第8話

      Утро было ясным и безжалостным в своём откровении. Солнце, пробиваясь сквозь бумажные стены, резало глаза, обличая всё, что произошло при тусклом свете ночи. Коёри проснулась с тяжестью во всём теле и мгновенно возникшим чувством стыда, таким острым, что хотелось провалиться сквозь землю. Хотя, его любознательные щупальца и оттуда её достанут наверняка.       Она вспоминала обрывки. Жар сакэ в горле, затуманенный взгляд, его. Своё собственное тело, цепляющееся за него, как плющ за мёртвое дерево. Но хуже всего было то, что она почти физически могла воспроизвести все моменты, что подлый алкоголь не стёр из памяти за ночь.       Коёри ненавидела себя, или свою слабость, скорее всего всё вместе. Свою потребность в контакте, которая оказалась настолько сильна под воздействием спиртного, что обратилась даже к нему. Она обнимала проклятие, убийцу. А теперь ей предстояло выйти к нему, встретиться с этим бесстрастным взглядом, который видел всё насквозь, видел её унижение и… отложил для изучения.       Коёри оттягивала момент как могла, крутясь из стороны в сторону по матрасу. Но когда спина затекла, а во рту стало так сухо, что губы потрескались, выйти всё же пришлось. Махито уже был там. Сидел за столом, сжимая в руке чашку — её чашку. Он не пил, посуда была пуста. На нём была та же одежда, что и вчера, что и в первую встречу, а на рукаве девушка с ужасом узнала едва заметную складку — след от её головы.       Махито поднял глаза, ни насмешки, ни торжества гения, не было даже привычного аналитического блеска. Он был сосредоточенным до болезненности. Как будто всю ночь решал задачу невероятной сложности и так и не нашёл ответа. — Доброе утро, — сказал Махито ровным, но каким-то придушенным голосом. — Доброе, — пробормотала она, глядя в пол. — Уровень алкоголя в твоей крови вернулся к нулевой отметке где-то часа три назад, — изложил он. — Могут быть остаточные эффекты: обезвоживание, головная боль. Я приготовил воду.       С этими словами он кивнул на кувшин и чистую чашку с водой на столе, не ту, что он сжимал в руке. Всё было безупречно расставлено, словно расстояние от посуды до края стола было измерено по линейке. Но в его движениях, когда он встал, чтобы пододвинуть кувшин, была какая-то неестественная ментальная скованность. Как будто Махито, обычно такой плавный и уверенный в каждом жесте, сейчас перебирал варианты действий и не мог выбрать подходящий. Коёри машинально взяла кружку. Их пальцы не соприкоснулись. Он всё предусмотрел. — Спасибо, — выдавила она, ненавидя себя за эту автоматическую вежливость. — Не за что.       Он снова сел, взгляд упал на её руки, сжимающие чашку. Недолго собирался с мыслями: — Вчерашний инцидент… — начал он, и Коёри тут же напряглась, ожидая разбора её «неподобающего поведения». — …дал противоречивые данные. — Противоречивые? — Да. С одной стороны, твой добровольный контакт подтвердил эффективность предыдущих коррекций. Страх сменился поиском близости, то есть цель была достигнута. — Он говорил эти постыдные вещи глядя мимо неё, в пространство, словно читал невидимый отчёт. — Но с другой стороны… данные о моей реакции оказались неподдающимися стандартному анализу.       Махито замолчал, пальцы сжали чашку так, что тонкий фарфор затрещал. Он тут же ослабил хватку, но трещинка уже поползла. Он рассматривал её, будто видел наглядное подтверждение своим словам. — Я привык собирать информации о внешних объектах. Вчера объектом наблюдения стал я сам, будто частью твоей формы. Я не могу понять этот процесс до конца.       Махито поставил треснувшую чашку. И тут, в какую-то жалкую секунду, что уловить было практически невозможно, его взгляд изменился. Он вдруг подошёл ближе, возвращая движениям прежнюю лёгкость. Сел на корточки рядом, снова слишком близко. — Голова болит? — сказал уже чётче. — Я мог бы скорректировать давление, если… — Всё в порядке, — резко перебила она. — Твоё дыхание участилось, — отметил он и в голосе появилась лёгкая, игривая заточка. — И пульс виден. Это стресс. От состояния или воспоминаний?       Коёри резко дернула головой в его сторону. Глаза, полные ярости, встретились с его пустыми, как стёкла. — Хватит, — прошипела она. — Можешь просто забыть об этом? — «Хватит» — это просьба выключить данные, — Он расслабил веки, смотря сквозь сведённые брови и теперь уже точно появившуюся усмешку, — Но от того, что я перестану их озвучивать, данные не исчезнут. Особенно такие интересные.       