第4話

      Махито провалился в отпечаток.       Его тело, потеряв чёткие границы, как капля ртути, влилось в этот негатив бытия. Ощущение было обратным всему, что он знал. Отсутствие температуры вместо холода, отсутствие света вместо тьмы, отсутствие звука вместо тишины. Он попал в карман реальности, который Лютый Холод вырезал для себя из мира. Пространство чистого, нетронутого «ничто» — забвения в своём чистейшем проявлении. И здесь, в центре этой первобытной вселенной, он увидел ядро.       Кристаллизовавшаяся первая мысль небытия, попавшая в мир. Она выглядела как идеально гладкая, чёрная сфера, висящая в пустоте. От этой точки во все стороны расходились тончайшие нити, тянущиеся наружу, к миру, и по ним, как по капиллярам, просачивалась воля Лютого Холода, материализуясь снаружи в виде ледяной пыли и размытого силуэта.       Снаружи Коёри почувствовала, как давление на её «Обелиск» ослабло. Существо внутри заколебалось, контуры стали ещё более призрачными. Оно чувствовало вторжение в свою основу. — Держись… — прошептала она себе. Силы были на исходе, холод саркофага начинал жечь изнутри, отбирая последнее тепло.       Внутри пространства ядра Махито приблизился к сфере. — Так-так… Изначальная пустота. Дыра в ткани мира. И ты используешь её как фундамент, — пробормотал он. Его рука, вернее, её подобие, потянулась к одной из нитей. — Но если фундамент изменится, то что станет со зданием?       Он прикоснулся к нити и начал менять её код, переписывать. Он впрыскивал в чистое забвение своего собственного любопытства, свою суть трансформации.       Снаружи одна из рук «Памяти о Небытии» вдруг изогнулась неестественным образом. Вместо того чтобы стирать, она на мгновение сформировала что-то — уродливый, кривой шип изо льда, который тут же рассыпался. Существо всколыхнулось. В его природе появился чужеродный элемент. — Не… не может… — прошипело оно впервые, прямо в сознании Коёри, ледяным скрежетом по душе.       Махито внутри улыбнулся. — Может, — сказал он вслух, и его голос, искажённый пространством пустоты, прозвучал и снаружи, гулко и неестественно, будто доносясь из-под земли. — Потому что твоё «ничто» — это конец. А моё «ничто», — он дотронулся до чёрной сферы, и его пальцы начали тонуть в ней, перекраивая изнутри, — …это начало. Бесконечное количество новых форм, хаос. Забудь о забвении.       Слова были лишены пафоса, но полны ужасающей уверенности. Он демонстрировал превосходство одной концепции над другой.       Сфера якоря затрепетала, по поверхности поползли трещины, мерцающие странным, искажённым светом бесчисленных возможностей, которые Махито вливал в неё. Нити начали рваться и спутываться, превращаясь в абсурдные, бесцельные петли.       Снаружи Лютый Холод начал разваливаться. Его тело растворялось, ледяная пыль в воздухе потеряла связь и просто осыпалась вниз, как обычный снег. Коёри увидела это. Чувство облегчения было таким острым, что она чуть не рухнула. «Обелиск» дрогнул. Она сделала последнее усилие, чтобы аккуратно развеять остатки своей техники, не допуская обратного удара.       И в этот момент одна из последних нитей исчезновения, рванувшись в агонии, прошила пространство. И это тончайшее, почти невидимое лезвие небытия чиркнуло по краю её развеивающегося барьера, нашло микроскопическую брешь в ослабевшей защите и коснулось левого плеча Коёри.       Не было ни боли, ни холода. Был провал.       