Презрение

Мир за стеклянными дверьми больницы встретил Сару колким ударом реальности. Воздух, который она вдохнула, оказался не свежим, а промозглым, насквозь пропитанным запахом влажного асфальта, гниющей где-то в подворотне листвы и далёкой, кислой гарью костров из жестяных бочек. Это был запах Хоупвелла. И перед этим запахом, как его олицетворение, стояла тень. Хмурая женщина не просто ждала, она блокировала пространство между больничным порталом и городом. Длинное чёрное пальто, развевавшееся на резком ветру, делало её похожей на ворона, приземлившегося на голую ветку. Лицо под капюшоном было бледным пятном с двумя тёмными впадинами глаз. Она не улыбалась, не кивала. Она смотрела. Её взгляд был физическим ощущением на коже Сары — холодным, иссушающим. — Машина здесь, — произнесла Ривера. Голос у неё был негромкий, но он разрезал вой ветра без усилия, как лезвие плёнку. Она вроде бы и не приказывала, но все равно складывалось ощущение, что от такого «такси» отказаться нельзя. Сара, не отвечая, прошла мимо, уловив тот же, что и в палате, шлейф дорогого, безжизненного парфюма. Машина оказалась не патрульным автомобилем, а черным полированным седаном, взятым в аренду. Ривера открыла заднюю дверь. Сара скользнула внутрь. Салон пах кожей, антисептиком и едва уловимым запахом оружия — гуталином и сталью. Ривера села за руль. Двери защёлкнулись с мягким, но окончательным щелчком. Звук поглотила глубокая тишина салона. Двигатель завёлся неслышно, лишь лёгкая вибрация прошла по сиденьям. Они ехали. Улицы проплывали за мокрым от дождя стеклом как немое кино в грязно-серых тонах. Ривера не включала радио. Не пыталась заговорить. Она была сосредоточена на дороге, но её сосредоточенность была другого рода — не водительской, а сторожевой. Каждый мускул её спины, видной в зеркало заднего вида, был напряжён. Молчание длилось, пока они не выехали на набережную, где ветер с реки бил в бок машины, раскачивая её. — Пока вас не было, — голос Риверы прозвучал внезапно, сухо, будто она продолжала внутренний монолог, — мы нашли ещё двоих. В коллекторе под промзоной, — женщина сделала паузу, будто давая время этим словам осесть в тишине. Сара смотрела в окно на свинцовую воду реки. — Мужчина и женщина, — Ривера говорила ровно, без интонации, но в этой ровности была какая-то новая, хрупкая грань. — Их посадили друг напротив друга, а затем привязали. И дали в руки тупые кухонные ножи. Знаете, такие старые и ржавые. Ещё пауза. Машина мягко затормозила перед светофором. — Судя по расположению следов, по царапинам, они не пытались перерезать верёвки, — Ривера слегка повернула голову, её профиль на мгновение стал резким, как удар топора. — Они резали друг другу лица. Сара не шелохнулась. Но её взгляд застыл на одном месте на стекле, перестав видеть реку. — У них были вырезаны улыбки, — голос Риверы стал тише, но от этого не мягче, брови нахмурились. — Большие, широкие, почти до ушей. Неаккуратно и грубо. Будто ребёнок, который злится на куклу и рвет ей рот, — она замолчала, глядя на загоревшийся зелёный. Машина тронулась. — Рядом, на стене, он оставил отпечаток ладони. В крови. И не просто приложил, а прямо размазал. Очень грязно и жутко. Последнее слово повисло в воздухе странным, невыносимым диссонансом. Жутко. Ривера, кажется, сама удивилась, что произнесла его вслух. Она резко замолчала, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели. Сара медленно перевела взгляд на затылок женщины. В её зелёных глазах не было анализа, не было попытки построить логическую цепочку. Был только холодный, бездонный интерес. — Не думаю, что он планировал это, — наконец произнесла она. Её голос прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине салона. — Больше похоже на вспышку агрессии или, быть может, экстаза. Ривера ничего не ответила. Остаток пути они проделали в молчании, которое теперь было наполнено образами: два силуэта в темноте, тупые ножи, брызги, искажённые в вечной, чудовищной усмешке лица. Машина остановилась у знакомого, обшарпанного подъезда. Ривера не заглушила мотор. Она повернулась, и её глаза, тёмные и пустые, встретились с глазами Сары. — Квартиру мы проверили: дверь заперта. Не открывайте никому. И лучше поменьше выходите на улицу без присмотра. Он сейчас, судя по вашим словам, не в том состоянии, чтобы играть в преследование. Он ведь может… — Ривера сделала многозначительную паузу, как-бы подбирая слова, — и просто разорвать. Брюнетка обдумала слова женщины, смакуя их на языке, и поняла одну деталь: та говорила не как агент, предупреждающий об опасном преступнике, а как сопереживающий добродетель. Интересно. Сара кивнула, один раз, коротко. Вышла из машины. Холодный ветер сразу облепил её, пытаясь просочиться под одежду. Она не оглянулась, но чувствовала на спине пристальный взгляд Риверы, впившийся в неё, будто пытаясь пригвоздить к месту. Подъезд пах теперь не только сыростью. Здесь пахло чем-то инородным — пылью, поднятой множеством ног, и едва уловимым химическим запахом, который оставляют после себя латексные перчатки и порошки для снятия отпечатков. Лестница казалась чужой, ступеньки — более стёртыми. Её ключ вошёл в замок с непривычной лёгкостью — его, видимо, смазали. Она толкнула дверь. Тишина, хлынувшая из квартиры, ударила её по лицу. Но это была не её тишина. Её тишина была запылённой, ленивой, наполненной призраками её собственных мыслей. Эта тишина была… вычищенной. Стерильной. Пустой до звона в ушах. Сара замерла на пороге. Сумерки густели, заливая комнату сизым, безжизненным светом. Всё было на своих местах. И от этого было ещё страшнее. Книги, обычно валявшиеся на полу, были аккуратно сложены стопкой у стены. Бумаги исчезли. Пыль с поверхностей стёрта. Они не просто обыскали это место. Они прибрались с особой педантичностью. И тогда она увидела это. Посреди комнаты, на голом, вымытом до скрипа полу, лежала коробка. Идеально белая, из плотной, матовой бумаги, будто сваренной в молоке. Она лежала ровно по центру, в том самом месте, куда падал последний луч угасающего света из окна. Перевязанная лентой, завязанной в бант неестественной, болезненной аккуратности, коробка манила к себе. Воздух в лёгких Сары застыл. Она не двинулась с места. Она смотрела на эту белую геометрическую фигуру в центре её пустого мира. В горле встал ком, но это был не ужас. Это было ожидание. Щемящее, леденящее, почти сладостное. Она сделала шаг. Потом ещё один. Пол был холодным под тонкими подошвами ботинок. Девушка, двигающаяся автоматически, опустилась на колени перед коробкой, будто входя в транс. Запах теперь был явственнее — сладковатый, приторный запал формальдегида и чего-то ещё… медного, тёплого. Запах крови, которую пытались перебить, но не смогли. Её пальцы, холодные и неуверенные, потянулись к банту. Лента была прохладной, мягкой на ощупь, почти не осязаемой. Узел развязался с тихим, шелестящим звуком. Девушка медленно, будто в предвкушении, сняла крышку. И мир сузился до размеров коробки. На чёрном, как бездна, бархате лежало сердце. Человеческое. Оно было тщательно удалено из тела. Кто-то аккуратно, с особой старательностью вырезал его, видимо, стараясь не повредить. Жировая ткань была срезана неровно, торопливо, оставляя рваные края. Сосуды оборваны, а не перевязаны. Жуткий подарок в красивой упаковке. Но самое интересное — это даже не само сердце, а воткнутый аккурат посередине нож. Обычный кухонный нож, с пластиковой чёрной ручкой, залипшей чем-то тёмным. Он торчал рукояткой вверх, как свеча на торте у именинника. Сара сидела на коленях, не двигаясь, не дыша. Она смотрела на коробку. На это безумие, поданное ей как исповедь. В ушах у неё стоял звон. Он был здесь. Он трогал её вещи. И он оставил ей его — самый сокровенный, тёплый кусок чужой жизни, успешно изуродованный. Медленно, очень медленно, она протянула руку. Не к ножу. Не к сердцу. Она коснулась края белой коробки. Бумага была идеально гладкой. И тогда, в гробовой тишине вычищенной квартиры, перед растерзанным сердцем, по щеке Сары скатилась слеза. Одна. Холодная, как утренняя роса. В ней не было горя. Не было отвращения. Смешанные эмоции захлестнули ледяной, черствый разум, и мозг не понял, как на это реагировать. Девушка подняла взгляд от коробки и обвела глазами пустую, стерильную комнату, как вдруг, откуда-то из темной глубины коридора, послышался хриплый надменный смех. Мурашки побежали по спине. Волосы на затылке встали дыбом. Из прямоугольника дверного проема показалась тень: высокая, неестественно высокая, худощавая, чуть сгорбленная фигура. Остатки дневного света из окна упали на него, прояснив детали: белая, измазанная бурой кровью и грязью толстовка, темные узкие джинсы, поношенные кеды. Выше — лицо, сокрытое в полумраке коридора. Однако, сквозь эту тьму, все равно можно было разглядеть бледный овал лица, который обрамляли длинные черные волосы, тот самый шрам, растягивающий рот в широкую улыбку. И глаза. Глаза без ресниц, вытаращенные на нее с леденящим душу оскалом. — Понравилось? — Его голос был низким, нарочито спокойным, но каждый выдавленный слог будто пропитан ядом. — Я старался. Старался увидеть на твоем лице эту гримасу. Сара медленно поднялась во весь рост. — Что ты здесь делаешь? — спросила она тихо, без дрожи. — Я уже говорил — мы еще встретимся, разве не помнишь? — Громоздкая фигура начала плавно приближаться к брюнетке. — Ты трогал мои вещи, — собственный голос звучал ровно, почти невыразительно, будто бы ей действительно нет дела до этого. Но внутри, где-то под ребрами, поднималась странная эмоция. Брюнетке стало неприятно. Неприятно от того, что кто-то вторгся в ее личную жизнь, проявив к этому интерес. — Ох, правда? — Он сделал шаг вперёд, плавный, как у кошки. Нож в его руке описал в воздухе ленивую дугу. — Я-то ненароком подумал, что забрел в квартиру к психопатке, разыгравшейся в детектива. Не знал, что у тебя здесь священный храм. Он был теперь в трёх шагах. Запах от него ударил волной — грязь, металл крови и тот знакомый аромат кардамона. — Тебе не кажется, что нам пора с тобой закончить играть в кошки-мышки? — Прошипел он, и голос потерял всю ту напускную спокойность, став плоским, несущим за собой только смерть. — Одной больше, одной меньше — кто заметит? Он рванулся вперёд с убийственной скоростью. Нож просвистел в воздухе, нацеленный прямо на ее горло. Сара не успела отпрыгнуть. Чистый инстинкт заставил её резко отклониться вбок. Остриё прошло в сантиметре от шеи, задев руку и воротник пальто с сухим шуршащим звуком, будто разрезая пергамент. Она прокатилась по полу и тут же попыталась встать, но убийца был уже на ней. Его тень накрыла её. Он занёс руку для второго удара, в глазах блеснуло предвкушение сладкого момента вонзающегося в плоть ножа. Рот оскалился в ядовитой усмешке. Сара инстинктивно подняла руки, чтобы прикрыться. Он, презрительно нахмурившись, отшвырнул их в сторону, оставив на предплечье ещё одну тонкую, горящую линию. Боль ударила в мозг яркой вспышкой. Парень прижал её