Фоновый шум

Ночь. Время 3:27. Сара, будучи уверенной в чужом присутствии у нее за спиной, начинает петлять сквозь дома и проулки. — «Чертов ублюдок Мартин», — думает она про себя, подмечая, что полицейский, которого послали за ней следить, не очень умный. Придется бродить по закоулкам, пока он не потеряет ее из виду. Но, к ее счастью на темно-серый асфальт опустился густой предутренний туман, отчего «погоня» длится недолго. Сейчас погода сыграла ей на руку, но потом, скорее всего, затруднит поиски. Утром на работу, но Сара даже не думает об этом. Она хаотично осматривает окрестности промзоны, заброшенные склады. Почти фанатично делает фотографии с предполагаемых мест преступлений. Нужно действовать быстро, но тихо. И у девушки это получается, она хорошо ориентируется в пространстве, потому что перед вылазкой изучила местность с помощью карты вдоль и поперек. Она не выглядела искательницей приключений. Тёмное, немаркое пальто, чёрные джинсы, практичные ботинки на тонкой подошве — для лучшего ощущения грунта. Чёрный рюкзак за спиной — не тяжёлый, но плотно упакованный, а в нем — старая мыльница, фонарь, забранный еще из родительского дома, пара зип-локов для образцов и марлевые тампоны. Она была тенью, движущейся против более тёмного фона ржавых ангаров и заброшенных цехов. Гул трансформаторов за спиной бил жуткой трелью в уши. Зеркальные лабиринты из повторяющих друг за другом продряхших гаражей и редких фонарных столбов. Все это — его территория. Его личная мастерская. Она не пошла к месту последней находки тела Лизы. Это было бы очевидно и для полиции, и для него. Вместо этого она свернула в путаницу из служебных проездов, которые сама нанесла на свою бумажную карту после изучения старых планов застройки. Её маршрут был не прямым, а зигзагообразным, с паузами у каждого угла. Она не выглядывала. Она прислушивалась. И ждала, пока глаза адаптируются к обстановке. Звуки наслаиваются друг на друга. Откуда-то до ушей внезапно доносится скрип расшатанной вывески, капанье воды в лужу гипнотизирующим ритуалом. Шорох шагов по грязи выходит на первый план, иногда даже сбивает поток мыслей. Зубы стучат от зябкого осеннего холода, а собственное дыхание сбивается под толстым слоем маски, надетой для защиты от гадкого запаха ржавчины и копоти, что впитался в промзону за долгие десятилетия ее существования. Она искала еще один слой. Звук, который не принадлежал, был инородным. Цель брюнетки была не найти окровавленный нож или забытую перчатку. Она искала привычку, отпечаток ритуала в пространстве. Субъект, действующий методично, невольно создаёт тропы. Она остановилась у первого интересного места: разбитая витрина бывшего инструментального магазина. Не просто разбитая — нижняя часть была аккуратно очищена от осколков. Кто-то регулярно пролезал здесь внутрь. Она не полезла следом. Она присела на корточки, достала из рюкзака мощный, но узконаправленный фонарик. Такой, у которого луч не будет бить по окнам. Включила его, направив вдоль стены под острым углом. Косопадающий свет выявлял то, что не видно при прямом. На пыльном бетоне внутри, у стены, отчётливо читался не один, а несколько отпечатков подошв. Огромных. Они накладывались друг на друга, образуя небольшую площадку утрамбованной пыли. Здесь кто-то часто стоял, глядя в глубину помещения. Возможно, наблюдал. Или ждал. Но это неважно. Важно то, что она оказалась права. Нападавший действительно был огромен. Сара достала из рюкзака самодельное приспособление: лист прозрачной плёнки, закреплённый на картонной рамке, и баночку с мелкодисперсным графитовым порошком, который самолично недавно украла из лаборатории. Она аккуратно приложила плёнку к самому чёткому отпечатку, слегка присыпала порошком и сдула излишки. На плёнке проступил чёткий контур протектора. Она сняла отпечаток, упаковала в конверт, пометила координатами в