第7話

      Ожидание всегда было пугающим. Но ожидания касательно Махито… заставляли кровь стыть в жилах, а разум в приступе паранойи придумывать десятки вариантов его возможных «исправлений». И, после каждой догадки осознавая, что сделать она ничего с этим не может — сердце уходить в пятки.       Воздух в узком коридоре после ванной был насыщен паром и запахом соснового мыла. Коёри, завёрнутая в просторную юкату, с мокрыми, тяжёлыми прядями волос, прилипшими к шее, старалась пройти быстро. Кожа горела лёгким розовым румянцем от горячей воды — неестественно живым пятном на фоне её обычной мраморной бледности. Махито стоял, прислонившись к противоположной стене, будто ждал, с готовностью исследователя, заметившего идеальные условия для наблюдения. — Щёки покраснели от температуры, — заметил он, заставляя девушку вздрогнуть. Мутные глаза, холодные даже в полутьме коридора, скользнули по её лицу. — Усиление периферического кровообращения. Интересно. Это делает тактильные рецепторы более чувствительными.       Она попыталась проскочить, прижавшись к стене, но Махито был уже здесь. — Не… — начала она, но слова застряли в горле. — Возможность для коррекции, — объявил он, будто диктуя протокол. — Постепенное привыкание к раздражителю.       Обрывок речи смешался с собственным шумным дыханием, так и оставляя Коёри стоять, не понимая что от неё нужно. Его рука поднялась, тыльная сторона пальцев, гладкая и безупречная, как фарфор, приблизилась к лицу. Коёри инстинктивно зажмурилась, пытаясь продавить затылком стену, вжимаясь глубже, но бежать было некуда. Его пальцы коснулись щеки.       Прикосновение былo поразительно полярным. Её кожа, разгорячённая, пульсирующая от тепла и внезапного страха. Его плоть, лишённая даже намёка на человеческое тепло. Он провёл, единым, плавным движением от скулы к линии челюсти, задевая мокрую прядь волос. Прикосновение было бесстрастным, аналитическим. Но… пытающимся что-то найти.       И от этого невыносимо интимным. Волна острого стыда, смешанного со страхом, прокатилась по ней. Вместе с этим пришла и ярость на эту беспомощность, на холодные пальцы, бесцеремонно вторгающиеся в её пространство. Собственная рука, сжатая в кулак, метнулась вверх. Она не думала, действовала на инстинкте. Пальцы впились в его запястье, пытаясь оторвать эту ледяную конечность от своего лица.       Махито не сопротивлялся, он даже не дрогнул. Его рука, которую она сжала со всей силой, осталась неподвижной, как будто он даже не замечал этого. Или, он позволил ей держать, пальцам впиваться в свою неподдающуюся кожу. Но его движение по щеке не остановилось. Пальцы завершили свою траекторию, будто её хватка была лишь частью процесса, которое тоже нужно было измерить. И вот тогда, когда его рука уже отрывалась от её кожи, а Коёри всё ещё судорожно сжимала его запястье, он посмотрел ей в глаза.       В его взгляде, обычно таком пустом или полном расчётливого интереса, промелькнула искра. То было удовольствие от её реакции, вспышки жизни — ярости, страха, борьбы, направленной на него. От физического контакта, который она сама инициировала, пусть и с негативным посылом. Махито не улыбался, как делал это всегда, но уголок губ дрогнул на долю секунды. — Сопротивление с применением силы, — произнёс он тихо, голос прозвучал приглушённо, и почти ласково в тишине коридора. — Отличные данные, страх сместился в сторону агрессии. Это… прогресс.       Он не стал вырывать запястье, просто расслабил руку, и она сама, словно обожжённая, отпустила его. На его идеальной коже не осталось и следа от цепких пальцев. Коёри стояла, тяжело дыша, щека горела там, где он провёл, а запястье, которым она его схватила, ныло, будто сжимало кусок льда. Махито отступил на шаг, давая ей пространство, которое теперь казалось бессмысленной имитацией её контроля. — Сеанс завершён, эффективность высокая, — констатировал он и, повернувшись, ушёл в полумрак коридора, оставив её в облаке пара из приоткрытой двери ванны, с лицом, пылающим от стыда и страха.       Махито ставил цель исправлял её страх, но теперь он вкушал её реакцию и ему это нравилось. Она стала тем, чьи эмоции питали его странную, нечеловеческую… что? Страсть? Одну из многих форм его бесконечного любопытства, которая внезапно обрела личный вкус. И это, судя по той искре в его глазах, пришлось ему по вкусу.