к полу коленом в грудь, выбивая воздух. Его свободная рука впилась ей в горло, перекрывая дыхание. — В морге тебе будет спокойнее, — прошипел он девушке в лицо. Ее кожу обдало горячим дыханием с привкусом ментола. Сара начала медленно задыхаться, пальцы панически заскользили по дереву паркета. Сознание стало уплывать, лицо краснеть от нехватки воздуха, но где-то на самом дне, в последнем уголке ясности, сработала логика. Почему он не убивает? Почему прижал к полу и душит, если у него в руках нож? Она в последний раз сосредоточила взгляд на его лице. И в его глазах, которые находились так близко к ее лицу, мелькнуло что-то помимо безудержной злости. В них было… нетерпение. Как у человека, который ждет определенной реакции. Она перестала вырываться. Перестала хрипеть, дергать руками. Просто обмякла на пол, превратив себя в безвольную куклу. Взгляд стал стеклянным, направленным в пустоту, куда-то мимо убийцы. И тогда он замер, ослабив давление на тонкое горло. — Что, сдаешься так быстро? — Его голос прозвучал слегка разочарованно. — Не будешь бороться, не покажешь свой характер? Сара не стала отвечать. Она просто лежала, не моргая, будто исчезнув из своего тела. Это был ее последний шанс. Единственное, что оставалось. Просто стать трупом до того, как он сделает ее реальным трупом. Он смотрел на ее неподвижное тело, на пустые глаза, и его собственная саркастичная маска начала слетать, обнажая собой истинные чувства: раздражение, а затем яростная, смутная обида. — Эй! — Он тряхнул за плечо. — Эй, я с тобой разговариваю! Она не стала реагировать, дыхание было поверхностным, размеренным. Грудная клетке еле шевелилась, почти невидимо поднимаясь и опускаясь. — Да что с тобой? — Он кричал уже не на нее, а в пространство комнаты. Голос начал срываться. — Ты должна брыкаться, кричать, молить о пощаде! Зачем ты все портишь? — Он размахнулся и в ярости швырнул нож в стену. Тот вонзился в гипсокартон с глухим стуком и замер. Тяжело дыша, парень поднялся над ее телом. Его агрессия, вызванная ее неожиданной реакцией, угасла, сменившись растерянностью и странной, гнетущей пустотой. Он пришел сюда за спектаклем, борьбой, за подтверждением своей власти, а получил… ничего. Молчаливый, живой труп. — Черт, — выругался он тихо, глядя с неподдельным отвращением, и повернулся к ней спиной. Прошелся по комнате, выдрал из стены нож. — Ладно, играешь в мертвую — играй. Я найду кого-нибудь повеселее. Он бросил на неподвижную девушку последний взгляд: такой разочарованный, будто бы она его действительно подвела. Потом шагнул в темноту коридора. Дверь быстро открылась и также быстро закрылась, хлопнув. Сара лежала на липком от крови полу, все еще не двигаясь. Только когда затихли даже воображаемые шаги на лестнице, она позволила себе приподняться на локтях. Девушка повернула голова, так медленно, как только могла. Глаза зацепились за дырку на белоснежной стене. Глубокий вдох обжег поврежденное горло. Порезы на руках отозвались жгучей болью. Она не плакала, не тряслась, лишь обдумывала произошедшее: его ярость, его разочарование, его потребность в реакции. Он не просто хотел убить, а насладиться последними эмоциями жертвы, увидеть мольбу в глазах, слезы, услышать хриплые слова о пощаде. Он точно вернется, но не для беседы — для реванша. Захочет заставить ее молить. Сара приподнялась, опираясь о стену. Взгляд упал на сердце внутри коробки, на нож, что был в него воткнут. На его циничный, агрессивный подарок. Она доползла до коробки, выдернула оружие из сердца, осмотрела его тонкое лезвие. — «Хорошо», — подумала она, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. — «Хочешь шоу? Оно будет».