Она почувствовала, как часть её, кусочек прошлого, воспоминание о первом снеге, который она видела с отцом, просто исчезло. Стёрлось. Осталась только гладкая, пустая поверхность в памяти, как вырванная страница. Физически это выглядело как мгновенное обморожение. Кожа на плече и предплечье стала мертвенно-белой, покрытой узором, похожим на тот, что был на чаще гибели её родителей. Но хуже было внутри. Головокружительная слабость, тошнота от потери части себя. Последний клочок реальности расплывался перед глазами. Давление «Обелиска» исчезло, но в голове стоял оглушительный гул.       Она падала. Мир накренился, и небо, затянутое сизой пеленой, медленно поползло в сторону. Снег мягко зашуршал под её повалившимся телом, как погребальный саван. И тогда она увидела его на фоне распадающегося кошмара.       Лютый Холод, вернее, то, что от него оставалось, медленно растворялся. Его размытые, многочисленные глазницы гасли одна за другой, словно сама идея «небытия» признала свое поражение перед чем-то более непонятным, более чуждым. И на фоне этого угасания выступила другая фигура.       Махито.       Он возник из самого воздуха над проклятым отпечатком. Сначала как бесформенная масса, затем обрёл плотность, форму. Контуры вновь стали человеческими, и от этого — ещё более чужими на фоне умирающего хаоса. На нем не было ни царапины, пыль не оседала на его плечах. Он выглядел так, будто только что вышел из тихой комнаты, а не из чрева забвения. Он стоял неподвижно, смотря на исчезающее проклятие. Потом медленно, с почти любопытной неспешностью, повернул голову. Его глаза нашли её. Упавшую. Беспомощную.       И он улыбнулся.       Уголки губ растянулись слишком широко, делая выражение лица нечеловечески оживлённым. И самое страшное, в глубине этой ледяной, безумной радости она уловила искренность. Он действительно был безмерно, до глубины своей пустой души, счастлив в этот миг. Счастлив найти ее вот такой: сломанной, открытой, полной неизученных реакций на боль и утрату.       Он сделал шаг. Потом ещё один. Высокий, прямой, несущий в себе странную, пластичную мощь, которая только что переписала законы небытия. Сердце Коёри, замершее от шока и потери, ёкнуло с животной силой. Он ведь только что помог: спас лес, её саму. Сделал то, чего не смогли родители.       Но он был проклятием.       Коёри забывала об этом. В пылу споров, в странной рутине их вынужденного соседства… Она начинала видеть в нём чудака, и навязчивого соседа. Но сейчас, глядя на эту улыбку, на этот бесстрастный взгляд, падающий на её раненое, беспомощное тело, она вспомнила это как никогда чётко.       Перед ней не человек. Стихийная сила, облачённая в человеческую форму лишь по случайности. Существо, чья душа была пустой глиной, готовой принять любой образ, чьи мотивы были непостижимы и изменчивы. И сейчас, самым интересным «образцом» в этом лесу была она. Поврежденная и ослабевшая.       Махито приближался. Его силуэт заслонял угасающий белый свет, становился огромным, заполнял всё её сужающееся поле зрения. Эта улыбка, эти глаза разного цвета, в которых она не отражалась. И в этот последний миг ясности, перед тем как тьма окончательно сомкнулась над сознанием, страх достиг апогея. Последнее, что она успела подумать, было лишено всякой логики.       «Не трогай меня. Не смотри на меня так. Я не хочу. Я не…»       Мысль оборвалась. Сознание погасло и мир перед глазами растворился.       Тишина. Снег. И высокий силуэт, стоящий над безвольным телом хранительницы, с лицом, озарённым улыбкой первооткрывателя, нашедшего самый ценный артефакт.