блокноте. Первая точка данных, от которой можно твердо оттлакиваться. Двигаясь глубже, она наткнулась на ангар с отъехавшей на роликах огромной дверью. Внутри пахло не просто сыростью и маслом. Пахло живностью и металлической стружкой. Сара замерла в проёме, сканируя пространство. В центре, на почти чистом от мусора участке бетона, стоял старый стоматологический бормашинный двигатель, привинченный к верстаку. Вокруг — импровизированная мастерская: аккуратные стопки жести, банки с химикатами, свёрнутые в рулоны листы тонкой кожи. На стене — не граффити, а инструменты, развешные в строгом порядке: наборы резцов, скальпели, пилы по металлу разного калибра. Всё чистое, готовое к использованию. Это не было логовом. Это была швальня. Место, где он работал над «не-людьми». Где полировал зуб, гравировал ключик. Сара не вошла. Она знала, что это сердцевина. Место, куда он обязательно вернётся. Она снова присела на корточки, но на этот раз не у входа, а в десяти метрах левее, у груды кирпича. И здесь, в пыли, она нашла не отпечаток обуви, а иное. На земле лежали несколько сигаретных окурков. Но не брошенных как попало. Они были аккуратно сложены в мелкую керамическую крышечку от банки, словно в пепельницу. Рядом — три пустых тюбика от обезболивающей мази по типу кетопрофена. И обрывок грязной марли, свёрнутый в тугой рулончик, с едва уловимым пятном коричневой охры — не кровь, а краска. Театральный грим? Ржавчина? Она собрала всё в отдельные пакеты, методично, как на месте преступления. Её пальцы не дрожали. Это были не улики для суда. Это были экземпляры для коллекции. Ее личной. Той, которую она никогда никому не покажет. Каждый предмет рассказывал свою историю. Или историю их хозяина. Окурки в крышечке — педантичность, потребность в порядке даже в грязи. Обезболивающая мазь — физическая боль. Возможно, последствия работы с металлом, или старая травма. Значит, у него есть слабости. Краска — элемент перевоплощения? Маскировки? Или часть чего-то иного? Пока что разобраться было сложно. Именно в момент, когда она прятала последний пакет в рюкзак, её взгляд упал на стену ангара напротив. Выше человеческого роста, на ржавой жести, кто-то выцарапал не граффити, а схему. Чистую, почти чертёжную. Это был план. Не этого места. Это был... план промзоны. Упрощённый, но с помеченными квадратами и стрелками. И в центре — не ангар, а старая водонапорная башня. Точка «IV» на её карте. Те самые «Врата Бездны». Он не просто ходил здесь. Он картографировал. И отмечал свою территорию для себя. Или для тех, кто сможет прочесть. В этот момент снаружи, в отдалении, скрипнула ржавая дверь. Не громко. Как если бы на неё слегка надавили, проверяя. Все звуки разом исчезли. Даже дождь будто замер. Сара затаила дыхание. Она не прижалась к стене в панике. Она медленно, плавно, как жидкость, опустилась ниже груды кирпича, становясь её частью. Её рука скользнула в карман пальто, где лежал не скальпель, а тяжёлый кровоостанавливающий зажим из хирургического набора. Тупой, стальной, с рифлёными ручками. Пальцы сжали холодный зажим так, что суставы побелели. Шагов не было слышно. Ни тяжёлых, ни лёгких. Только собственное сердце, отбивающее секунды в ушах — раз-два, раз-два, как метроном. Сара приложилась ухом к холодному кирпичу, превратив своё тело в резонатор. Вибрирующий гул трансформатора, капанье — всё вернулось, но теперь это был шум, за которым она отчаянно пыталась уловить сигнал. Тишина после скрипа была хуже любого звука. Минута. Две. Потом — новый звук. Не шаги. Сухой, шелестящий шорох, будто тяжёлая ткань трётся о бетон. Справа. За пределами ангара, метрах в двадцати. Затем глухой удар — будто что-то металлическое уронили на мягкую землю. И снова тишина. Это не была атака. Это было наблюдение. Проверка периметра. Возможно, он знал, что кто-то здесь. Возможно, это была его обычная процедура. Сара