Он помолчал, взгляд его скользнул от горевших девичьих щёк к сжатым в белые костяшки пальцам. — Ты не стыдишься моих действий, я ничего не делал. Ты стыдишься того, что сделала ты. Почему? Ты думаешь, что твоя форма вчера была… ущербной? — Любопытная провокация в голосе, Коёри наверняка её не заметила, — Или, наоборот, слишком инициативной? И эта инициатива, направленная на меня, тебя пугает?       Каждое слово было как удар тонкой иглой точно в цель. Он возвращал контроль, переводя свой сбой в знакомую в единственно знакомую и понятную агрессивность. — Я сказала хватит, — голос дрогнул. — Но это же самая интересная форма за всё время! — воскликнул он, и на губах лишь сильнее растянулась улыбка, лишённая тепла. Махито наклонился ближе, понизив голос до конфиденциального шёпота, — Ты же помнишь, как цеплялась? Как твои ноги обвивали мои бёдра, чтобы я не мог уйти, даже если бы захотел? А руки здесь… — он провёл по воздуху у своей шеи, — Ты искала пульс? Его не было. Но ты держала. Будто проверяла: живой ли я. Коёри вскочила с места: — Заткнись! — Или тебе просто нужно было тепло? — продолжил он, поднимаясь вслед за ней, глаза горели азартом охотника. Он нащупал слабое место и давил безжалостно, просто чтобы посмотреть, что внутри. — Любое тепло, даже моё. Потому что оно хоть и не настоящее, но стабильное. Или тебе понравилось, что я принял твоё изменение? Что позволил тебе переделать мою форму… даже если только на минуту?       Махито сделал шаг вперёд, и Коёри тут же отступила, врезавшись бедром в столешницу. Стыд резал, а дьявольский допрос и не думал прекращаться. — Может, попробуем снова? — спросил он, и его голос снова стал ровным, отчего предложение прозвучало ещё ужаснее. — Без сакэ, в чистой среде. Чтобы увидеть, повторится ли форма. Я готов предоставить себя для эксперимента! Чтобы ты могла тоже понять. Слабость или сила — в зависимости от интерпретации.       Коёри смотрела на него, и ярость сменилась леденящим прозрением. Махито предлагал продолжить, потому что её стыд, её дрожь — это был самый интересный за долгое время феномен. И он, словно чокнутый скульптор, не желал тратить ни капли ценной глины впустую. Она выдохнула. Всё напряжение сменилось пустой усталостью понимания. — Нет, — сказала она тихо, — Никаких экспериментов. Ты получил свои данные. Жги их, если хочешь. Но я не буду это обсуждать. И не буду повторять, чёртово ты проклятие.       Коёри была готова, что он начнёт спорить, давить дальше. Но Махито просто замер, искра в глазах погасла, сменившись более привычной ему спокойной задумчивостью. Он кивнул, словно выходя из одного режима в другой. — А… отказ, — пробормотал он с тенью лёгкой досады, как если бы эксперимент упёрся в стену. — Также представляет интерес. Как скажешь.       Развернулся на пятках, легко, без сожаления, как откладывают прочитанную книгу, и ушёл. Он отступил так же легко, как и напал. Потому что данные на сегодня были собраны.       Но только лишь её ли данные? Минуту назад он надел маску идеального исследователя, и она села на него как влитая. А Коёри, поглощённая собственным стыдом, не заметила одного: как резко, почти с облегчением, он сменил это состояние обратно, на привычную задумчивость, как только услышал твёрдый отказ. Будто сам устал от роли, которую только что играл.

***

      Дни текли, Махито больше не провоцировал её открыто. Он снова вернулся к почти пассивному наблюдению, за исключением новой мотивации — теперь он искал не признаки страха или протеста, как раньше, а отголоски того вечера. Краску на её щеках, когда их взгляды случайно встречались. Микронапряжение в руках, когда он проходил слишком близко. Махито собирал данные о её стыде, как раньше собирал данные о её технике. Унизительно и болезненно, но это представляло наибольший интерес в её душе прямо сейчас.       А Коёри вела внутреннюю войну. Мысли приходили незваными и ядовитыми ростками в промёрзлой почве её сознания. Когда он сидел, склонившись над своими странными схемами, свет заката отражался от снега за окном и падал на его профиль. Правильные линии, точные углы — эстетика нечеловеческого лица. И всё равно её взгляд застревал, ловя себя на том, что ищет в этой геометрии что-то знакомое, в этой чуждой, скульптурной правильности. Она тут же яростно отгоняла мысль, это было всё равно, что любоваться узором инея на стекле, забыв, что за ним смертельный холод. «Если бы он был человеком… но он не человек. Значит, это не считается? Взгляд такой сосредоточенный… О чём он может думать? Не обо мне же. О схемах, данных, бесчисленных душах. Значит, и этот свет на его лице — просто отражение. Ничего личного.»       