***

      Сознание вернулось к Коёри резко, как рывок из ледяной воды. Она вдохнула слишком глубоко, и тут же ощутила странную боль. Левое плечо и рука были словно отключены. Как будто кто-то вынул душу из этой части тела и заменил её ватой и паралоном. Ощущение было глухим, будто она смотрела на чужую конечность. Коёри лежала на своем футоне, в своей комнате. Укрыта. В очаге горел огонь. Казалось бы, всё на месте.       Но что-то не складывалось.       Тишину нарушали странные, методичные звуки, доносящиеся откуда-то из главной комнаты. Шуршание картона, а потом – мягкий стук дерева о дерево. И ещё, едва уловимый, монотонный напев. Вернее, кто-то бубнил себе под нос. Ровным, безэмоциональным голосом, как диктор, зачитывающий инструкцию.       «…значит, эта фишка перемещается на три деления. Но если выпадет символ «вьюга», то все малые духи возвращаются в болото. Интересная механика случайности! Она моделирует непредсказуемость природы…»       У Коёри похолодело внутри. Её настольная игра, старая, привезённая с города, в которую она играла ещё с родителями, обучаясь базовой тактике на примере духов леса. Он нашел её. Он… играл в неё? Дзюцущи поднялась, стараясь не скрипеть татами под собой. Голова кружилась от слабости, мир плыл. Вид её был жалким: бледная, в той-же помятой одежде, но уже без тёплого хаори сверху, с мертвенно-бледной кожей на левом плече, которая странно мерцала на границе.       Шуршание в соседней комнате продолжалось. Теперь послышался звук, похожий на то, как кто-то переставляет фигурки, расставляя их. Коёри, прижимая здоровую руку к груди, чтобы унять дрожь, вышла в главную комнату.       Картина, которая предстала перед ней, была почти сюрреалистична. Махито сидел за котэцу, скрестив ноги. Перед ним была аккуратно, с педантичной точностью разложена карта игры. Все фигурки деревянных резных духов стояли в идеально симметричных геометрических формах: квадраты, треугольники, окружности. Карточки событий были рассортированы по цвету и размещены стопками одинаковой высоты. Он с детской сосредоточенностью держал в руках фигурку «Страж-медведя», самую большую, и внимательно рассматривал её, поворачивая.       Проклятие наконец подняло голову, серо-голубые глаза нашли её взгляд. Ни тени смущения, неловкости или осознания вторжения. — А, ты проснулась. Отлично, — сказал он, словно Коёри просто вышла на минуту. Махито поставил фигурку медведя в центр воображаемого круга. — Эта игра имеет недостатки. Шанс события «вьюга» слишком низок, учитывая разрушительный эффект. Это делает стратегию предсказуемой. Я исправил.        Он указал на небольшую кучку идеально круглых камешков, которых раньше в игре не было. Они лежали рядом с картами. Коёри молчала. Слова застревали в горле комом. Она должна была кричать, выгнать его. Но что она могла бы сказать? «Уйди, ты чудовище»? Он только что спас всё, что она охраняла. Он перетащил её, раненую, в дом. Он… подбросил углей в очаг.       И она была ужасно, унизительно слаба. Рука висела плетью, а в глазах стояла мутная пелена. Девушка едва держалась на ногах. Махито, не дождавшись ответа, встал и подошел к ней. — Эффект от контакта с чистым небытием стабилен, — констатировал он. — Я наложил ограничивающий контур, чтобы изолировать область распространения духовного некроза. Он должен держаться где-то двое суток, а потом потребуется повторное применение. — Зачем… — наконец выдавила она хриплым шепотом. — Зачем ты всё это делаешь?       Он склонил голову, искренне не понимая. — Делаю? — Играешь в мою игру. Говоришь со мной… так. Остаёшься здесь.       Махито помедлил, подбирая слова. — Ты — самый сложный и полный образец, с которым я сталкивался, — сказал он. — В твоей душе рана, но она сопротивилась забвению, как к моему изменению. Я должен понять почему, а для этого нужен контекст. — Он кивнул в сторону разложенной игры. — Это часть контекста, твой дом часть контекста, и твоя слабость тоже сейчас часть контекста.       