты даже не представляешь, как я была бы рада. Ты всегда умел найти подход к Уёну. Ты единственный, кто может до него достучаться, когда он в своей ледяной скорлупе. Вы, конечно, как кошка с собакой, вечно цепляетесь друг к другу, но в серьёзных вещах ты ему ближе всех. Ёсан усмехнулся — та усмешка, которая означала, что он вспомнил их бесконечные пикировки с кузеном. — Этот самоуверенный альфа просто не может простить, что я умнее его и красивее, — сказал он с лёгким сарказмом. — И что мой муж, в отличие от него, умеет ценить омегу, а не считать его досадной помехой. — Ёсан! — Ари шутливо шлёпнула его по руке, но в глазах её плясали весёлые искорки. — Ладно, — Ёсан поднялся, целуя тётю в макушку — жест, полный нежности, которую он редко позволял себе на людях. — Как только закончу здесь с контрактом, сразу же вылечу в Сеул. А вы пока не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Я верю, что у этой истории будет счастливый конец. Ну или хотя бы какой-то омега поставит на место нашего зазнавшегося Уёна. Он отошёл к окну, глядя на темнеющее море. Его отражение в стекле было спокойным, почти отстранённым, но в глубине глаз таилась та особенная теплота, которую он берёг для самых близких. — Тётя, — добавил он, не оборачиваясь. — Знаете, что самое смешное? Уён, который вечно подкалывает меня за то, что я «странный» и «холодный» омега, сейчас сам оказался в ситуации, где его ледяная стена трещит по швам. Ирония судьбы, не находите? Ари улыбнулась, глядя на его прямую, гордую спину. — Ирония судьбы, Ёсани. И, может быть, именно это ему и нужно. --- А в Сеуле, в огромном, залитом осенним солнцем особняке, день тянулся медленно и тягуче, как мёд, текущий из перевёрнутой банки. Уён с самого утра заперся в своём кабинете. Перед ним громоздились стопки документов, отчётов, проектов — всё то, что он откладывал последние дни, проводя время в странном, тревожном ожидании вечеров. Он пытался работать, пытался сосредоточиться на цифрах и графиках, но мысли то и дело ускользали, сворачивали не туда, как норовистые лошади. Туда, где в восточном крыле дома, за закрытой дверью, находился ОН. Хонджун. Это имя теперь стучало в висках в такт пульсу, навязчиво и неотступно. Этот образ теперь вставал перед глазами каждый раз, стоило только на секунду отвлечься от бумаг. Эти кудряшки — непослушные, мягкие, в которые так хотелось запустить пальцы. Эти огромные глаза — тёмные, влажные, с длинными ресницами, которые трепетали, как крылья бабочки. Этот робкий, доверчивый взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. Они преследовали его, не давая покоя, просачиваясь в каждую щель сознания. Уён злился на себя. Пытался заставить мозг работать, но тот упорно возвращался к одному и тому же: к вчерашнему вечеру, к тому, как Хонджун прижимался к его шее, как дрожал, как дышал. Как его рука сама, против воли, против всех запретов, легла на спину омеги. Как он хотел прижать его крепче, уткнуться носом в эти мягкие, пахнущие лесом волосы, вдыхать этот запах вечность. — Работай, — шипел он на себя, потирая виски. — У тебя куча дел. Ты Чон Уён. Но не думать не получалось. Мысли о Хонджуне просачивались сквозь любые барьеры, как вода сквозь плотину. Они были везде. Уён запутался и не знал, как всё распутать, чтобы стало легко и понятно. Впервые в жизни он не контролировал ситуацию. Впервые в жизни его чувства оказались сильнее разума. Он сдался. Отодвинул документы, подошёл к окну, глядя на сад, который уже начал желтеть. В восточном крыле было тихо. Слишком тихо. Обычно Хонджун хотя бы иногда выходил в коридор, на кухню, в гостиную. А сегодня — ни звука. Беспокойство, то самое, которое он так отчаянно пытался не замечать, зашевелилось где-то под рёбрами. Что, если ему снова плохо? Что, если он лежит там, беспомощный, и не может позвать на помощь? Уён представил это — бледное лицо, дрожащие руки, и его