медленно, позвонок за позвонком, выпрямилась, оставаясь в тени кучи кирпича. Её мозг по кругу прокручивал карту промзоны. Она вошла с юга. Основной путь к выходу — обратно на юг, к автобусной остановке. Но это была прямая, освещённая редкими фонарями аллея. Ловушка. У неё был запасной путь. На восток, через полуразрушенный тепличный комплекс, затем по дренажной канаве к старой железнодорожной ветке, которая вела к жилым кварталам. Дальше, рискованнее, но менее предсказуемо. Шорох раздался снова. Ближе. Теперь слева. Брюнетка приняла решение. Не вставая во весь рост, она поползла. Не назад, к выходу из ангара, а вглубь, к дальней стене, где зияла дыра от выпавшей вентиляционной решётки. Её рюкзак мягко скребся по бетону. Она замерла, прислушалась. Шорох остановился. Он реагировал на её движение. Значит, он её слышит. Видит — вряд ли. Но слышит отлично. Значит, нужно создать иной звук, имитирующий другую живность внутри промзоны. Она вытащила из бокового кармана рюкзака небольшой камень, подобранный ранее. Не раздумывая, швырнула его через всё пространство ангара, в противоположный угол, в груду металлолома. Камень с грохотом ударился о лист железа, вызвав лавину звонкого падения. Шорох за стеной мгновенно переместился — тяжело, быстро — в сторону шума. Сара не побежала. Она выскользнула в вентиляционный проход. Там была абсолютная тьма и запах плесени. Она проползла десять метров на локтях и коленях, чувствуя, как сырость грязного асфальта просачивается сквозь ткань джинсов. Проход вывел её в соседнее полуразрушенное здание котельной. Здесь она встала во весь рост, снова став тенью среди теней. Она знала, что у неё есть минуты, не больше. Он быстро поймёт, что его отвлекли. Она вышла из котельной через разбитое окно на восточную сторону. Туман здесь был гуще, вбирая в себя желтый свет одинокого фонаря и превращая его в грязное молочное сияние. Дренажная канава. Она спустилась в неё, по щиколотку в ледяную, пахнущую ржавчиной воду. Идти стало труднее. Благо, нос под маской не забивался канализационной вонью. Сара прошла так около пятидесяти метров, когда сзади, на краю канавы, тяжёлый ботинок раздавил бутылку. Хруст стекла в ночи прозвучал как выстрел. Выстрел прямо ей в голову. Он был там. Шёл параллельно, по верху. Выслеживал. Сара ускорила шаг, вода хлюпала. Брюнетка знала — через сто метров канава упиралась в решётку, а перед ней — открытый участок, три метра асфальта до железнодорожной насыпи. Та самая ловушка, созданная будто лично для нее. У решётки она остановилась. Та была старой, но прочной. Времени ломать нет. Девушка рывком вытянула из джинс потертый кожаный ремешок, открыв рюкзак, достала со дна взятый с собой карабин. Привязала ремешок к двум прутьям, создав импровизированную ступеньку. Вставила ногу, оттолкнулась и перелезла наверх за три секунды. Теперь — открытый участок. Она прижалась к мокрой бетонной стене, сделала глубокий вдох и побежала. Не сломя голову, а низко, быстро, словно рысь, делая короткие, резкие рывки зигзагом. Её тень мелькала в тумане. Сверху, с края канавы, что-то свистнуло в воздухе. Не пуля. Камень. Он ударил в асфальт в метре от неё, отскочил с сухим щелчком. Второй пролетел прямо над головой. Она достигла железнодорожной насыпи, скатилась вниз по гравийному склону, ощутив резкую боль в ладони — осколок битого стекла. Игнорируя это, девушка бросилась вдоль путей, стараясь ступать на шпалы, а не на щебень. Через двести метров — поворот, за которым начинались задние дворы частных домов. Цивилизация. Она не оборачивалась. Она знала, что он не пойдёт за ней туда. Слишком много шансов быть увиденным. Его территория заканчивалась здесь, на границе промзоны. Брюнетка вышла к домам, замедлила шаг, сняла маску и небрежно сунула в карман пальто. Рука в перчатке была липкой от крови. Она достала чистый бинт из рюкзака и на ходу туго замотала