В этой леденящей откровенности и заключалась вся суть его ужаса. Он был пустым. И его пустота жадно впитывала в себя все грани жизни, не придавая значение тому, к каким последствиям может это привести для объекта. Злиться бессмысленно. Как можно злиться на ураган за то, что он срывает крышу? Он просто следует своей природе.       Она опустила глаза, сгорбившись, чувствуя, как независимость и её статус хранительницы бесславно тают. Теперь она была лабораторной мышью в клетке собственного дома. А он — любопытным, всемогущим ребёнком, который только что нашел игрушку и даже не догадывался, что может сломать её просто от чрезмерного внимания. — Я… хочу пить, — прошептала она, сдаваясь, отводя взгляд от его слишком ясных глаз. — Конечно! — кивнул Махито. — Восполнение жидкости необходимо после шока. Я принесу.       И он действительно пошел на кухню, совершенно уверенный, ведь теперь знает, где стоит её кружка. Коёри осталась стоять посреди комнаты, глядя на симметричные ряды фигурок в старой игре, его «исправления» и мягкую подушку у котэцу, на которой он сидел.       Махито вернулся с кружкой воды, поставив её на ближайшую поверхность, низкую полку, до которой она могла дотянуться здоровой рукой, не делая лишних шагов. Расчётливо. Коёри взяла кружку. Вода была ледяной, прямо из колодца, он не догадался её согреть. Зачем? «Восполнение жидкости» было выполнено.       Она пила маленькими глотками, избегая пытливого взгляда, чувствуя, как холод растекается внутри, смешиваясь с внутренним оцепенением. Стыд. Она, потомственный маг, сильнейшая в этих лесах, теперь не могла даже налить себе тёплой воды. Была обязана ему своим выживанием и целостностью леса. И он стоял тут, в её доме, как живое напоминание об этой унизительной зависимости. — Неаккуратно, — вдруг произнёс Махито. Его голос прозвучал неожиданно чётко в тишине.       Коёри вздрогнула, чуть не расплескав воду. — Что? — Твоя техника. «Обелиск». Ты поставила её неаккуратно, — повторил он, скрестив руки на груди. В позе, тоне, было что-то почти наставительное. Как у старшего ученика, разбирающего ошибки младшего. — Ты пыталась воспроизвести техники родителей, но не учла, что на этот раз была другая цель.       Дзюцущи смотрела на него, не веря своим ушам. Он отчитывал её? — Я… делала всё, как учили, — неловко выдавила она. — Учили сражаться с целым, а это была часть, — он сделал шаг ближе, и его палец начал чертить в воздухе невидимые диаграммы. — Ты применила технику полного сжатия и остановки к рассеянному явлению, это создало точки неравномерного напряжения. Здесь, — он ткнул пальцем в воздух примерно на уровне её раны, — и здесь. Особенно в зоне левого фланга, где ты, судя по остаточным колебаниям, торопилась завершить технику. Это создало брешь в защите ещё до момента финального воздействия. Именно туда и просочилась нить «небытия». Это не была случайность, Коёри-тян. Это закономерная ошибка, вытекающая из неверного анализа угрозы.       Он, проклятие, которое ещё неделю назад тыкало пальцем в мышей из леса (возможно, тыкало снова, пока она спала), сейчас с важным видом указывало на её ошибки, вертя пальцем в воздухе, а другой рукой подперев бок. Было… странно… и обидно. Ведь в пылу боя, видя образ родителей в своём «Обелиске», она действительно рванула, торопилась. И ошиблась. — Если бы ты с самого начала использовала не «Обелиск», а, скажем, модифицированный «Кокон Тишины» с фокусом на рассеивание, вероятность прямого контакта снизилась бы на 74%, — продолжал он своё «наставничество».       