第5話

      Следующие дни слились в одно монотонное, но невыносимо насыщенное полотно. Время для Коёри теперь измерялось не сменами дня и ночи, а циклами его внимания. Первая ночь стала пыткой, дзюцущи проснулась от мерзкого чувства наблюдения. Полная луна светила в окно, выхватывая из темноты его силуэт. Махито сидел в углу её комнаты, на татами, скрестив ноги. Неподвижно, пока его глаза, отражавшие лунный свет, были открыты и пристально смотрели на неё. — Ты что делаешь? — её голос прозвучал сипло от сна и страха. — Наблюдаю, — ответил Махито так же тихо, — Пока ты спишь, душа ощущается иначе, особенно сейчас, когда она ослабла, появилась трещина. — Выйди, — сказала она, не отрываясь от его взгляда. — Ну зачем, — возразил он, ничуть не злясь, — Сейчас самый интересный момент изучения, я почти ощущаю вкус твоей души, он такой… как кровь из ранки на льду! — Я не только душа со вкусом! Я живая и я не хочу, чтобы на меня смотрели, пока я сплю! — Почему? Это же не причиняет тебе боли, твоё тело отдыхает. Я просто наблюдаю со стороны. — Это жутко, Махито! Это ненормально!       Он помолчал, переваривая. Слово «ненормально», похоже, он не мог понять. — Норма это для людей, у меня такого критерия нет, — наконец сказал он. Но встал. — Однако если это мешает твоему сну и сосредоточению на восстановлении… Я буду наблюдать из соседней комнаты.       Он вышел, но облегчения не наступило. Коёри чувствовала его внимание, как паутину, проникающую сквозь стену из рисовой бумаги и дерева. Он не спал, наверняка сканировал. Она лежала, сжавшись, с глухим пониманием, что даже в этой тёмной ночи больше нет одиночества. Её сон стал публичным достоянием, и каждое действие стало объектом изучения.       Утреннее умывание. Махито стоял у двери в ванную, слушая звук воды. — Ты используешь сначала ледяную воду, потом тёплую. Это для физического здоровья или ритуал очищения? — Просто так привыкла, — бурчала она, пытаясь одной рукой удержать полотенце. — Привычка. Интересно, какой изначальный стимул её сформировал…       Расчёсывание волос. Коёри сидела у окна, пытаясь привести в порядок копно с детства длинных волос. Знакомая тень упала сзади. — Ты делаешь ровно тридцать движений всегда. Почему именно тридцать? — Так… мама говорила. — А если сделать двадцать девять? Или тридцать один? Что-то изменится в структуре волос? — Не изменится! Просто отстань! — Значит, это чисто ритуальное действие, тоже привычка.       Он мог уставиться на процесс заваривания чая, как на восьмое чудо света, со странным заворожением, комментируя время заваривания и изменение цвета воды. Он пересчитал все дощечки в полу её комнаты и однажды утром сообщил, что три из них имеют другой звук при постукивании, что «может указывать на скрытое повреждение или иной состав древесины».       И вот, однажды вечером, когда она сидела, уставившись на красные угли в очаге, а он — на идеально ровный ряд дров, которые самолично наколол (неизвестно каким образом, так как топор оставался нетронутым), Махито задал вопрос отличающийся от предыдущих. — Коёри-сан. — М? — Почему ты остаёшься здесь? — Я Страж. Это мой долг. — Долг — это то, что тебе навязывают. А что внутри заставляет выполнять его? Страх или может гордость? — Его голос был лишён личной оценки, — Твои родители погибли, выполняя этот долг. Вероятность твоей гибели также высока, нелогично продолжать.       В горле встал ком от того, что он ткнул пальцем в самую незащищённую рану. — Потому что если не я, то кто? — выдохнула она. — Потому что их жертва не должна быть напрасной. И… это мой дом. — «Дом» это не просто сооружение, — парировал он. — Это концепция безопасности для людей, да? Но тебя лишили безопасности, когда они погибли. Принадлежность к чему? К мёртвым? К лесу, который пытается тебя убить? Я совсем не понимаю твою логику.       