***

Бежать не пришлось: город поглотил его с той же легкостью, с какой проливает дождь в канализационные стоки. Джефф шел по переулкам, не прячась. Руки, засунутые в карманы, дрожали. Мелкой, противной, предательской дрожью. Он сжал кулаки, вдавил ногти в ладони до боли. Боль была хороша — она прорезала гадкий гул в голове. Ярость, та горячая, липкая лава, что заливала глотку в ее квартире, отступила. Остался лишь холодный, тяжелый осадок. Она посмела насмехаться над ним. — «Ублюдок!», — шипел в нем внутренний голос, что всегда был таким уверенным, безжалостным. — «Не смог убить одну тощую девчонку». Но это была неправда. Он мог. Делал это десятки раз. Легким, отточенным движением. Все это было просто, также просто, как открыть консервную банку. Это было правильно. А с ней… с ней все пошло не так. С самого начала. Тогда, еще в первый раз в промзоне, он мог сделать это. Лезвие уже было у ее шеи, оставалось лишь надавить. Один рывок — и тишина. И ее бы больше не существовало. Но Джефф не сделал этого. — «Почему?», — он тряхнул головой, пытаясь выцепить из памяти ее лицо в отражении ржавой жести. Хрупкое, замученное, но красивое лицо. В ее глазах был не страх, не мольба, а вызов. Такой тихий и безмолвный, прямо как вся она. Он должен был ее сломать, вывернуть из ее нутра настоящий, ледяной страх. Найти в этих ледяных глазах хотя бы намек на эмоции. Но ничего, все тщетно. Вместо этого она просто умерла прямо на его глазах. Потеряла последние крупицы своей нормальности. Просто выключилась, превратилась в неживую куклу и оставила его одного в той комнате с трупом, который еще дышал. Она показала ему не эмоции, а что может быть хуже. Хуже, чем сам Джефф. У него была агрессия, была страсть к убийствам, был экстаз, а у нее… у нее нет ничего. Абсолютное, совершенное ничто. И это «ничто» оказалось сильнее его хаотичного «что-то». Ему нужно было движение. Что-то, что заставит забыть эту картину перед глазами: ее глаза, остановившиеся стеклянными шарами, отражающие его собственную ничтожность. Пришлось выбрать старый маршрут, петляющий задворками по плохо освещенными фонарями улицам. Тени от частных домов ложились на улицу кривыми пятнами. Воздух пах дождём и тлением. Хороший запах. Чистый. В нём не было её химической стерильности, её ледяного безразличия. И тогда, в тишине темной улицы послышался звук шагов и шуршание пакета: какой-то молодой парень шел, покачиваясь на неровном асфальте. Видимо, только что вышел из магазина. Джефф замер в тени, наблюдая за парнем. Недорогая куртка, мятые джинсы. В одной руке — пакет из круглосуточного магазина, в другой — он тыкал в экран телефона, озаряя свое лицо слабым мерцанием. Он узнал его сразу. Это был тот самый стажер из морга. Майк. Он что-то бормотал, смеялся сам с себя — тупой, самодовольный звук. Возможно, с кем-то увлеченно переписывался. В груди у Джеффа что-то екнуло. Злорадство, озарение. Майк прошёл под одиноким уличным фонарём, и жёлтый свет облил его полностью. Лицо было открытым, беззащитным. Ни тени страха, лишь бытовая озабоченность. Он был реальным. Осязаемым. Он пах дешёвым дезодорантом, потом и чем-то жирным из пакета. Он боялся не теней в переулке, а того, что пропустит последний автобус. Джефф пошел за ним, особо не скрываясь. Ночь — его стихия. Шаги Майка были громкими, неуверенными. Он заговорил по телефону, голос звучал громко, с натужной бодростью: — Да, мам, все нормально! Иду домой… Нет-нет, все хорошо, просто устал. Да, завтра перезвоню, — голос наполнен той дешевой, бытовой теплотой, которая всегда у