собственное сердце пропустило удар. Он не выдержал. Вышел из кабинета, прошёл в гостиную, надеясь увидеть там Хонджуна — может, он уже спустился к ужину? Но гостиная была пуста. Только тишина, нарушаемая тиканьем напольных часов, и мягкий свет торшеров, зажжённых прислугой. Он окликнул проходящую мимо служанку — пожилую женщину, которая работала в доме много лет. — Господин Ким… он где? Служанка почтительно поклонилась. — Господин Ким у себя в комнате, господин Чон. Он не выходил сегодня вообще. Завтракал и обедал в комнате, мы носили ему подносы. Уён почувковал, как внутри что-то кольнуло. Тревога. Беспокойство. Он не стал анализировать. — Ясно. Спасибо. Он подождал, пока служанка скроется, и медленно направился к восточному крылу. К двери, которая за последние дни стала для него чем-то большим, чем просто дверь. Чем-то вроде порога в другой мир — пугающий и манящий одновременно. Он постучал. Коротко, два раза. Тишина. Он постучал ещё раз, громче. — Хонджун? Ни ответа, ни шороха. Уён почувствовал, как паника начинает закрадываться в душу — холодными, липкими пальцами. Что, если ему снова плохо? Что, если он лежит там без сознания, а он, идиот, стоит здесь и стучит? Он резко открыл дверь и вошёл. И замер на пороге. Картина, открывшаяся его глазам, была такой неожиданной, такой тёплой, такой живой, что у него перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Хонджун сидел на полу посреди комнаты, скрестив ноги, и был абсолютно, тотально, безнадёжно погружён в своё занятие. Вокруг него, веером, кругами, хаотичными нагромождениями, волнами, были разложены листы бумаги — десятки, сотни листов, заполненных рисунками. Вазы. Везде были вазы. Они лежали на ковре, создавая причудливые узоры. Они свешивались с кровати, падая на пол каскадом. Они стояли на столике, на подоконнике, даже на подушках. Комната превратилась в мастерскую безумного художника, в творческий хаос, в котором, однако, чувствовалась какая-то своя, особая, никому не ведомая гармония. Сам Хонджун был похож на взъерошенного воробья, случайно залетевшего в дом и не знающего, как отсюда выбраться. Его непослушные кудряшки торчали во все стороны ещё сильнее обычного — он, видимо, постоянно запускал в них руки, когда задумывался, когда искал нужную линию. На правой щеке — длинная полоска графита, размазанная неосторожным движением. На лбу — ещё одна, помельче. Пальцы рук были испачканы карандашом, под ногтями — серая пыль. Глаза — огромные, тёмные, сияющие каким-то внутренним, вдохновенным светом, которого Уён никогда раньше не видел. Они горели. Они жили. Они творили. Он был так погружён в свой мир, что даже не услышал стука, не заметил, как открылась дверь, как вошёл Уён. Он что-то бормотал себе под нос — может, названия ваз, может, мысли о формах — слегка покачивал головой в такт какой-то внутренней, только ему слышной мелодии, и его карандаш летал по бумаге, рождая новые и новые изящные линии, плавные изгибы, причудливые очертания. Уён стоял и смотрел. Не мог оторваться. Забыл, как дышать. Это был не тот испуганный, дрожащий, забитый омега, которого он привык видеть. Не тот комок нервов, который вздрагивал от каждого звука. Это был… творец. Художник. Человек, который нашёл своё убежище в собственном мире, и этот мир был прекрасен. В этот момент Хонджун был таким живым, таким настоящим, таким… красивым, что у Уёна внутри всё перевернулось, рухнуло, рассыпалось на осколки. Он вдруг остро, до боли, до рези в груди осознал, что этот омега — не просто проблема, не просто носитель его ребёнка, не просто раздражающий фактор, который нужно терпеть. Он — личность. Со своим талантом, со своей страстью, со своим внутренним миром, в который Уён только что заглянул и от которого не мог оторваться. В который ему хотелось войти. Остаться. Согреться. — Хонджун, — позвал он, и голос его прозвучал хрипло, срываясь, чужим. Омега вздрогнул, поднял