Глупо. Он — пустота в форме человека. В нём не было ничего, что могло бы ответить на её… на её что? На потребность или одиночество? Это было как смотреть на отражение в зеркале — холодное, идеальное и совершенно бездушное. Иногда, когда Махито «корректировал» её плечо, теперь уже не получая сопротивления, холодные пальцы могли задеть шею или запястье, и тело отзывалось мурашками. На единственное прикосновение в её вечном затворничестве. «Если бы он чувствовал… если бы он понимал, что делает… может тогда он бы замедлился. Или, наоборот, стал уверенне. Может, в его прикосновении была бы не только цель, но и… намерение.»       Но он не чувствовал, он регистрировал: «Повышение температуры на 0.3 градуса в зоне контакта». Вот и всё. Для него она была интересным образцом, а не девушкой, чья кожа годами не знала ничего, кроме грубой ткани и собственного холода.       Самое мучительное было в его редких моментах задумчивости. После их последнего разговора он иногда замирал, уставившись в одну точку, и на лице проступало нечто, что она, в своём отчаянии, готова была назвать борьбой. Но это был конфликт собственной природы, невидимые алгоритмы в его голове спорили о том, как классифицировать её, как поступить дальше. А она, сидя напротив, ловила себя на дикой и глупой мысли: «Если бы он боролся не с самим собой, а с чем-то внутри… если бы это было чувство… может, тогда я могла бы ему помочь. Могла бы понять».       Но помогать было нечему. В той задумчивости не было душевного смятения, только сложные задачи, требующие решения в нечеловеческой логике. А всё, что Коёри могла бы ему дать, так это новые данные о своей душе во всевозможных состояниях. И её сердце, не знавшее настоящей привязанности, отчаянно путало ценность, как объекта изучения, с ценностью личности. Для него она не была личностью.       Махито был первым постоянным присутствием за три года одиночества, и её молодая, изголодавшаяся по любому контакту душа путалась в показаниях. Острый интерес к опасности она могла принять за интерес к нему.       Однажды вечером он молча протянул ей исправленный, доведённый до абсурдного совершенства оберег. Их пальцы касались на долю секунды дольше необходимого для простой передачи предмета. Коёри втянула воздух, и взгляд сам собой потянулся к его губам — тем, что сказали «откровенно» с интонацией, в которой она теперь отчаянно выискивала хоть каплю личного. Махито заметил. Конечно, заметил. — Это не страх. Любопытство? Ожидание? Ты стала изучать меня в ответ, Коёри-сан? — Он уловил сдвиг, самый интересный за последнее время. — Нет, — солгала она, чувствуя, как горит всё лицо. — Ложь, — мягко возразил Махито, словно ставя галочку в таблице изучения её. — Но интересная ложь. Ты скрываешь данные. Они причиняют тебе дискомфорт? Или ты боишься, что я их неправильно истолкую? — Он сделал шаг ближе, не нарушая её пространство, но заполняя его собой. — А как бы ты хотела, чтобы я их истолковал?       Это был настоящий, беспримесный Махито. Не растерянный, не озадаченный, а любопытствующий хищник, который учуя новый, сложный запах, был готов играть с ним до момента, когда не разберёт добычу на мелкие частицы. И в этот момент её моральные угрызения, её стыд, страх — всё это разбилось о спасительную истину, что Коёри наконец нашла для себя, чтобы не сойти с ума. Чувства предполагают ответ, диалог, взаимность. А с ним всё это вело в тупик, боль и унижение. Всё, что у неё было — это её собственные, искажённые потребностью, реакции на его присутствие. Его эксперименты, его игры. И в этой игре не было ни единого правила для неё. Мысль пришла как спасательный круг, брошенный тонущему сознанию. Это было гораздо проще, чем признать правду. Она не изучала его, лишь отчаянно пыталась очеловечить пустоту, чтобы оправдать своё растущее влечение к ней. — Истолкуй как хочешь, — сказала она голосом, в котором не осталось ни злости, ни страха, лишь хрупкая скорлупа безразличия. — Всё равно это ничего не значит. «Не значит для тебя. А для меня… это спасение.» — окончание фразы так и осталось только в мыслях, невыносимо громко в голове, невыносимо тихо между ними.       Хранительница отвернулась и ушла в свою комнату, оставив его стоять с идеально исправленным оберегом в руках и с новым, ещё более сложным набором данных для анализа. И в глубине бездонных глаз снова вспыхнула искра азарта. Потому что самая интересная загадка — это та, что считает себя неразрешимой. А он был создан для того, чтобы разгадывать.