Она закрыла глаза. — Не всё поддаётся логике, Махито. Есть… чувство. — Чувство, — повторил он, — Ты испытываешь его сейчас? Опиши, как именно это ощущается?       Она издала короткий смешок. — Давит в груди, тепло и тяжело одновременно. Хочется плакать и кричать, но в то же время тихо и пусто, как после метели.       Коёри не знала зачем пыталась объяснить необъясняемое, ещё и тому, кто уж точно не поймёт. Он внимательно слушал, его глаза расширились, словно он пытался представить всё в деталях. — Очень противоречиво получается. И именно этот комплекс ощущений удерживает тебя здесь, подвергая опасности? Поразительно неэффективно с точки зрения выживания. Но… сложно.       Он сказал это с таким сочувствием, словно божественная сила смотрела на простых смертных, жалея, как скоротечен и бессмыслен их век.       Другой раз, когда она, превозмогая боль, пыталась сделать простейшие упражнения для здоровой руки, он спросил: — Что для тебя страшнее: боль от раны или мысль, что ты не сможешь больше сражаться?       Она замерла. — Второе, — честно ответила она. — Почему? Боль появляется, чтобы сообщить, что есть нарушения, но её можно заглушить. А вот неспособность сражаться это просто изменение статуса. Ты же можешь наблюдать, а не действовать, в чём разница? — Потому что без действия от меня нет смысла. Если я не могу защищать, то кто я? — Коёри, — сказал он. — Твоё имя обозначает «ледяная зависимость» или «привязанность изо льда», если разбирать кандзи. Оно не означает «страж».       Она онемела. Никто не разбирал её на составные части, отделяя долг от сути. И, глядя в его чистые глаза, она начала понимать, что, возможно, он видит её точнее, чем она сама себя. Но в этом осознании не было никакого утешения.

***

      Рана не заживала. Мраморная белизна и ледяной узор не расползались дальше благодаря его контуру, но и не отступали. Рука оставалась чужой, мёртвым грузом. Меньше чем за неделю Коёри научилась делать многие вещи одной рукой, но каждое утро, видя это пятно забвения на собственном теле, она чувствовала приступ глухой ярости и страха.       Однажды, после особенно неудачной попытки завязать пояс на своей юкате одной рукой, она в сердцах плюхнулась на татами перед низким столом, где Махито что-то чертил на бумаге какие-то совершенно неподдающиеся пониманию схемы, или что бы то не было. Он, кажется, совершенно не собирался уходить, а выгонять силой… Появилось слишком много причин, по которым это стало до смешного невозможным. Но если уж по соседству завёлся дьявол во плоти, то и с этого можно поиметь выгоду. — Довольно, — сказала она тихо, но так, что Махито сразу поднял голову. — Твоя моторная функция восстановлена только на 65%, — спокойно произнёс он. — Ты же человек, раздражаться с подобного для вас естественно. — Не естественно. Это надоело, — она взглянула на него в упор. — Ты можешь это исправить.       Махито отложил кисть. На лице читался вопрос. — Исправить? Ты имеешь в виду уничтожить «небытие», вшитое в ткань твоей души? Это сложнее, чем наложить контур. — Нет. Я имею в виду плечо. Душу… оставь пока. Но ты же можешь трансформировать материю, можешь изменить плоть. Сделай так, чтобы рука работала. — Теоретически — да. Я могу реструктурировать повреждённые ткани, восстановив нейронные связи и мышечные волокна, обойдя область духовного некроза. Но это будет временное решение. Рука будет двигаться, но связь с душой в этой области останется разорванной. — Мне сейчас нужна оболочка, — отрезала Коёри. — Мне нужно… не быть калекой.       Он медленно кивнул, подошёл, и сел на корточки возле неё. — Покажи.       