голову. Его глаза, затуманенные творчеством, сфокусировались на фигуре в дверях, и в них вспыхнуло узнавание, а потом — лёгкий, тёплый, доверчивый свет. — Ой… — выдохнул он, и его щёки залил нежный, розовый румянец, проступивший сквозь графитную пыль. — Уён… я… я не слышал, как ты вошёл. Извини. Он попытался встать, запутался в собственных ногах и в разбросанных листах, едва не упал, взмахнув руками. Уён сделал шаг вперёд, готовый подхватить, но Хонджун удержал равновесие сам, схватившись за край кровати и рассмеявшись — тихо, смущённо, но так искренне, что у Уёна снова сжалось сердце. — Я… я рисовал, — сказал он, как будто это нуждалось в объяснении, обводя рукой окружающий хаос. — Ари просила эскизы ваз. Я забыл про время. Совсем. Прости, я не хотел… — Ничего, — перебил его Уён, и в его голосе не было привычной резкости. Только какая-то странная, сдавленная хрипотца, которую он сам не узнавал. — Я… я пришёл. Для процедуры. Он сам не понимал, зачем говорит это таким тоном. Словно они договаривались о чём-то важном, сакральном. Словно это был ритуал, который нельзя нарушать. Словно это было единственное, что удерживало его от того, чтобы не подойти и не сделать что-то совсем другое — не прижать, не обнять, не спрятать ото всех. Хонджун кивнул, его щёки горели ещё сильнее. — Да, конечно… — прошептал он. Он аккуратно, стараясь не наступать на рисунки — но всё равно наступая, потому что их было слишком много — подошёл к Уёну. Остановился перед ним, робко, неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. Потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял руки и положил их ему на плечи, как уже делал два вечера подряд. Этот жест стал привычным, почти родным, но от этого не менее трепетным. Уён стоял, не двигаясь, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, невесомую близость. Он чувствовал тепло ладоней Хонджуна сквозь тонкую ткань рубашки — жаркое, живое, пульсирующее. Чувствовал его дыхание — частое, взволнованное, сбивчивое. Чувствовал его запах — тот самый, сводящий с ума, чистый, лесной, с молочной, едва уловимой ноткой малыша, которая делала этот запах ещё более глубоким, ещё более родным. Хонджун, помедлив секунду, приник лицом к его шее. К тому самому месту, где под тонкой кожей билась жилка, пульсировала жизнь, где кожа была особенно тёплой, где запах альфы был самым сильным, самым концентрированным. Он закрыл глаза и сделал глубокий, долгий, жадный вдох. Этот запах… он был для него всем. Лекарством от всех болезней. Защитой от всех страхов. Домом, которого у него никогда не было. В нём растворялись все тревоги, вся боль, все сомнения. Оставалось только тепло и это странное, щемящее чувство в груди, которое росло с каждым днём, с каждым таким мгновением. Он дышал. Медленно, глубоко, ритмично. Вдыхал этот тёплый, пряный аромат, в котором смешивались ноты виски, сандала, кожи и чего-то ещё, неуловимого, принадлежащего только Уёну. И с каждым вдохом напряжение уходило из его тела, мышцы расслаблялись, дыхание выравнивалось, становилось спокойнее. Уён чувствовал, как внутри него всё дрожит, плавится, рушится. Дыхание Хонджуна на своей шее — тёплое, влажное, ритмичное. Его мягкие губы почти касаются кожи, посылая электрические разряды по всему телу. Его тонкие пальцы чуть сжимают плечи, ища опору. Это было невыносимо сладко и невыносимо больно одновременно. Он хотел, чтобы это длилось вечность. Хотел прижать его крепче, уткнуться носом в эти мягкие, пахнущие лесом кудряшки, вдыхать этот запах бесконечно. Хотел… слишком много хотел. Его рука, против воли, против всех запретов, снова поднялась и легла на спину Хонджуна. Легко, почти невесомо, словно крыло бабочки. Просто поддерживая. Просто касаясь. Просто напоминая себе, что это реально, что этот омега действительно здесь, в его руках, доверчивый и тёплый, и что это не сон. Хонджун вздохнул ещё