Часть 4

В комнате было тепло и влажно. Пар от горячей воды поднимался к каменному потолку, оседая мелкой влагой на стенах. Тусклый свет факелов метался по серому камню, выхватывая из полумрака суетящиеся фигуры. Слуги сновали вокруг, заканчивая последние приготовления. Двое собак таскали тяжелые деревянные ведра, выплескивая воду в большую каменную ванну, встроенную в пол. Пожилая кошка в фартуке раскладывала на длинной деревянной скамье стопки грубых льняных полотенец, бруски хозяйственного мыла, пучки сушеных трав, жесткие мочалки. Молодой пес возился с медным краном в стене — из него тонкой струйкой текла вода, но основной объем все равно таскали вручную. Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. Лайон-О втащил мальчика внутрь, все еще сжимая его руку выше локтя. Тот упирался ногами в пол, пытался вырваться, дергался, шипел что-то злое сквозь зубы — но хватка была железной. — Пусти! — рявкнул Мамм-Ра, когда Лайон-О наконец разжал пальцы. Он отшатнулся, потирая предплечье, и злобно зыркнул на льва исподлобья. В комнате повисла тишина. Слуги замерли на долю секунды. Все взгляды — любопытные, настороженные, изучающие — уперлись в маленькую фигуру в рваных лохмотьях. Мамм-Ра поймал эти взгляды и оскалился. Вышло не очень — детское лицо, испачканное сажей, смотрелось скорее жалко, чем устрашающе. Слуги тут же отвели глаза и задвигались быстрее, хотя по прежнему искоса поглядывали. Они знали, кто это. Весь город уже знал.  Король оглядел приготовления, коротко кивнул и повернулся к пленнику. — Снимай эти тряпки. Мамм-Ра замер. Он перевел взгляд с ванны на льва, с льва на суетящихся слуг, обратно на ванну. — Что? — выдохнул он, и в этом одном слове поместилось всё: неверие, возмущение, страх. — Ты слышал. Снимай. — повторил Лайон-О, даже не изменившись в лице. Просто смотрел сверху вниз на это маленькое, взъерошенное существо в грязных лохмотьях. — Что?! — голос сорвался на фальцет. — Нет! Нет! Ты не можешь! Я не буду... я… Он попятился, выставив перед собой руки, наткнулся спиной на дверь. В его глазах металась паника пополам с яростью. Лайон-О сузил глаза и шагнул вперед. А Мамм-ра рванул в сторону.  Он не успел сделать и двух шагов. Лайон-о поймал его поперек туловища, приподняв в воздух, как нашкодившего котенка. Мальчик взвизгнул — тонко, по-детски, совершенно не по статусу — и забился в железной хватке. — Пусти! Пусти, животное! — он молотил ногами, извивался, пытался укусить, достать хоть чем-то. Одна нога заехала льву в живот. Лайон-О только ухнул сквозь зубы. Короткий, сдавленный выдох.  — Прекрати. — его голос стал ниже, в нем прорезалось рычание. — Ты не будешь ходить по дворцу как оборванец. — Иди к черту! Отстань! Пусти! А-а-а-а! — Мамм-Ра брыкался с утроенной силой. Слуги старательно делали вид, что они ужасно заняты своими делами. Пес уткнулся в кран. Кошка перекладывала полотенца с места на место. Никто не смотрел в их сторону. Совсем. Лайон-О перехватил мальчика поудобнее, приподнял в воздухе. И дернул за край плаща. Треск ткани прозвучал неожиданно громко. Остатки того, что когда-то было устрашающим одеянием Повелителя Тьмы, разошлись по шву. Бинты, прилипшие к коже, затрещали следом. Мамм-Ра замер на секунду, не веря, что это только что произошло. А в следующую секунду его уже несли к ванне. — НЕТ! НЕТ, ТОЛЬКО НЕ... Плюх! Вода взметнулась во все стороны, заливая каменный пол. Мальчик оказался в ванне по грудь, мокрый, с волосами, облепившими лицо. Он сидел, не двигаясь, не веря, что это вообще происходит и хватал ртом воздух.  Лайон-О стоял над ним, все еще сжимая в руке ошметки грязных бинтов и рваной ткани. Даже не глядя на то, что держит, он развернулся и бросил тряпки в угол. — Сожгите, — коротко приказал он. Кто-то из слуг метнулся подбирать. Мамм-Ра медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел на Лайон-О. В его глазах было такое выражение, будто его только что окатили водой из лужи. Величайшее оскорбление. Шок. И закипающая ярость. — Ты... — голос дрожал. — ТЫ... ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! Король даже не повернулся. Он просто зачерпнул ковш воды. Плюх. Мамм-Ра захлебнулся собственным криком, закашлялся, зафыркал, отплевываясь. Вода текла по щекам, смешиваясь с выступившими от злости слезами. — Я... я тебя... — просипел он, убирая мокрые пряди с лица. Лайон-О поставил ковш и взял со столика мыло. Разломил брусок пополам, потер в ладонях, взбивая густую пену.  Мамм-Ра метнулся к краю ванны. Ухватился пальцами за бортик, попытался встать, выбраться. Лайон-О даже не повернулся толком. Просто положил свободную ладонь ему на макушку и нажал вниз.  Мальчик плюхнулся обратно с возмущенным бульканьем. — Сидеть, — коротко сказал Лайон-О.  — Да пошел ты! — Мамм-Ра рванулся снова, пытаясь оттолкнуть лапу льва. Его вернули обратно. Легко, без усилий, просто надавив сверху. — Сидеть, я сказал. Лайон-О просто запустил руки ему в волосы и начал намыливать. Грубо, размашисто, но тщательно. — Ай! Хватит! Больно же! — вырвалось у  Мамм-Ра. — Сиди смирно и не ерзай тогда, — голос Лайон-О звучал устало, но непреклонно. — Ты себе же хуже делаешь. Давай побыстрее с этим закончим. Мамм-Ра дернулся еще раз, попытался отстраниться, но куда там — лев удерживал его без особых усилий.  В итоге он затих. Сидел, вцепившись руками в края ванны, напряженный, как струна. Только сопел громко и зло, как рассерженный хомяк. Лайон-О продолжил мыть. Сполоснул волосы. Потом взял мочалку пожестче и принялся за спину, плечи, руки — методично, без лишних эмоций. Мамм-Ра дергался на ссадинах, но молчал. Только сопел громче и злее. — Готово, — наконец сказал Лайон-О, откладывая мочалку. — Вылезай. Мамм-Ра не двигался.  — Я сказал — вылезай, — в голосе Лайон-О появились металлические нотки. — Или мне тебя вытаскивать? Мальчик дернулся, встал, поскользнулся на мокром дне, чуть не упал — и в следующую секунду огромное полотенце накрыло Мамм-Ра с головой. Лайон-О просто схватил его и поставил на каменный пол.  Он стоял, закутанный как в кокон, мокрые волосы торчали в разные стороны, лицо было красным то ли от пара, то ли от злости. Лайон-О окинул его взглядом. Коротко хмыкнул. — Пошли. --- Коридор. Лестница. Еще коридор. Мамм-Ра плелся следом, путаясь в длинном полотенце, стараясь не смотреть по сторонам. Лайон-О вел его молча. Они остановились у двери — добротной, деревянной, с металлическими петлями. Лайон-О толкнул ее, пропуская мальчика вперед. Комната оказалась небольшой, но светлой — по крайней мере, по сравнению с ванной. В стене было окно, и сквозь него лился холодный серебристый свет луны. Но свет этот падал не прямо — окно перечеркивали толстые железные прутья, вмурованные в камень. Добротная деревянная кровать у одной стены, застеленная серым одеялом. Рядом тумбочка. Стол у окна — массивный, из темного дерева, с одним стулом. В углу — небольшой платяной шкаф. Ничего лишнего. Тюрьма, которую пытались сделать похожей на жилую комнату. Лайон-О прошел к кровати, бросил на нее стопку одежды — льняная туника, штаны, даже мягкие тапки. Все новое, чистое, но явно с чужого плеча — великовато. На тумбочку у окна поставил поднос. Миска с рагу, от которого шел аппетитный аромат. Ломоть свежего хлеба. Кружка с травяным чаем.  — Одевайся, — коротко сказал он. — Ешь. Повернулся к выходу, но у двери задержался. — Завтра будем решать, что с тобой делать. А пока сиди здесь. Решетка крепкая, дверь заперта. Так что не создавай проблем.  Дверь закрылась. Лязгнул засов. Мамм-Ра остался один. --- Прошло несколько часов. На улице уже давно стемнело. Комнату теперь тускло освещала только лампа на столе.  Мамм-Ра стоял у окна, вцепившись пальцами в холодный металл прутьев. Ему приходилось вставать на носочки, чтобы видеть хоть что-то. На центральной площади развернулся праздничный пир. Длинные столы ломились от еды, вокруг них толпились десятки фигур. Кто-то орал тосты, звеня кружками. Кто-то пел — громко, фальшиво, с надрывом. Веселая, ритмичная музыка разносилась над площадью, такая заводная, что под нее невозможно было устоять на месте. Ветер доносил обрывки песен, взрывы смеха, радостные крики. Сотни голосов сливались в один огромный, ликующий гул. Там праздновали. Праздновали победу. Праздновали его поражение. Мамм-Ра сжимал прутья так, что костяшки побелели. В груди клокотала ярость — горячая, тяжелая, как расплавленный металл. На тумбочке по-прежнему стояла нетронутая еда. Миска с рагу давно остыла, хлеб зачерствел, кружка с чаем стояла полная. Он даже не притронулся. Внизу снова взорвался смех. Кто-то затянул песню — ее подхватили десятки голосов. Он дернулся. Рванул решетку — бесполезно, только пальцы заныли. — Вот же твари… — прошипел он сквозь зубы. Он развернулся — резко, яростно — и со всей силы пнул стену босой ногой.  — А-А-А! — взвыл он тут же, схватившись за ушибленную ступню и запрыгав на одной ноге. — Твою ж... АЙ! Ау! Больно же! Он прыгал по комнате, сжимая ногу руками, шипя и ругаясь сквозь зубы, пока не наткнулся спиной на кровать и не рухнул на нее, тяжело дыша. Сидел, сжимая ушибленную ступню, злой, обиженный, униженный. Смотрел на ногу, которая медленно краснела в том месте, где встретилась с каменной кладкой. Потом снова на окно. На прутья решетки. На свое отражение в стекле — маленькое, взлохмаченное, в чужой одежде. Внизу все так же шумел праздник. Гремела музыка, плясали тени, взлетали к небу огоньки. Мамм-Ра закусил губу. Отвернулся к стене. Затих. Только плечи мелко вздрагивали. А внизу все так же гремел праздник.