***

      Прошло несколько дней после инцидента в коридоре. Коёри пыталась вернуться к тренировкам, обходить её домашнее проклятие стороной, укреплять защитные барьеры и, по необходимости, изгонять надоедливых проклятий в округе. Но "починенная" рука иногда давала сбои — возникало мучительное онемение, будто связь с телом обрывалась. Махито, по обыкновению, наблюдал за этим издалека, с хирургическим интересом. — Это неврологический сбой связанный с энергией, — заключил он однажды, когда хранительница, скрипя зубами, растирала онемевшие пальцы. — Мой контур коррекции неидеален, есть помехи. Это снижает твою боевую эффективность. Нужно улучшить схему. — Как? — спросила она устало, уже почти не надеясь на нормальный ответ. — Нужно точечно стимулировать нервные окончания вокруг зоны небытия, чтобы создать более устойчивые связи. Это вызовет болевую реакцию, я буду её измерять и модулировать.       Она замерла. "Болевую реакцию". Он сказал это так же, как говорил "тактильный контакт". — Нет, — сказала она твёрдо, вставая. — Никакой боли. Ты и так уже… — Уже что? — он перебил её, тоже поднимаясь. — Я уже продемонстрировал, что могу взять всё, что захочу. Сейчас я просто предлагаю усовершенствование. Это же в твоих интересах! Это ключ к устранению проблемы. — Какой? — Диссонанса между твоим страхом и потребностью во мне, как в инструменте выживания, — возбуждённо выпалил он.       Махито видел всё. Видел, как она стала искать его взгляд, когда что-то ломается в доме, но никогда не просит помощи. Как её дыхание выравнивается, когда он просто находится в той же комнате. — Ты боишься моих рук, но только эти руки могут починить твою, это неправильный ход мыслей. Он порождает стресс. Я устраню его, сделав моё прикосновение предельно ясным — оно будет причинять дискомфорт, но всегда вести к улучшению. Как прививка у людей!       Логика была чудовищна, он хотел приучить её к тому, что его вторжение в её плоть — это норма. Болезненная, но полезная. Он не стал ждать её согласия, шагнул вперёд, схватив её «больную» руку выше локтя, фиксируя в стальном захвате. Второй рукой он прижал спину к стене, лишив манёвра. — Начинаем, — твёрдо сказал Махито, и его указательный палец другой руки превратился в некий тончайший, живой щуп, похожий на медицинский зонд. Он прикоснулся этим щупом к границе мраморной кожи на её плече.       И ввёл его внутрь. Не физически, не разрывая ткань. Он ввёл его в саму энергетическую схему её тела. Боль была сильной. Глубокой, отдающейся по всему телу, как будто кто-то копался раскалённой спицей в оголённых нервах, при этом внешне не оставляя ни царапины. Она вскрикнула, попыталась вырваться. Её свободная рука, собрав остатки проклятой энергии, ударила Махито в грудь — без толку. Она царапала его руку — он не реагировал. Слёзы брызнули сами собой. — Сопротивление бессмысленно, — голос звучал прямо у уха, спокойно, поверх её хриплых всхлипов. — К тому же я даже не делаю ничего «плохого» в твоём же понимании.       На лбу выступила испарина, Коёри пыталась вырваться из его железной хватки, хотя по идее, он даже не удерживал её сильно. Его лицо в сантиметрах от неё было сосредоточено, в глазах горел холодный огонь вычислений: он изучал её вибрации, частоту боли, энергию.       Внезапно всё прекратилось, щуп исчез. Боль отступила, сменившись пульсирующим онемением. Но странным образом, пальцы, которые до этого двигались скованно, сами по себе сжались в кулак и разжались. Беспрепятственно.       И вот тогда, когда всё кончилось, оставляя лишь призрачный намёк на то, что секунды назад было больно, её взгляд, затуманенный влагой, нашёл его лицо. Он смотрел не на место процедуры. Он смотрел ей прямо в глаза, без злобы, без удовольствия от страданий, только чистейший интерес. Он изучал её в боли, как меняется душа, когда тело болит. Как в её глазах мелькают тени паники, ярости, мольбы.       