глубже, прижимаясь теснее, всем телом, всем существом. Он чувствовал это прикосновение, и оно отзывалось во всём теле сладкой дрожью, но не страха, а чего-то другого. Чего-то, чему он не смел дать имя. Чего-то, что делало его одновременно уязвимым и защищённым. Так они и стояли в тишине, освещённые только мягким светом настольной лампы, пробивающимся сквозь ворох разбросанных рисунков. Вокруг, на полу, лежали эскизы — изящные линии, причудливые формы, целый мир, созданный руками этого хрупкого омеги. А в центре этого мира стояли двое — альфа, который всю жизнь боялся чувствовать, и омега, который учил его чувствовать заново, медленно, осторожно, но необратимо. Прошло несколько минут. Или вечность. Хонджун, наконец, глубоко вздохнул, набираясь сил, и медленно, с явной, ощутимой неохотой, отстранился. Поднял на Уёна глаза. В них была благодарность — бесконечная, как море за окном, глубокая, как океан. Тепло, согревающее лучше любого камина, лучше любого пледа, лучше любых слов. И что-то ещё — что-то новое, пугающе нежное, чему он сам не мог подобрать названия. Что-то, что делало его одновременно уязвимым и бесконечно сильным. — Спасибо, — прошептал он, и в этом шёпоте было всё. Вся его благодарность. Всё его удивление. Вся его робкая, ещё не смеющая надежда. Уён смотрел на него. На эти огромные, влажные глаза, в которых плескалось столько чувств, что можно было утонуть. На этот лёгкий румянец, проступивший сквозь графитную пыль. На эти припухшие от долгого молчания губы, которые только что прошептали такое простое и такое бесконечное «спасибо». Что-то внутри него рвалось наружу. Что-то тёплое, пугающее, неконтролируемое. Ему хотелось протянуть руку и стереть эту графитную полоску с его щеки. Хотелось прижать его обратно, уткнуться носом в эти кудряшки, вдыхать этот запах вечность. Хотелось сказать что-то важное, нужное, правильное. Но слова застревали в горле, как кости, не в силах пробиться наружу. Вместо этого он отдёрнул руку, словно обжёгшись. Его лицо снова попыталось стать каменным — привычная маска, за которой он прятался годами. Но глаза… глаза выдавали его с головой. В них бушевала буря. В них плескалось столько всего, что слова были не нужны. В них была растерянность, и нежность, и страх, и что-то ещё — то самое, чему он сам не мог дать имени, но что делало его таким уязвимым. — Ладно, — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, срываясь. Он звучал так, будто каждое слово давалось с трудом, будто он проталкивал их сквозь сжатое горло. — Думаю, достаточно на сегодня. Спокойной ночи. Он резко развернулся и вышел из комнаты, почти выбежал, едва не споткнувшись о разбросанные листы. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, но в этом стуке не было злости — только паника. Паника человека, который слишком близко подошёл к краю и испугался, что сорвётся. --- Уён летел по коридору, не чувствуя под собой ног. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде одновременно. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — Чёрт, чёрт, чёрт… — шептал он, закрывая глаза ладонями, пытаясь унять эту дрожь, этот ураган внутри. — Твою мать, что это было? Он чувствовал запах. Везде. На своей одежде, на своей коже, в своих лёгких, в самой крови. Этот чистый, лесной, сладкий, сводящий с ума запах Хонджуна, смешанный с той новой, молочной, невероятно трогательной ноткой их малыша. Он въелся в него, пропитал его насквозь, стал неотъемлемой частью его самого. Он чувствовал тепло. Там, где только что прижимался Хонджун. На плечах, где лежали его тонкие, дрожащие руки. На спине, которой он коснулся, боясь поверить в реальность этого момента. Эти места горели, пульсировали, жили своей отдельной жизнью, будто там, под кожей, горел неугасимый огонь. Он чувствовал… он чувствовал так много, что это было невыносимо. Эта смесь нежности, страха, желания защитить, желания обладать, желания