Судя по тону, он, на удивление, отнёсся к этому серьёзно, и в голосе не было ни тени сомнения в своих силах. Коёри замерла, глубоко вдохнула. Потом, отведя взгляд, здоровой рукой потянула за ворот юкаты. Ткань сползла, обнажив плечо, ключицу и начало руки. Она содрогнулась от уязвимости, списывая в голове реакцию на холод. Коёри сидела перед ним, полуобнажённая, демонстрируя свою самую страшную рану — духовную, ставшую физической.       Его взгляд был прикован к границе, где нормальная, живая кожа встречалась с мертвенной белизной. Он приблизил лицо, изучая узор. — Заражение «небытия» стабильно. Интересно, оно продолжает излучать на тонком уровне, — он поднял руку, но не коснулся. Его пальцы замерли в сантиметре от её кожи. — Доверься механизму.       Коёри кивнула, не в силах вымолвить слово. Его указательный палец коснулся границы здоровой кожи. Прикосновение было прохладным, полностью нейтральным. Только концентрация. — Сейчас я буду трансформировать и… — он вдруг задумался. — Ощущения должны быть необычными.       И Махито начал. Он был прав, это было странно, но боли не было. Как будто под кожей зашевелились тысячи невидимых червей, но не так, что стало бы мерзко. Она чувствовала, как её плоть, сосуды, нервы — всё, что было живым вокруг раны, — начинают перестраиваться. Медленно, миллиметр за миллиметром, его энергия ползла вдоль границы «небытия», создавая новые мостики, обходя мёртвую зону.       Он работал молча, с лёгкой полуулыбкой и слегка сдвинутыми бровями, полностью поглощённый делом. Иногда он прищуривался, и его палец на секунду замирал, будто он что-то вычислял. Потом движение возобновлялось. Его дыхание было ровным, он был здесь, в сантиметре от её обнажённой кожи, и был дальше, чем когда-либо.       Коёри смотрела на его склонённую голову, бледные пальцы, творящие чудо на её теле. И чувствовала ужасную неловкость. Он чинил её, как сломанную куклу. Без смущения, без волнения, с абсолютно безличным взглядом. А она сидела здесь, позволяя этому проклятию касаться, проникать под кожу и изменять её изнутри. И при всём этом, Коёри была ему благодарна за эту «починку». Через несколько минут Махито отстранился. — Попробуй.       Она осторожно, с опаской, попыталась поднять руку. И та действительно поднялась. Медленно, скованно, как механизм, долго пролежавший без дела, но поднялась. Коёри согнула локоть, пошевелила пальцами. Ощущения были тупыми, далёкими, как в конечности, которая онемела от того, что на ней лежали. Но она двигалась.       Коёри подняла на него глаза, слегка покрасневшие, но сухие. — Спасибо, — выдохнула она, поджимая губы.       Махито, вытирая руки о ткань своей футболки (совершенно автоматический жест, который выглядел так дико от него), пожал плечами. — Это временно, контур держится на моей энергии. Тебе придётся периодически его подпитывать, пока не найдётся способ починить до конца. — Он посмотрел на её лицо, выражающее смесь неопределённых для неё самой чувств, и его брови слегка сдвинулись. — Тебе больно, Коёри-сан? Я мог нечаянно задеть нервный узел. — Нет, — быстро сказала она, отводя взгляд и натягивая ткань кимоно обратно на плечо, пряча теперь уже функциональную руку. — Нет боли.       Он кивнул, удовлетворённый, и вернулся к своим рисункам, как будто только что поправил криво висящую картину, а не совершил акт глубоко интимного вторжения и милосердия.       Для него это был просто логичный шаг в рамках протокола: «Поддержание функциональности образца». Для неё это был перелом. Теперь он вмешался напрямую, став частью её тела. И теперь она была обязана ему не только жизнью и целостностью леса, но и целостностью собственного тела. Доверие? Нет. Но появилась новая, жуткая связь пациента и врача, где врач был гениален, невероятно точен и совершенно не понимал, что только что совершил нечто, выходящее далеко за рамки «обслуживания образца». А пациент не мог это забыть.