***

      Прошла ещё неделя. В доме воцарилась хрупкая, как лёд стабильность, выстроенная на новых, жёстких правилах. Коёри «накрылась панцирем». Дрожащий комок страха и стыда, что сидел в ней, был заморожен и спрятан глубоко внутрь души, под слой рассчитанной холодности.       Она больше не вздрагивала от его внезапных появлений. Не краснела, когда взгляд задерживался на ней слишком долго, не отводила глаза в смущении. Каждый раз она замирала на долю секунды, внутренне собиралась прежде чем посмотреть прямо, спокойно, а потом безразлично отвернуться, как от предмета мебели.       Когда Махито протягивал руку для «коррекции», она позволяла. Но её тело под холодными пальцами было зажато до предела. Это была демонстрация: «Ты можешь касаться оболочки сколько хочешь, но внутрь не попасть.» Он мог касаться её шеи, запястья, проводить пальцами по линии челюсти — и она лишь слегка морщилась, как от надоедливой мухи, и продолжала заниматься своим делом: точить нож, читать, смотреть в окно.       Однажды Махито, анализируя энергетические потоки, встал так близко, что дыхание шевельнуло её волосы. Раньше она бы застыла. Сейчас Коёри с преувеличенным терпением обернулась, подняла бровь и сухо спросила: — Ты закончил? Мне нужно пройти. — Ни вызова, ни страха, лишь лёгкая досада на помеху.       Она даже изредка смеялась. Не его абсурдным шуткам, а над ситуацией в целом. Когда он с педантичной серьёзностью докладывал, что «оптимизировал» процесс сушки грибов, сократив время на 12%, но при этом безнадёжно испортив их вкус своим вмешательством, она рассмеялась. — Если ты окажешься на эшафоте, я попрошу добавить в список преступлений кулинарный вандализм — сказала она, закатывая глаза с таким выражением, которое раньше было бы немыслимо. И отправилась за новой банкой маринованных, не требующих сушки грибов, оставив его стоять над своей "улучшенной" партией с лицом, на котором застыла редкая эмоция: непонимание, смешанное с лёгким шоком.       Она раздражалась на него, по-человечески, по-бытовому. «Убери свои чертежи со стола, я есть хочу». «Не ходи за мной по пятам, ты как тень назойливая». «Опять ты весь снег с ботинок в прихожую натащил.» Раздражение было искренним, лишённым ужаса, а поэтому неуязвимым для его анализа. Она обращалась с ним как с крайне неуклюжим, навязчивым, но в конечном счёте терпимым сожителем.       И Махито… терял почву под ногами. Его бесценные данные — её страх, её стыд, её смущённый интерес — всё исчезло. Вместо них был ровный, непробиваемый сигнал нормы. Он пытался провоцировать, намекал на тот вечер. Касался её дольше, чем нужно, глядя прямо в глаза, ища хотя бы намёк на старую реакцию.       Однажды, когда она спокойно разрешала ему держать её запястье, измеряя нарочито спокойный пульс, он не выдержал: — Твой сердечный ритм не изменяется, — в голосе прозвучало непонимающее раздражение. — Ну и хорошо, значит, здорова, — пожала она плечами, пытаясь высвободить руку. — Нет. Это не «хорошо». Это аномалия. Раньше контакт вызывал изменение метаболизма души. Сейчас — нет. Почему? — Наверное, привыкла, — равнодушно ответила дзуцущи, наконец отняв руку и возвращаясь к своему чаю, пока пульс бы не пополз вверх сам.       «Привыкла». Это слово ударило его почти физически. Оно означало конец. Конец эксперимента, данных. Конец явления «Коёри, реагирующей на Махито». Он лишился своего самого интересного образца. Вернее, образец стал вести себя как все остальные скучные явления — предсказуемо, скучно и неинтересно. И в этой скуке Махито впервые столкнулся с чем-то, что не было любопытством. Это была неудовлетворённость.       Он стал ещё более навязчивым, бесцельным. Мог просто стоять и смотреть, пока Коёри занималась своими делами. Взгляд был тяжёлым, почти укоризненным, словно она обманула его ожидания. В ней не было страха, не было стыда. Была стена, выстроенная из его же собственных методик — привычки, адаптации, равновесия. И эта стена начала вызывать в нём безумный импульс разбить её, чтобы вернуть интересный феномен. Чтобы вернуть искру жизни, направленную на него. Даже страх был лучше, он был теплом. А это был абсолютный холод.       Впервые Махито действовал не из любопытства, а из сопротивления скуке и собственному отражению в ледяном озёре её нового спокойствия. И это состояние было самым иррациональным, самым «живым» и самым опасным в его существовании.       Раньше он был центром её вселенной, это делало его значимым. Он не смог изменить её душу техникой, но спустя время нашёл другой способ. Человеческий, чтобы менять её. И это изменение было воистину захватывающим. Теперь же он стал фоновым шумом, что не могло не задевать его самоощущение. Когда Коёри отнимала руку, не глядя, у него возникал импульс схватить её снова, не для измерения, а чтобы заставить посмотреть, чтобы в глазах снова появилась искра, любая искра, лишь бы не это равнодушие.