просто стоять вот так, держать это хрупкое тело в своих руках, вдыхать этот запах вечность — она разрывала его на части. — Что ты со мной делаешь, Ким Хонджун? — прошептал он в пустоту комнаты, обращаясь к тому, кого здесь не было, но кто заполнял собой всё его существо. — Почему ты… почему я не могу просто… просто перестать чувствовать? Просто выключить это? Он подошёл к окну, распахнул его, впуская холодный осенний воздух. Резкий ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, заставил поёжиться. Но даже он, этот ледяной поток, не мог вытравить этот запах, это ощущение, эту проклятую, разрывающую нежность, которая пустила корни где-то в самой глубине. Перед глазами снова и снова вставало лицо Хонджуна, когда тот отстранился. Эти огромные глаза, влажные, сияющие, смотревшие на него с такой благодарностью, с таким теплом, с такой… надеждой. И это было страшнее всего. Потому что он не знал, сможет ли эту надежду оправдать. Не знал, сможет ли стать тем, кто ему нужен, не после того что он сделал — Я не должен. Не могу. Не имею права, — прошептал он, сжимая подоконник так, что побелели костяшки. Но в глубине души, там, где он все это время строил защитные стены что бы никогда больше не почувствовать ту боль, все это начало рушиться. Что всё уже случилось. Что он пропал. Окончательно и бесповоротно. --- Хонджун остался стоять посреди своего творческого хаоса, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. Он смотрел на закрытую дверь, и в его глазах теплился мягкий, удивлённый, счастливый свет. Он провёл пальцем по линии рисунка, думая о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько недель назад он боялся Уёна до дрожи, до обмороков, до желания провалиться сквозь землю при одном его виде. А теперь… теперь он ждал вечера. Ждал этого момента. Ждал его запаха, его тепла, его присутствия. — Знаешь, малыш, — прошептал он, поглаживая живот. — Может быть, у нас есть шанс? Не на любовь. Но на что-то другое. На то, чтобы… быть рядом. Без страха. Без этой вечной дрожи. Он опустился на пол, аккуратно собирая разбросанные эскизы, складывая их в стопку. Вазы, которые он рисовал, казались ему теперь ещё более живыми, ещё более настоящими. В их изгибах, в линиях, в тенях ему чудилось что-то новое — то, что он не замечал раньше. Теплота. Защита. Дом. Он посмотрел на один из эскизов — вазу с плавными, обволакивающими формами, напоминающими объятия. И улыбнулся. --- Где-то в Пусане, глядя на ночное море, Ари вдруг почувствовала, как на душе стало теплее. Она не знала, что именно произошло в этот момент в её доме, но сердце подсказывало — что-то важное. Что-то хорошее. Что-то, что изменит всё. — Спи спокойно, малыш Хонджун, — прошептала она, глядя на луну, отражающуюся в тёмной воде. — И ты, мой глупый сын, спи спокойно. Всё будет хорошо. Ёсан, стоящий рядом, тоже смотрел на луну. В его глазах, обычно таких холодных и аналитических, было что-то тёплое, почти человеческое. Он думал о том, что скоро увидит этого загадочного Хонджуна, который сумел растопить лёд в сердце его циничного и раненого кузена. И, может быть, самому Ёсану это было интересно не меньше, чем тёте. — Да, тётушка, — сказал он тихо, кладя руку ей на плечо. — Всё будет хорошо. Я в этом уверен. Луна освещала огромный особняк в Сеуле, два крыла, две комнаты, два сердца, которые бились в унисон, сами того не зная. В одной комнате, среди стопок рисунков, спал омега с улыбкой на губах и рукой на животе. В другой — у открытого окна стоял альфа, вдыхая холодный воздух, но чувствуя только тепло, оставленное на его коже прикосновением того, кто стал для него важнее всего. И в этом лунном свете была надежда. Тихая, робкая, но настоящая. Такая же хрупкая, как рисунки на полу, и такая же живая, как новая жизнь под сердцем у одного из них. И такая же сильная, как чувства, которые оба они пока боялись назвать своим именем.