ладонь. Её дыхание выравнивалось. Адреналин отступал, уступая место холодному, кристально чистому анализу. Он был на месте. Предупреждён или просто патрулировал? Субъект не напал сразу. Наблюдал, тестировал, гнал. Как хищник, проверяющий реакцию добычи. Он стрелял камнями. Не пытался догнать. Значит, его цель была не захват. А предупреждение. Или сообщение: «Я тебя вижу. Это моя территория». Она дошла до первой ночной автобусной остановки в жилом районе. Под навесом горел тускло моргающий свет. Там уже стоял пожилой мужчина с сумкой. Мир обычных людей, их забот и скуки. Сара села на холодную скамейку в отдалении. До автобуса оставалось восемь минут. Она достала блокнот и, не обращая внимания на мужчину, который косился на её перемотанную руку, записала: «Ночная вылазка. Образцы: отпечаток, крышечка, тюбики, марля. Обнаружена мастерская, карта территории. Подтверждено присутствие Субъекта. Контакт косвенный, дистанционный. Его реакции: выверенные, контролируемые. Цель контакта — демонстрация контроля над территорией и, возможно, проверка наблюдателя. Вывод: он знает, что его пространство исследуют. Риск последующих встреч возрос до критического. Необходимо сменить тактику. Возможно, инициатива должна перейти ко мне. Вопрос: какой стимул вызовет у него не агрессию, а интерес к диалогу?» Автобус подъехал, шипя мотором. Сара поднялась, последней вошла в салон, опустила деньги в кассу. Она села у окна и смотрела, как промзона, поглощённая тьмой и туманом, медленно уплывает за поворот. Наступило странное чувство облегчения и… тоски? Её рука пульсировала под бинтом. Это была не боль. Это был такт. Такт реальности. Ритм опасной игры, в которую она вступила добровольно. И в груди, под рюкзаком с украденными уликами, горело не чувство. Горела уверенность. Она прошла по его земле. Унесла частицы его мира. И он её отпустил. Не из милосердия, но по какой-то другой причине, о которой девушка могла пока только гадать. А потому игра только начиналась. И он, как и она, наслаждался её сложностью. Она прикрыла глаза, чувствуя вибрацию двигателя автобоса сквозь сиденье. Завтра нужно будет промыть и зашить рану. И подумать над ответным ходом.

***

Город был охвачен паранойей. В газетах большими буквами кричали жуткие заголовки: «Охотник за душами: правда о смотрителе». На обшарпанных бетонных стенах зданий красовались — то ли в поддержку, то ли в насмешку — граффити: «Смотритель следит», «Бойся Сада». Местные СМИ, по своему обычаю, времени тоже не теряли и уже запустили в эфир новый спецвыпуск, где отсылают на мифологию и ее связи с новым маньяком. Во всем этом информационном безумии Сара начала чувствовать себя раздраженно. Это только ее загадка. И только она может ее разгадывать. Детектив Мартин, изрядно поседевший за неделю, вызывает Сару в участок. Его кабинет завален бумагами, на стене — увеличенная копия «манифеста». Он нервничает, его массивные пальцы с морщинами беспрерывно стучат по лакированному столу. Глаза — красные от недосыпа. Под ними — черные круги с безобразными складками. Губы высохли, а он все равно продолжает их часто облизывать. На некогда белоснежной рубашке красуется грязное пятно, видимо, от кофе. — Дело забирают ФБР. Они приезжают завтра, — хрипло, на выдохе говорит он. — А все что у нас есть — это твои отчеты! — Мужчина грозно стучит кулаком об стол, а потом с подозрением глядит на Сару, так по-особенному, исподлобья. — И еще… твой особый интерес к этому делу. Они будут копать вглубь, Сара. В том числе о том, почему это мой патологоанатом ходит ночами с пакетиками для улик, — брюнетка не отвечает. Не хочет оправдываться, она правда сделала это. Совершила почти что преступление. А ему ее доводы и не нужны. Мужчина предлагает взять ей больничный. Навсегда. На что девушка резонно, почти что бесцветно, отвечает, что ей нужно вернуться в морг для подготовки дел для ФБР.