Махито отпустил. Коёри осела на пол, обхватив себя за плечи, трясясь мелкой дрожью. Слёзы лились сами собой, от шока, унижения и остаточной агонии. Она была сломлена. Не физически — рука, чёрт возьми, работала лучше, чем когда-либо после ранения. Сломлена морально, он вошёл в неё буквально, без согласия, причинил боль, и самое ужасное, добился положительного результата. А хранительница севера, по иронии судьбы, была бессильна против того, кто пуст изначально.       Она сидела, уткнувшись лбом в колени, пытаясь проглотить ком в горле и запретить влаге выступать из глаз. Махито стоял над ней, смотря на свои пальцы, затем на её содрогающуюся фигуру. Всё прошло гладко, коррекция успешна, состояние руки восстановлено на 94%. Побочный эффект — острый стресс у образца. Стресс… Мысли запнулись. Она… плачет?       Махито наклонился, обхватив её. Он поднял Коёри с пола так легко, как поднимают куклу, развернул к себе и крепко прижал к груди, обвивая руки вокруг спины и с лёгким нажимом придавил ладонью голову к своему плечу. Объятие не оставляло пространства для движений, идеально контролируя каждую точку контакта. — Процедура завершена, — произнёс он будто ласковым голосом, прямо у её уха. Ладонь медленно начала выводить круги по спине между лопаток — механический жест, который он, должно быть, где-то видел, и запомнил как «успокаивающий». — Не плачь, Коёри-сан, я ведь помог.       Коёри не двигалась в его объятиях. Слёзы действительно больше не наворачивались, засохнув от нелепости и ужаса происходящего. Он утешал её, после того, как сам же и разорвал изнутри. И делал это с той же бесстрастностью, с какой чинил протекающую крышу. И самое чудовищное — это действительно работало. Тело, психика, жаждавшая любой передышки, любого намёка на безопасность, начала откликаться на это подневольное «утешение». Напряжение начало нехотя отпускать, дрожь медленно стихала под давлением. Его грудь под щекой ощущалась монолитной. В мире, который только что рухнул в боль и хаос, эта непоколебимость стала спасением.       Она не обняла в ответ, но руки намертво вцепились в ткань его одежды, пытаясь удержаться на ногах. Коёри позволила проклятию держать себя, чувствуя, как слёзы впитываются в ткань его футболки. Махито ощущал каждое изменение: расслабление мышц, стабилизирование дыхания. Его украденный метод работал, и он не чувствовал ни жалости, ни тепла, лишь удовлетворение от решения проблемы. И ещё кое-что: близость её тела, полностью доверенного ему, пусть и поневоле, была новым типом чрезвычайно интересных данных. Образец, даже будучи травмированным им, искал у него же утешения. Это высшая форма контроля. Занимательно.       Через несколько минут, когда дрожь полностью прекратилась, он так же резко, как и начал, разомкнул объятия и отстранил её от себя, держа за плечи на вытянутых руках, чтобы рассмотреть лицо. Глаза были красными, но уже сухими, выражение опустошённым. — Стресс устранён, — улыбнулся он. — Ты не должна сопротивляться, ведь я всё же действую в твоих интересах — Он приложил указательный палец к её виску. — Это важно.       Махито отпустил её окончательно, убеждаясь, что дзюцущи крепко стоит на ногах, и повернулся, чтобы уйти, как всегда делал, удовлетворив своё любопытство. — Рука должна работать нормально, — в дверях он бросил последний, бесстрастный взгляд на неё, стоящую посреди комнаты с только что починенной, но всё ещё чужой рукой. — Если что-то будет не так, скажи, я исправлю.       И он ушёл. Коёри медленно подняла «вылеченную» руку, пошевелила пальцами. Движения были идеальными, ни намёка на боль или даже дискомфорт. Но внутри осталась глубокая трещина. Он стал единственным источником и страдания, и облегчения. И в этом ужасном взаимоотношении начала прорастать безвыходная зависимость, которую Махито так хладнокровно успел спрогнозировать в своей голове.