***

      Дни, последовавшие за «починкой», были самыми странными в её жизни. Махито не ушёл. Он и не думал. Он включился в быт дома как его неотъемлемая, хотя и чужеродная часть, но теперь, когда рука слушалась, исчез последний предлог для его постоянного присутствия в её личном пространстве.       Утром Махито выходил наружу и проводил час, молча наблюдая, как солнце поднимается над заснеженным лесом. Вряд ли он медитировал, и вообще знал, что это такое. Днём он мог часами сидеть в главной комнате, делая зарисовки узоров — инея на окне, прожилок в дереве её стола, трещинки в чашке и много непонятных человеческому глазу рисунков. Или он мог читал её книги, беря их без спроса. В основном трактаты по экзорцизму и истории региона — с тем же безразличием, с каким мог бы читать техническую инструкцию. Иногда он задавал вопрос: — Тут написано о «плаче земли», как источнике проклятий. Это метафора или земля правда когда-то плакала?       Отвечать ему было проще, чем игнорировать.       Вечером происходило самое неловкое. Он оставался. После совместного молчаливого (и, совершенно не нужного ему) ужина, он больше не исчезал в лесную тьму. Сидел у ирори и смотрел на огонь. Или смотрел на неё, как на часть пейзажа и логичное завершение дня: лес, дом, печь, она.       И выгнать его теперь было… немыслимо. Не только из благодарности за руку и за лес, хотя и это висело на ней тяжёлым, неоплаченным долгом. А из-за стыдливой неудобности. Как выгнать того, кто сидит тихо, ничему не мешает, и… чинит протекающую крышу, пока ты спишь? Однажды утром она обнаружила, что сквозь потолок больше не капает. На чердаке лежали идеально подогнанные, будто выросшие на месте, заплатки из спрессованной хвои и смолы — очевидно его работа. Он даже не упомянул об этом.       Однажды вечером, когда ветер выл особенно яростно, а Махито, как обычно, сидел у очага, она не выдержала. — Махито. — Да? — Почему ты всё ещё здесь?       Он повернул к ней голову. В его глазах редко можно было прочитать понятную эмоцию, вот и сейчас, они были похожи на стекляшки, просто дополняющие внешность. — Потому что здесь центр всего самого интересного для меня. — Интересного? Лютый Холод спит. Я… функционирую. — Лютый Холод не «спит», он ждёт. Та часть была уничтожена, но источник не тронут, поэтому я предполагаю, что в течении полугода он проснётся полностью. А ты — ключевой элемент здесь. Сама твоя жизнь, как явление, это печать, оставленная прошлыми стражами. Это всё из-за места, ты очень привязана душой к лесу. Так что уйти сейчас означало бы прервать эксперимент на самом интересном этапе!       Он говорил правду. Душа представляла для него интерес, такой-же, как лес и Лютый холоду. И так вышло, что всё три явления оказались неразрывно связаны. — А если… если я попрошу тебя уйти? — спросила она, уже зная ответ. — Я откажусь, — сказал он. — Ты всё равно не в состоянии для противостояния угрозе. Ты это говоришь из-за «чувства», а не логики и разума. Поэтому я не буду тебе подчиняться.       Коёри отвернулась к окну, за которым кружила снежная мгла. — Значит, я в западне. — Ты в контролируемых условиях, — поправил он. — Как и я. Мы оба зависим от развития ситуации с Лютым Холодом. Это делает нас… временными союзниками по стечению обстоятельств. Я обеспечиваю тебе защиту и повышаю твою эффективность. Ты обеспечиваешь мне доступ к уникальным данным и возможности изучать угрозу в её естественной среде обитания. Разве не взаимовыгодно?       Каждый раз, чувствуя, как его проклятая энергия ложится невидимым куполом над домом, она сжималась внутри. Это была защита тюремщика, заботящегося о целостности клетки. И она, страж, чей род веками отбивался от таких, как он, теперь спала под этой защитой. И что хуже всего — спала крепче. Потому что знала: ни одно лесное проклятие, ни один блуждающий дух не посмеет даже пискнуть рядом, пока тут сидит оно. Её долг был исполнен чужими, ужасными руками.