***

      Стук в дверь прозвучал так неожиданно, что оба замерли. Ни скрипа снега под ногами, ни шелеста веток, ничего, что выдавало бы появление гостя. Чёткий стук кулаком в массивную дверь. Три раза.       Коёри и Махито переглянулись. В его глазах мелькнуло то же самое, что и в её: полное непонимание. Ни один из них не почуял приближения: ни малейшего всплеска проклятой энергии, ни следа магической ауры. Как будто этот человек появился из ниоткуда прямо у порога.       Махито нахмурился, его восприятие, всегда сканирующее пространство на километры вокруг, дало сбой. Впервые. Коёри почувствовала, как по спине пробежал холодок уже совсем другого свойства — от этой внезапной аномалии. Кто? Как подобрался незамеченным сквозь все барьеры?       Стук повторился. Три раза. Нетерпеливо.       Коёри встала, разглаживая рукой складку на юкате. Махито поднялся следом, его поза стала готовой к бою, хоть он и остался в тени. Будь то обычный человек, он бы не увидел проклятие. Коёри отворила дверь. На пороге стоял мужчина, лицо его было изборождено морщинами, но не от долгих лет, а скорее от солнца, ветров. Одет в поношенное, но чистое дорожное одеяние монаха, а за спиной длинный, завёрнутый в холстину посох. Невероятно спокойные глаза обвели комнату, остановились на Коёри, затем на Махито, стоявшем в тени. Судя по траектории его глаз к тому самому месту, где обычные люди увидели бы лишь пустоту, сомнений, что перед ними маг, не осталось, хоть и энергии в привычном понимании совсем не исходило. Во взгляде не было ни удивления, ни страха, лишь непоколебимая ясность. — Мир дому твоему, хранительница, — сказал он, низким, как шум далёкого водопада голосом. Он слегка наклонил голову. — Меня зовут Такэда. Я странствующий дзюцущи.       Коёри почувствовала, как холодок пробежал между лопаток. — Мир и тебе, — автоматически ответила она, блокируя дверь своим телом. — Чем могу помочь? — Шёл с востока, — сказал Такэда, его взгляд снова скользнул мимо неё, прямо на Махито. — Видел следы… необычной битвы. Лёд, смешанный с чем-то иным. С чем-то, что разбирало. И следы «Белой Тишины» рядом. Это твоя работа, хранительница?       Он всё знал. Или догадывался. — Это моя земля. Моя ответственность, — уклончиво ответила Коёри. — Ответственность, — медленно повторил Такэда. Его взгляд стал тяжелее. — Да. О ней я и хотел поговорить. — Он сделал шаг вперёд, его присутствие стало давить. — Потому что рядом с твоими следами, хранительница, я видел другие. Следы сущности, чья энергия… пуста. Как вырезанный кусок из мира. Сущности, что трансформирует саму материю. Сущности, что не скрывается в этом лесу.       Теперь он смотрел прямо на Махито, что всё это время неподвижно стоял в глубине комнаты, лишь голова была слегка склонена, словно отзеркаливая действия нежданного гостя. — И я пришёл с вопросом, — голос Такэды стал тише. — Осознаёшь ли ты, с чем разделяешь кров, маг ледяных традиций? Осознаёшь ли ты, что под твоей крышей, рядом с хранителем мира, находится проклятие особого уровня? Убийца магов. То, что дзюцущи считают абсолютным злом, подлежащим немедленному истреблению.       Слова повисли в воздухе, он назвал всё своими именами. Без возможности отшутиться или сделать вид, что это не так. Услышав определение «проклятие особого уровня» для себя, Махито наконец сдвинулся с места. Он вышел из тени бесшумно, остановившись рядом с Коёри, но не заслоняя её. Он смотрел на Такэду с тем же научным интересом, но теперь в нём явно читалось предвкушение конфликта. — «Абсолютное зло», — повторил Махито с бездушной ухмылкой на губах. — Интересная категоризация. Основанная на морали, а не на объективных свойствах. Ты пришёл истребить зло, странник?       Такэда не дрогнул. Его рука легла на холстину посоха: — Я пришёл выяснить, не поразил ли разум хранительницы здешних мест морок. И если да… — его взгляд вернулся к Коёри, полный холодного сожаления, — …исполнить долг перед живыми. Даже если придётся сразить вчерашнюю союзницу.       Коёри стояла между ними. С одной стороны — воплощённая угроза всему, чему её учили, враг её рода по определению. С другой — олицетворение того самого долга, что она когда-то взяла на себя. И он предлагал ей выход, верный и ясный путь: уничтожить угрозу.       Этот путь был для неё закрыт. Не потому что она выбрала зло. Её мир уже давно не делится на «долг» и «угрозу». За её спиной стоял Махито. И пусть он был пустотой, проклятием… он был единственной постоянной в её жизни за последние месяцы.       Явлением, которое она, как страж, была вынуждена принять в свои владения и с которым теперь была связана чудовищной, неразрывной связью общего пространства, взглядов, тишины и даже её собственных, запретных мыслей. Уничтожить его значило не выполнить долг, а стереть часть своей искажённой, но единственно существующей реальности. А без этой реальности ей некуда было бы вернуться — только в одиночество, которое было страшнее любого проклятия.       Она медленно выдохнула, встречая взгляд Такэды с ледяным прозрением: — Он находится на моей земле. И я несу за это ответственность. Ситуация… контролируется. Мною.       Такэда смотрел на неё слишком долго, читая в глазах вместо безумия — решимость, выкованную из тьмы. Он медленно покачал головой. В его глазах была скорбь человека, видящего, как тонет тот, кого уже не достать. — Значит, хранительницы здесь больше нет. Осталась лишь тень, привязанная к своему палачу. Прощай, дитя Аомори.       Он начал разматывать холстину с посоха и в воздухе запахло древними печатями. Коёри почувствовала, как Махито рядом с ней слегка сдвинул вес тела, готовясь к движению.       Битва была неизбежна. И впервые она будет сражаться не против проклятия, а рядом с ним. Против человека. Против того, кто был прав. И этот выбор, сделанный в тишине её души несколько мгновений назад, отрезал мага от всего прежнего мира окончательно и бесповоротно.