***

      Бутылка сакэ была старой, пыльной, оставшейся от отца. Коёри достала её из глубины шкафа, пробегаясь по этикетке, где сообщали, что это лучший сорт Ниигаты. Стресс копился неделями, как снежный ком. Постоянная угроза Лютого Холода, болезненная близость Махито, его «коррекции», воспоминания о родителях, одиночество, которое, уже давно перестало быть мирным и привычным — всё это сжалось в тугой узел у неё в груди.       Но сегодня, целый день её грызло чувство тотальной нелепости. Её мир стал сумасшедшим домом, куда она по доброй воле пустила проклятого духа, а потом, как идиотка, начала в нём нуждаться. А проклятие в ответ, вместо того, чтобы разорвать на куски, начало предоставлять помощь так, как считало правильно. Без учёта её мнения, чувств и эмоций. Так, как только умело.       Она не пила много. Или ей так показалось. Достаточно, чтобы края реальности стали мягче, а холодный ком в груди начал таять, превращаясь в горьковатое тепло. Коёри сидела на полу у очага, любимого места во всём доме, единственного, что давало тепло в этой нескончаемой зиме. Бутылка стояла рядом, отражая в тёмном стекле тлеющие угли. Махито сидел в дальнем углу, наблюдение сегодня было каким-то особенно интенсивным — он, казалось, фиксировал каждый её вздох, каждое движение век. — Алкоголь, — произнёс он наконец. — Ты пытаешься изменить метаболизм души извне, сделать его… тише. Это временная коррекция формы. И очень неустойчивая. — Помолчи, — сказала она без злости, почти лениво. Сделала ещё глоток. — Ты… всё ты знаешь, разбираешь на части, считаешь, что у тебя есть право.       Он едва заметно повёл бровью, изучая её раскрасневшиеся щёки и затуманенный взгляд. — Изменения уже проявляются. Движения стали неоптимальными, ты становишься менее предсказуемой. — Ага, — она хмыкнула и поставила бутылку с глухим стуком. Потом посмотрела на него. На его идеальные, чужие черты, которые за эти недели стали знакомыми. Интересными? Даже в их чудовищности. Алкоголь притупил страх и обострил любопытство.   — Бери, если хочешь. Мне… всё равно.       Коёри махнула рукой в его сторону. Она имела в виду сакэ, но фраза вышла шире, двусмысленней. Махито и правда подошёл, взял бутылку, повертел её в пальцах, понюхал, а затем поставил обратно. — На меня это не действует. — Он сел на корточки рядом, слишком близко, как всегда. Но сейчас это не вызвало паники, лишь лёгкое раздражение. — Конечно, — протянула она, глядя на него сквозь дымку. — Ты всегда вне всего. Над всем, делаешь как вздумается. И ты всегда здесь. Почему? — Я уже объяснял. Ты — центр… — Да-да, центр явлений, — перебила она, махнув рукой.       Махито смотрел. Пристальный взгляд скользнул по губам, по линии шеи, где бился пульс, по разомкнутому вороту юкаты. — Коёри-сан, твоя форма сейчас излучает контрасты ярче — сказал он с убийственной прямотой. — Контроль ослаблен, реакции не отфильтрованы. Это откровенно. Почти как у меня.       От этих слов, сказанных таким тоном, по её спине пробежали обижагающие похуже алкоголя мурашки. Тепло от сакэ смешалось с глубинным жаром, потребностью в чём-то реальном, что выведет её из кошмара мыслей, где раз за разом Махито вмешивался в ситуацию не спрашивая, делал, как считает нужным. И она, движимая теплом в крови и жаждой доказать и себе и ему, что она не просто объект, потянулась ближе. Руки обвили его шею, тело прижалось, почувствовав шокирующую прохладу сквозь тонкую ткань одежды. Ноги обвили его бёдра, притягивая ближе, закрепляя в этом объятии, как когда-то он сделал с ней. Коёри прижалась щекой к его шее.       Махито замер. Он стал подобен статуе, пока руки оставались лежать по сторонам, а всё его существо было сфокусировано на ощущениях. — Коёри? — в голосе впервые прозвучала лёгкая заминка. — Да заткнись ты, — выдавила она тяжело идущие слова, и прижалась сильнее. — Просто… помолчи.       Близость, сцепление, передача тепла, всё это значилось для него как «понижение стресса путём тактильного контакта», такое уже было. Теоретически, это могло быть более эффективным решением, чем его прежние методы коррекций без спроса.       Но.       Он смотрел вниз на её фигуру, прильнувшую к нему со словно животной потребностью. На закрытые глаза, разгорячённую кожу. Алкогольный пар от её дыхания конденсировался на его поверхности, оставляя доказательства взаимодействия. Данные были ясны: она уязвима, сознание затуманено, барьеры сняты. Это был идеальный момент для наблюдения за бессознательными процессами её души. Или для активного тестирования. Можно было ответить на объятие, стереть грань между наблюдением и соучастием. Увидеть, к чему это приведёт.       