***

      Вечер выдался тихим. Махито уже закончил свой «обход». Его взгляд, блуждающий по комнате в поисках чего-то интересного, на этот раз остановился на пустом углу, где у стены стояла лишь старая ваза с засохшими ветками. — Коёри-сан, — начал он своим безразличным тоном. — Что опять? — она не отрывалась от починки перчатки, которую наконец-то могла держать двумя руками. — У тебя нет телевизора.       Она подняла глаза, ожидая очередного комментария о энергопотоках или материалах. Но нет. Он просто констатировал факт, как если бы заметил отсутствие второго очага. — Нет, — подтвердила она. — И что? — В городах в каждом жилище есть телевизор. Часто несколько. Также распространены стиральные машины с автоматическим режимом, посудомоечные машины, системы «умный дом». У тебя здесь есть колодец, очаг и керосиновая лампа. — Он сказал это с лёгким недоумением туповатого учёного, обнаружившего, что подопытная мышь живёт не в стандартной клетке с колесом, а в точной копии норы из дикой природы. — Почему так?       Коёри отложила иглу. В её глазах вспыхнули знакомые искорки раздражения, смешанного с обидой. — Это традиция. Мой дом построен так, как строили мои предки. Я ношу воду из колодца, который выкопал мой прадед, топлю очаг древесиной из этого леса. Здесь всё связано, всё имеет смысл. В городах у вас в трубах — чужая вода, в розетках — чужая энергия, а по телевизору показывают чужую жизнь. Какая в этом связь?       Махито слушал внимательно. — Связь в удобстве и увеличении свободного времени, которое можно потратить на более важные задачи, например, тренировку или анализ угроз, — парировал он. — Твои предки не имели доступа к этим технологиям. Ты имеешь, но сознательно отказываешься. — Да, отказываюсь! — она уже не могла сдержаться. Он снова тыкал в самое больное — в её сознательный отрыв от мира, который она иногда и презирала, по которому тосковала. — Но для меня смысл не в «удобстве»! Он в памяти, уважении. Это не бездушные «ресурсы», Махито! Это жизнь этого места! А не нажатие кнопки для получения удобной порции всего готового!       Она почти выкрикнула последние слова, после чего в комнате повисла неуютная тишина. Махито смотрел на неё. Его лицо было безмятежным, но в глазах было непонимание. — Ты слишком привязана к своей рутине, — произнёс он наконец. — Возможно, это компенсирует психологическую нагрузку от одиночества и постоянной опасности.       Коёри сжала кулаки. — А у тебя есть что-нибудь, к чему ты привязан? Кроме твоих больных увлечений людскими душами? — бросила она ему в лицо.       Он задумался на секунду. — К процессу познания, — ответил он честно. — Он даёт удовлетворение. — Ну вот видишь, — Коёри с презрением фыркнула. — А у меня есть целый мир к этому процессу.       Она хотела закончить на этом, встать и уйти, чтобы оборвать разговор, но что-то заставило её добавить, язвительно, почти по-детски, тыкая в него своей «отсталостью»: — И вообще-то, у меня есть и телефон, и мобильный интернет. В шкатулке. Просто включать этот ящик с чужими голосами и картинками, — она кивнула в сторону угла, — я не вижу смысла. И телефон нужен только для экстренных вызовов. Чтобы не орать на весь лес, если что.       Но Махито просто моргнул, будто совсем не понял что ему только что сказали. Потом его губы растянулись в жутковатую улыбку открытия. — А, — протянул он. — Значит, ты им просто не пользуешься. Это же ещё интереснее!Удивительный человеческий парадокс, я такого ещё не видел. Спасибо, Коёри-сан. Это важное дополнение к твоему профилю.       Коёри взяла иглу снова и принялась яростно штопать перчатку. Пусть запоминает. Пусть изучает. Зато у неё в руках была настоящая, грубая шерсть, настоящая игла и настоящее, живое раздражение. А у него в голове — только бледные тени всего этого. И в этот момент, в своей горькой обиде, она почувствовала над ним странное, жалкое превосходство.