***

Пустые безликие коридоры не дают ей прочувствовать никаких эмоций: ни жалости, ни тоски, ни грусти от потерянной работы. Она знала на что идет, и ей было плевать на последствия. Это дело, эти убийства — глоток свежего воздуха для ее почерневших от серости легких. Впервые за долгое время она чувствует. Отзвуки сердца, пусть даже и такие темные, неприличные, безнравственные для ее больного разума почти что сакральны. Мозг уже извращен фантазиями о следующих шагах, следующих решениях. И это дает ей мотивацию. Мотивацию идти дальше. Ведь чувствовать — это что-то забытое, утерянное, оставшееся в воспоминаниях о детстве. Войдя в кабинет, Сара закрывается и бегло окидывает взглядом помещение. Взор падает на ящики в столе. Именно там она спрятала свою коллекцию. Недолго думая, девушка подходит и рывком вытаскивает ящик «с корнями». Там на нее озорно смотрят недавно собранные предметы: отпечаток обуви, крышечка с окурками, тюбики от мази, свёрток с краской. Тишина в кабинете была густой, как сироп. Сара разложила перед собой улики не как патологоанатом, а как следователь. Она начала с крышечки и окурков. Сигареты дешевые. Но не это важно. Важно было расположение. Окурки лежали не как попало, а были уложены по часовой стрелке, фильтром к центру, образуя подобие солнца с лучами. Ритуал, да. Но не нервный. Управленческий. Как расстановка фигур на карте перед совещанием. Пепел был собран в крошечный конвертик, сложенный из... оборотной стороны бланка. Под лупой она разглядела микропечать, полустёртый логотип и слова: «...отчётность... квартал... утверждено...». Канцелярия. Офисная бумага низкого качества, но для внутренних документов. Сара перешла к окрашенной марле. Под увеличением пятна на ней оказались не простой краской. Это была пастель — художественная, сухая, растёртая в порошок и смешанная с чем-то для фиксации. Непонятно какой цвет, но видно, что пигмент дорогой. Им не красят заборы. Им рисуют. Но не на холсте, а на бумаге для эскизов. Далее отпечаток ботинка. Подошва агрессивная. Но кожа верха — глянцевая, ухоженная, не рабочая. Дорогая обувь, которую чистят после каждого выхода на природу. Или после посещения грязных мест. Она устало откинулась на кожаную спинку кресла, и тогда её взгляд упал на самое незначительное — на крошечный волосок, прилипший к внутренней стороне крышечки. Не человеческий. Он показался девушке таким тонким, почти что глянцевым, темно-серого цвета, примерно как мокрый асфальт. Судя по всему, это был кусок ткани от дорогого костюма. И последняя деталь. На обороте бумажного конвертика с пеплом, в самом углу, стояла едва заметная, нанесенная карандашом надпись: «22:00». Это было не клеймо. Это была пометка в ежедневнике. Время следующей «встречи»? Время следующего действия? Сара театрально нахмурилась, бровь выгнулась под странным углом. Картина была закончена и пугающе ясна. Субъект обрел для нее облик. Он больше не был призраком или тенью. Перед ней был не монстр из трущоб. Перед ней был успешный, скучающий психопат в галстуке. Самый опасный тип. Он не совершает ошибок от нищеты или отчаяния. Он совершает стратегические просчёты, если совершает вообще. Пришла пора действовать радикально, чтобы привлечь внимание, иначе завтра ФБР похоронит все под завалами бюрократии. А «Смотритель» может испугаться федералов и скрыться на долгое время. Её рука потянулась не к жёлтой или белой бумаге. Она взяла плотный, кремовый конверт из хорошей бумаги, тот, что используют для деловых предложений. И начала писать. Не чертеж или схему. Она писала служебную записку, но стиль — такой же мифологический, как и в оставленном послании: — «Шум заглушает суть. Покажи пятый знак. Не им. Мне. Морг. До рассвета. Тот, кто читает. С уважением, С.М.Э», — С.М.Э до простого глупо означает — Сара Медицинский Эксперт. Она аккуратно свернула мягкий листок и положила записку в конверт. Вместо скальпеля или болта она достала из ящика дорогую, импортную шариковую ручку с серебряным клипом. Инструмент управленца. Символ принятия решений. Она положила её поверх конверта, как подарок, своеобразный трофей. Выключив свет, девушка в последний раз взглянула на свой кабинет, в котором провела последние два года почти что безвылазно. И это вызвало в ней только одну эмоцию — предвкушение.