Коёри опустила голову и передние пряди тяжёлых волос скрыли лицо. Она не могла смотреть на Махито. Сейчас он был воплощением бездушного совершенства, тем, кем должна была быть она сама. А по итогу стала той, кто совершает эмоциональные провалы. — Зачем ты… это говоришь мне? — сказала она, почти обращаясь к полу. — Чтобы ошибка не повторилась, — ответил он, как что-то само собой разумеющееся. — Твоё физическое тело, — кивнул он на побелевшее плечо, — ценно меньше души, но оно ограничивает твою подвижность и поэтому искажает стабильную энергетику. Повторение подобного нецелесообразно. Так что впредь, действуй точнее.       Это выглядело, точно ребёнок копировал поведение взрослого, который его некогда отчитывал, а теперь, сам решил взять на себя роль «учителя». Махито повернулся и снова направился к столу с игрой, как будто лекция была закончена: ошибка разобрана, выводы сделаны, можно возвращаться к чему-то более интересному. Но перед тем, как опуститься, вдруг развернулся с совершенно сияющим выражением.  — И отныне, можешь называть меня Махито семпай! — радостно сообщил он.        Глаз судорожно дёрнулся, пока мозг пытался найти хоть что-то в ответ. — Что за бред ты несёшь?  — Хм? А разве не так принято у вас в школах? Старшие учат младших, а младшие называют старших семпай. Я сам слышал. — сказал Махито задумчиво, словно что-то вспоминая.        Старший? Он? Чтобы проклятие обучало чему-то потомственного мага? Мозг отказывался обрабатывать логичность его суждения. Проклятия по своей сути были бессмертными, а такое разумное, как он, наверняка проживало не первый десяток. Однако эти малоприятные для восприятия мысли быстро сменились на… Откуда он вообще знал про школы дзюцущи и что в них заведено? — Ты… встречался с другими магами напрямую?  — Да, встречался. Они пытались меня уничтожить. Я их тоже. — И ты их убивал? — вырвалось прежде чем она успела обдумать, желает ли услышать ответ.       Махито не смутился. — Да, — повторил он с той же точностью. — Двое молодых, в Токио. Один с кулаками и безграничной энергией идущей от… впрочем тому есть объяснение. Другой с удивительной склонностью к самопожертвованию и тщательно продуманными атаками. Интересные попались маги. Но эти выжили! Недоработал. Точнее, кое-кто помешал.       Он произнёс это так же легко, как сказал бы «не успел на поезд». Коёри почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — А другие? — Другие, — Махито повторил, и его взгляд стал расфокусированным, обращённым внутрь, к воспоминаниям. — Была женщина с техникой растительных барьеров, где-то в Фукусиме, кажется. Слишком полагалась на заранее подготовленную тактику. Я изменил структуру её барьеров изнутри, и они её же и задушили. Был старик с техникой звуковых вибраций. Он пытался резонировать с моей душой, но она… пластична. Его резонанс не закрепился. После чего я изменил вибрационную частоту его собственного сердца. Был ещё один, в горах. Он мог уплотнять воздух. Полезная техника, я её запомнил.       Он перечислял это как отчёт: техника, слабость, метод нейтрализации. Без злобы, без сожаления, без гордости. Просто факты. — Почему? — выдохнула Коёри. Она уже знала, что глупый вопрос, но не могла не задать.       Махито посмотрел на неё прямо, глаза были чисты, как небо над ледником. — Они были интересны. Пока не переставали такими быть. Или пока не пытались остановить мои исследования. Уничтожение было… наиболее логичным завершением взаимодействия. Как с лабораторной крысой после завершения эксперимента. Ты же не оставляешь её жить, если она больше не даёт ничего интересного?       Сравнение ударило с фатальной силой. Она была для него лабораторной крысой прямо сейчас. Самой живучей и сложной, но принцип тот же. — А я… — голос стал тише. — Я тоже стану неинтересна? Или… угрозой для твоих исследований?       Махито долго смотрел на неё, глаза скользнули по мраморному плечу, лицу, искажённому смесью страха и вызова. — Ты другая, — наконец сказал он. — Ты не просто маг. Ты часть этого места, которое я изучаю. Твоя техника и душа — всё это элементы уникальной экосистемы! Уничтожить тебя, означало бы разрушить поле исследования до того, как будут собраны все данные. Это же скучно.       