***

      Они сидели после ужина. Махито, как обычно, ел только то, что посчитает «интересным», и присутствовал за столом, не понятно для каких целей. Коёри допивала чай, наблюдая, как вечерние тени удлиняются и заполняют углы комнаты. Именно в такие тихие моменты его вопросы бывали самыми невыносимыми. — Коёри-сан, — начал он, его голос нарушил тишину, как гладкий камень, брошенный в воду. — Да? — она насторожилась, но уже без прежней остроты. Просто усталая готовность. — До моего появления ты была одна, всё время. Это потому что выбора не было или ты сама так решила?       Она отставила чашку. Вот опять. — И то, и другое, наверное. После гибели родителей… другие маги-хранители из дальних семей предлагали переехать. Но этот пост моей семьи, здесь моя ответственность. — Пост можно было передать. — Он не спорил, он проверял логику. — Энтузиазм не всегда полезен. — Это не энтузиазм! — вздохнула она, но уже без злости. Он никогда не поймёт. — Это… наследие. Как твои данные. Ты бы отдал их кому-то? — Если бы тогда я достиг идеала в понимание души, да. Сами по себе это просто информация, не дающая ничего конкретного, забудется и ладно — Он помолчал. — Но ты не передала. Значит, причина не только в долге.       Коёри потянулась, её вылеченное плечо ответило привычной, тупой тяжестью. — Возможно, я боялась. — Страх быть причиной гибели других. Очевидно, учитывая твой опыт. — Он всезнающе кивнул. — А одиночества ты боялась?       Она взглянула на него, удивлённая формулировкой: — Не то чтобы… боялась, я к нему привыкла. Оно было просто фактом, как снег зимой. — Но снег тает, — заметил он. — Если бы угрозы не было, ты бы предпочла остаться одной?       Вопрос повис в воздухе. Честный ответ пришёл сам, прежде чем она успела его обдумать. — Не знаю. Наверное… нет. — Она произнесла это шёпотом, глядя на свои руки. — Иногда хотелось услышать не просто ветер, а другой голос. Пусть даже просто чтобы сказать: «передай соль».       Махито слушал, не двигаясь. Его лицо было вновь серьёзным. — Другой голос. — повторил он.       А затем вдруг откинулся назад, и на лице появилось выражение внезапного озарения. Он посмотрел на неё, и в глазах вспыхнула диковатая искренность. — Значит, теперь всё хорошо. — заявил он, как будто только что решил сложнейшую задачку. — Что? — не поняла Коёри. — Теперь мы вдвоём, — пояснил Махито, словно это было самым очевидным выводом в мире. — Значит, тебе больше не скучно? Ведь есть «другой голос».       Она замерла, уставившись на него. Он улыбался своей прямой, не замутнённой никакими подтекстами улыбкой. — И мне тоже, — добавил он, совершенно серьёзно кивая. — Ты меняешься, реагируешь, не пытаешься меня изгнать. Это очень интересно. Значит, и мне не скучно.       Коёри не знала, что чувствовать. Это было самое абсурдное и в то же время самое прямое признание в… в чём? В том, что они улучшают качество жизни друг друга?       Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда, страха и раздражения, кольнуло что-то тёплое и щемящее. Он был прав. Пусть по-своему, уродливо, но прав. С его появлением это вечное, как лёд, одиночество, — растаяло. — Да, Махито, — выдохнула она наконец, глядя в пустую чашку. — Не скучно. Совсем не скучно.