***

— Проклятие следует отправить в небытие , — произнёс Такэда, и его голос зазвучал с металлическим отзвуком активируемого дзюцу.       Махито не ответил, лишь вновь улыбнулся отстранённо и окончательно вышел перед Коёри. Его тело начало терять чёткость, будто готовясь к чему-то фундаментальному, к изменению самого пространства конфликта. — Небытие это абстрактное понятие. Позволь продемонстрировать его физический аналог, — сказал Махито, и его рука уже тянулась вперёд, пальцы искривились, принимая продолговатый вид , начиная сплетать энергию Такэды вокруг него, пытаясь изменить структуру, сделать вязкой, негодной для использования.       Странник ударил посохом о пол, звук был негромким, но от него по комнате пробежала волна чистой, сокрушающей гармонии. Техника, возвращающая всё к изначальной форме. Сплетения Махито, коснувшись её, распутались, а пальцы вернулись к человеческому виду. — Ты не первый, кто пытается исказить порядок, — отрезал путник. — Моя техника возвращает любое отклонение к нулевой точке. Твои трансформации бесполезны.       Интерес в глазах Махито вспыхнул ярче. — О! Техника сброса! Какая редкость! — воскликнул он с искренним восхищением. — Будет полезно изучить её пределы.       Махито атаковал снова, на этот раз создав из своего тела десятки острых шипов, летящих со всех сторон. Он словно хотел проверить, отразит ли сброс одновременные атаки из множества точек. Такэда не стал отражать каждую, он вонзил посох в пол перед собой и сложил руки в знак. Свет от печатей вспыхнул, образовав вокруг него купол. Шипы, влетая в него, просто останавливались. Замирали в воздухе, теряя инерцию, а затем рассыпались в пыль. — Прекрасно! Испепеление самого явления атаки! Ты должно быть маг первого уровня, не меньше.       Пока Махито был увлечён, взгляд путника метнулся к Коёри. Его рука выбросила в её сторону печать связывания — сложную сеть из энергетических нитей, предназначенных обездвиживать и изолировать мага. Его цель была ясна: нейтрализовать предполагаемую жертву или сообщницу, а потом без помех разобраться с проклятием. Сеть летела на Коёри, когда её холодная энергия взорвалась изнутри.       Вместо того, чтобы создать барьер, применить привычную технику, коей она пользовалась сколько себя знала, дзюцущи просто выдохнула. Вырвалось облако абсолютного нуля, материализованного «ничто». Оно встретило сеть связывания, и та, коснувшись его, исчезла в поглощаемом морозе. Энергия в нитях замерла, и сеть, не успев тяжело рухнуть на пол, испарилась, словно её и не было. Это было не её техникой. По крайней мере, Коёри и не подозревала о возможности использования своего дзюцу так.       Такэда впервые показал на лице удивление, его техника была сломана не силой, не отражена, а просто стёрта. Тем же принципом, что он использовал, но применённым совершенно иначе. — Ты не под влиянием, — выдохнул он, переоценивая ситуацию.       Коёри двинулась ближе, и лёд начал проступать из самого воздуха, вытеснив всё тепло. — Я — хранитель этой земли. А ты пришёл в мой дом, чтобы судить, что для меня благо?       Вместо изощрённой атаки, как были у Махито, её атака была всеохватывающей. Ледяные клинки сформировались из сгустившейся тверди воздуха и полетели на Такэду, не десятками, сотнями, сплошной стеной. Это мало напоминало её дзюцу. Горный отшельник, застигнутый врасплох силой атаки, отступил на шаг. Его техника снова вспыхнула, останавливая и разрушая лёд, но волна была слишком мощной. Такэда напрягся, на лбу выступил пот. Он понял свою ошибку, он недооценил её суть.       А Махито, наблюдавший за этим, постепенно терял улыбку. Его интерес сместился с Такэды на Коёри, он смотрел на ледяную бурю, что она вызывала, и в глазах промелькнула оценка силы, которая внезапно перестала быть пассивной и обратилась вовне. Энергия привычная, её, но подобное проявление было совершенно непредсказуемым даже для Махито, ведь к этому моменту он был уверен, что знает о ледяном дзюцу всё.       Такэда отбивался. Магия была сильна, но была создана для упорядоченных дуэлей, для противодействия чётким техникам проклятий, а не для стирания в «ничто». Ледяные шипы ранили его — один оцарапал щёку, другой впился в плечо, оставляя обмороженную, побелевшую плоть. Он тяжело дышал, отступая к стене, его энергия трещала под напором. — Остановись. — крикнул он, а в его голосе впервые прозвучало напряжение от настоящей угрозы. — Ты перейдёшь черту. Убийство дзюцущи сделает тебя изгоем, врагом всех школ на веки!       