Он сделал паузу, словно обдумывая новую мысль. — Кроме того, ты позволила мне наблюдать. Добровольно, после нашего договора. Остальные нет, они сразу атаковали. Ты первая, кто предложил новый вид взаимодействия. «Наблюдение вместо немедленного уничтожения». Мне интересно к чему это приведёт.       Он снова повернулся к игре, взял фигурку «духа ручья». — Поэтому сейчас цель не уничтожение, цель — сохранение тебя в здоровом состоянии, чтобы узнавать новые, интересные аспекты человеческой души. Это намного увлекательнее, чем просто разрушить здесь всё вокруг.       Он был смертельно опасен. Он убивал таких, как она, без колебаний. И он оставил её в живых не из милосердия, а потому что она была частью более крупного эксперимента. Её безопасность висела на двух тонких нитях: её «интересности» и её «полезности». Как инструмент в борьбе с Лютым Холодом, и как объект, позволивший наблюдать за собой. Это было унизительно и страшно. — Понятно, — тихо выдавила Коёри.       Хранительница стояла, прижимая кружку к груди, глядя в пол. Позвать помощь. Это было очевидно, её долг как дзюцущи. Токио, Киото. У них есть силы. Они могли бы прийти, они бы разобрались с Махито. Запечатали его, уничтожили и проблема решена. Её рука непроизвольно сжалась, больное плечо отозвалась глухим спазмом.       А потом? Что будет с её проблемой? Новые силы придут. Возможно, даже разберутся с Махито. Ценой колоссальных потерь, но разберутся. А потом увидят Лютый Холод, древнее, первобытное проклятие, спавшее под её землёй. Проклятие, которое семья Сиросэки веками сдерживала тонким балансом, знанием и симбиозом с местом.       Что сделают они? Школы, привыкшие к грубой силе, к масштабным битвам, стирающим с лица земли кварталы? Они попытаются запечатать его, как родители, как пыталась она сама. Они не поймут, что с концепцией так не сражаются и спровоцируют полное пробуждение. А тогда погибнет не только Аомори. Лютый Холод — это явление, подобное стихийному бедствию. Он может начать расти, расползаться холодом забвения.       Махито, со своей чудовищной, нечеловеческой логикой, уже нашёл иной путь. Уничтожение через искажение сути. Это был единственный способ, который имел шанс сработать наверняка, и он был единственным, кто мог это провернуть. Он был оружием, ужасным, аморальным, бездушным, но именно тем оружием, которое было нужно против такого же бездушного, древнего ужаса. Позвать других — значит обречь всё на гибель в попытке спасти себя от одного монстра, выпустив другого, большего.       Но была и другая причина. Глубинная, эгоистичная, от которой ей стало стыдно. Он был её находкой и её проблемой. Её… проклятием. Она, последняя из Белых Стражей, допустила его на свою землю, вступила с ним в договор. Она проиграла ему в первой схватке, позволив остаться, и теперь привести других, чтобы они убрали её ошибку… это было бы признанием полного поражения. Отречением от своего долга, от наследия семьи. «Мы не справились, приберите за нами».       Коёри закрыла глаза. Перед ней стоял выбор между долгом мага и долгом перед своей землёй. Между безопасностью для себя и выживанием для всего, что ей было дорого. Между гордостью и… рациональным использованием самого опасного инструмента из всех возможных.              Нет. Она не позовёт помощь.       Она продолжит этот чудовищный эксперимент над собой, и в ответ будет использовать Махито, как оружие против Лютого Холода. И будет надеяться — нет, рассчитывать — что к тому моменту, когда общая угроза будет устранена, она либо станет достаточно сильной, чтобы справиться с ним сама, либо найдёт способ… Сделать так, чтобы его «интерес» никогда не угас.       От последней мысли стало холодно. И что тогда? Они останутся здесь вместе… навсегда? Пусть и так. Но пока он здесь, живёт по её правилам — он больше не ранит других.