Он поднял руку. Пальцы зависли над её головой, готовые опуститься, запутаться в её волосах, ответить на прикосновение. Но взгляд упал на её лицо, выражение полного доверия к тому, что она обнимала, смешанное с болью, от которой и бежала. Она искала спасения от самой себя, и нашла самое неподходящее для этого существо во вселенной.       И вопреки всем данным, которые кричали о возможности углубить эксперимент, взять то, что так доверчиво предлагают, Махито остановился. Не из морали, а потому что впервые столкнулся с явлением, которое было ценнее в целости. «Если я сделаю это сейчас, она сломается, и данные исказятся навсегда». Этот пьяный и доверчивый взгляд, попытка найти тепло в нём — всё это было редчайшим состоянием её души. Испортить его сейчас, свести к простому физическому акту, означало бы уничтожить уникальные данные, он уже видел, как это происходило. Это было бы расточительно и глупо. — Сеанс завершён, — сказал он, и голос снова стал ровным, — Данные, полученные в таких условиях, не имеют ценности.       Она сопротивлялась, бормоча что-то невнятное, цепляясь сильнее. Но его сила превосходила в разы, особенно сейчас. Махито разомкнул её руки, отцепил ноги от себя и усадил обратно на татами перед собой. — Ты не в себе, — сказал он. Ясные глаза смотрели без осуждения, но с переосмысленными приоритетами. — Алкоголь это шум, он искажает чистый сигнал души, твои действия потенциально вредны для эксперимента.       Но где-то в глубине его разума отложилась новая запись: «Коёри способна войти в состояние потребности, направленное на субъекта (меня)». Он не продолжил. Но он запомнил вкус её добровольного прикосновения. Запомнил, как она искала в нём опору. Потребность, направленная на него. И для существа, чья суть — вечная трансформация всего, нет открытия более соблазнительного, чем обнаружить себя частью чужого изменения.       Коёри чувствовала в пьяном полусне, как чьи-то твёрдые руки уложили её на мягкое и накрыли тяжёлым футоном. Мягкость ткани расслабила тело, тёмная комната с мягкими тенями от камина размывалась и превращалась в смазанные очертания. Среди них промелькнули серебрянные в отблесках огня волосы, немного спавшие на лицо.       Она протянула руку, пытаясь поймать, заправить за ухо, потрогать их на ощупь. Это же был… Махито, верно? Обессиленная конечность лишь тихо плюхнулась на подушку, так и не достигнув призрачной цели. Кажется, он оставался на месте, слишком далеко, чтобы дотянуться, но так близко. Рука потянулась вновь, и даже не преодолев и половины расстояния, на этот раз коснулась. Они были гладкими, лишенными веса и жизни, но при этом мягкие. Волосы проходили сквозь пальцы, падая обратно на плечи. Так же, как и лежали раньше.        Исчерпав любопытство или силы, рука опустилась обратно. В последний раз сфокусировав зрение, она больше не увидела седых волос перед собой. Пустая комната, будто так всегда и было.        Коёри лежала и понимала, что, трезвая, она бы умерла от стыда. Но пьяная… пьяная она почти жалела, что он ушёл. Был ли он вообще здесь? Мысль была страшнее любого его прикосновения. Потому что это означало, что его «коррекция» сработала. Она не просто привыкла к его близости, она начала жаждать её, пусть даже в пьяном состоянии. И он, холодный и всевидящий, прекрасно это понял. И отложил на потом, когда это будет «оптимально».       Махито зафиксировал новое ощущение. Не в ней. В себе. Микроскопический «сбой» в оценке ситуации. Образец стал слишком насыщенным в своей уязвимости и навязчивости. И эта насыщенность, вместо того чтобы оттолкнуть, создала необъяснимый параметр: нежелание оставлять её в нестабильном состоянии, хотя объективно она была в безопасности.       Он не остался на ночь, но и не ушел далеко. Сел в соседней комнате, прислушиваясь а к её дыханию, и впервые его собственные мысли, если их можно было так назвать, крутились вокруг простого вопроса: «Что будет, когда она проснётся? И что я сделаю, если она снова так ко мне прикоснется, но уже без помех?» Коёри не узнает об этих мыслях. Она и не узнает, что Махито, не имея никакой выгоды для своих исследований, склонил голову чуть ближе той ночью.       Быть может, живя в вечном морозе, согреться можно и от чего-то столь холодного. Даже если холод внутри.