Коёри не ответила, она даже не услышала. Сознание было заполнено гулом. В её ладонях, помимо собственной техники, собиралось нечто — сгусток той самой вечной мерзлоты, что теперь жила в костях. Это было узнаваемо и чудовищно. Цель была одна: Чтобы всё исчезло, этот взгляд, слова, внешний мир, который всегда только забирает, перестали существовать.       Она занесла руку, в этом действии не было ни грамма холодного рассчёта, только пустота, более страшная, чем любая ярость. Такэда, увидев форму этой энергии, понял, Он не успеет парировать атаку. В сознании мелькнуло осознание финальной ошибки, он ошибся во всём.       И в этот миг между ними встала тень. Махито. Он появился так быстро, что это было словно он материализовался из пустоты. Встал на пути сгустка энергии, который держала Коёри, спиной к Такэде, лицом к ней. Коёри ахнула, инстинктивно дёрнув руку, но поток энергии был уже неотвратим. Сгусток «дыхания вечной мерзлоты» ударил Махито в грудь.       И… ничего не произошло. Точнее, произошло то же, что и с «Памятью о Небытии»: энергия, созданная для стирания души, встретила пустоту, она попросту не нашла, что стирать. Сгусток рассыпался на её глазах, лишь слегка исказив контуры его одежды. Махито не смотрел на место попадания, он смотрел на неё, взгляд был пристальным и пустым одновременно. — Останови технику, — произнёс он непривычно тихо, от того словно перекрывая все остальные шумы в комнате. — Коёри. — Он… он — попыталась она выговорить, дрожа от невыплеснутой энергии. — Я знаю, что он хочет, — перебил Махито, не отводя взгляда, — И он прав в своей оценке. Если ты его убьёшь, ты станешь врагом для всех. Для Токио, Киото, бродяг вроде него. — Он сделал короткую паузу, и следующая фраза прозвучала как вывод безупречной логики. — Тебе будет хуже.       Коёри застыла, руки медленно дрогнули, затем опустившись окончательно. Ярость, подпитываемая адреналином, начала отступать, оставляя после себя осознание, что она только что была готова совершить. Убить мага. Не проклятие. Человека.       Махито наконец развернулся к Такэде, что прижимая обмороженную руку, смотрел на них с немым шоком. Проклятие только что спасло ему жизнь, встало между ним и магом. — Ты получил свои данные, странник, — сказал Махито ровным тоном. — Она не под контролем.       Такэда открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, для заклинания, для проклятия. Но Махито был быстрее. Его рука коснулась лба странника, фиолетовая энергия заструилась вокруг. Это не было больно. Такэда просто застыл, а глаза потеряли фокус. Махито что-то делал с душой, самым пластичным её слоем: памятью. — Инертная трансформация, — в воздухе загудело искажение. — Ты шёл по лесу, устал. У тебя галлюцинация от усталости и ты увидел заброшенный дом. Зашёл переночевать, никого не было. Утром ты продолжил путь. Никаких проклятий, никаких магов ты не видел. Только снег и ветер.       Он убрал руку.       Процесс занял меньше минуты. Такэда пошатнулся, посох с глухим стуком упал. Он стоял, моргая, с растерянным выражением лица. Смотрел на Коёри, на Махито, но во взгляде не было ни узнавания, ни понимания. — Иди, — мягко сказал Махито. — Твоя дорога ждет.       Такэда, словно робот, поднял посох, кивнул и шатаясь, вышел за дверь. Они слышали, как его шаги затихли в привычном шуме леса. — Он… — Жив. И будет жить не помня ничего. Убийство было бы неоптимальным решением, рано или поздно оно привлекло бы внимание и создало бы опасность для тебя. Это… не входило в параметры.       Махито замолчал, будто впервые осознав вес этого утверждения. Параметры сместились, от сбора данных о ней — к учёту её положения в мире, к тому, что может навредить ей. Коёри смотрела на дверь, за которой бесследно исчез маг, на лёд, покрывающий её дом. И впервые за всё время попыток не обращать внимание, её переполнила неопределённость. Кто он? И кем она стала для него, что он, проклятие, убийца магов, заботился… о её благополучии?       Махито окинул взглядом комнату: беспорядок, лёд, кровь. — Нужно убрать, — сказал он и буквально движением руки разорвал остатки продырявленной в бою футболки, тело под ней было гладким и невредимым. Он действовал, как всегда, рационально. Но его взгляд, когда он скользнул по ней, пока думал, что Коёри не видит, был лишён привычной исследовательской искры.       То был взгляд попутчика в кромешной тьме, который только что дёрнул тебя за руку, не давая шагнуть в пропасть. И сделал это потому что рука дёрнулась сама. А теперь он смотрит на эту свою руку, и в голове горит один-единственный вопрос: Зачем?

***

      Коёри сидела у дощетчатого деревянного крыльца, на большом плоском камне, поджав колени. Вечер был безветренный, но холодный. Внутри словно что-то выжгли, оставив лишь пустоту, как после взрыва. Она смотрела на свои руки — пальцы были в засохшей, тёмной крови, въевшейся под ногти. Не её, того странника. Но сейчас это были следы собственного провала.       Она хотела убить. И её остановил… он. Шаги позади были бесшумными, но она почувствовала приближение по колебанию энергии в воздухе, тяжёлой и пластичной, теперь уже совсем знакомой. Махито остановился рядом, и что-то опустилось на деревянный настил неподалёку. Кружка, от которой поднимался пар. Коёри подняла глаза, Махито стоял, глядя в сторону леса, куда ушёл Такэда. Его профиль был напряжённым, но не враждебным, словно он о чём-то усердно думал. — Чай, — сказал он наконец, не глядя. — Ты потратила много энергии и подверглась сильному эмоциональному стрессу. Восполнение жидкости и умеренное тепло помогут вернуться в норму.       Он говорил это лишённым любой интонации голосом, как если бы сообщал погоду. Но он принёс чай. Сам. Научился заваривать его правильно — не слишком крепко, не слишком слабо, как она когда-то его просила. Коёри не ответила, посмотрела на кружку, потом снова на свои окровавленные руки. Прикасаться сейчас к чему-то чистому казалось неправильным, мерзким, словно она была не достойна. Махито, кажется, понял это без слов, и опустился на корточки рядом, поднеся кружку к её губам. Жест был бережным до абсурда.       Она сделала глоток, чай был и вправду идеальной температуры, с лёгким вкусом полыни — успокаивающей травы, которую он нашёл где-то в кухне. Он запомнил. Тепло начало растекаться по горлу, растапливая холод. Махито наблюдал, ничего не спрашивал, не комментировал, просто держал кружку, позволяя ей пить, пока она делала очередной глоток. Он выглядел так-же странно сосредоточен, как был после вечера с сакэ.       Когда Коёри допила, он поставил кружку рядом, на камень, и взял её окровавленную руку. Обычно холодные пальцы сейчас были теплее её собственных. Он внимательно смотрел на кровь под ногтями, ссадины на костяшках. — Физические повреждения минимальны. А вот эти… — его палец провёл по запятнанной коже, — несут неприятные воспоминания, загрязняющие душу.       Он не стал вести её внутрь, не стал использовать трансфигурацию. Взял полу своего собственного кимоно (которое он иногда стал носить, подражая ей, без особого смысла) и смочив собственной слюной, начал тщательно стирать кровь с её пальцев. Коёри смотрела, как тёмно-красные разводы исчезают под движениями ткани, как его пальцы очищают каждую линию на ладони. Сопротивляться не было ни сил, ни в конце концов желания. Он стирал след её падения, её готовность убить. Когда Махито закончил, руки были чистыми, он отпустил их и отодвинулся, снова глядя в лес. — Теперь лучше? — спросил он с отстранённой заинтересованностью. — Да, — прошептала она. — Спасибо. — Не за что, это было необходимо, — сказал он, но в этот раз фраза не звучала холодно. Нужно усилить барьеры. Чтобы следующий… не зашёл так легко. — Махито, — позвала она, прежде чем тот был готов уйти. — Зачем ты всё это делаешь?       Он смотрел на неё дольше, чем требуется для ответа. И сколько бы Коёри не пыталась потом вспоминать этот взгляд, так и не смогла понять о чём тот думал в этот момент. — Потому что твоё нестабильное состояние, — сказал он наконец, подбирая слова с необычной для него осторожностью, — …создаёт слишком много изменений. И новая форма твоего дзюцу, она тоже требует изучения. Ты инструмент, а инструмент должен быть в порядке.       Он недоговорил. Но в этот раз Коёри увидела это. Он опустил главное: что «инструмент» уже давно стал центральным объектом исследования, и его нестабильность была для него мучительным, личным сбоем. Махито делал это потому, что боль внутри неё начала искажать его собственные мысли. Убирая кровь с её рук, он пытался привести в порядок что-то внутри себя.       Он ушёл. Кружка была пуста, руки чисты, а в голове трепетало понимание: они стали чем-то гораздо более неразрывным — сообщниками, которые стирали друг другу кровь с рук и защищали общее от всего внешнего мира.