Джеффа вызывала приступ тошноты. Майк свернул за угол, в узкий проход между двумя заброшенными гаражами — короткий путь к автобусной остановке. Идеальное место. Безлюдное, глухое, освещенное лишь одним, давно разбитым фонарем. Джефф ускорил шаг. Его собственные шаги теперь были беззвучными, тело двигалось с грацией хищника, вышедшего на чистую дистанцию. Ярость, та самая, что разбилась о ледяной щит Сары, не исчезла. Она переплавилась. Стала холодной, тяжелой, целенаправленной. Если уж эта девчонка не дает ему себя, значит, он возьмет то, что принадлежит ее миру. В доказательство того, что все, к чему она прикасается, обречено на гниение. Что он все «ее» скоро присвоит себе. Джефф настиг его в трех шагах от выход из переулка, у светлого пятна под разбитым фонарем. — Эй, — сказал он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине ночи. Майк вздрогнул, обернулся и увидел высокую фигуру в темноте. Первой реакцией была не паника, а раздражение. — Чего надо? — буркнул он, сжимая в руках пакет. Джефф вышел на свет, лицо, изуродованное шрамами, оскалилось. Он видел, как меняется выражение Майка. Раздражение сменилось замешательством, а затем — ледяной волной понимания и, наконец, чистым животным ужасом. Рот открылся, чтобы закричать. Джефф не дал ему это сделать. Он шагнул вперед, и в его руке, будто вырастая из темноты, блеснул нож. Быстрым рывком он повалил парня наземь. Лезвие вошло чуть ниже ребер, под острым углом вверх — туда, где найдет печень, аорту, все сразу. Глухой, сочный звук, будто режут тыкву, разрезал воздух. Майк ахнул, не крикнул. Больше от удивления, чем от боли. Его тело содрогнулось, руки инстинктивно схватились за живот, за рукоять, торчащую из него. Глаза, полные немого вопроса, уставились на Джеффа. Парень попытался отойти, пошатнулся, спина ударилась о кирпичную стену. По его пальцам тут же побежали багровые, теплые, липкие струйки крови. Джефф не стал вытаскивать нож. Сначала довернул его в ране, ловя сопротивление тканей, наслаждаясь коротким, булькающим стоном. Затем резко вырвал — клинок вышел с мокрым чавканьем. Майк медленно сполз по стене на землю, оставляя на кирпиче широкий, темный след. Дыхание его стало прерывистым, хрипящим. Он смотрел куда-то в пространство над плечом Джеффа, взгляд уже терял фокус. Джефф наблюдал, стоял над ним огромной скалой, держа в руке нож, с которого неторопливо капала кровь. Он ждал, пока закончится этот процесс — от перехода живого в неживого. Когда хрипы затихли, а тело обмякло окончательно, он присел на корточки. Повернул голову майка лицом к слабому свету фонаря, падающему из конца переулка. Лицо бледное, рот приоткрыт, в уголках губ застыла слюна, окрашенная розовым. Выражение — глупое, растерянное. — Бесит, — он поводил окровавленным ножом по волосам, лбу, щекам. — Слишком тупое выражение лица, но я тебе помогу, не переживай. Джефф приставил острие к уголку рта Майка. К тому, кто еще несколько десятков минут назад увлеченно говорил с мамой по телефону. Кожа была еще теплой, податливой. Он надавил и повел лезвие вверх и чуть вбок, к скуле. Клинок шел плавно, рассекая кожу и тонкий слой мышц. Получилась линия длиной сантиметров пять. Из разреза тут же выступила алая жидкость, контрастируя с бледной мертвой кожей. Тут же Джефф повторил движение с другой стороны, доводя работу до симметрии. Когда он закончил, лицо Майка преобразилось: теперь на нем сияла широкая, неестественная улыбка. Прямо как и у него самого. Его собственная подпись. — Так-то лучше, — Джефф откинулся назад, оценивая свою работу. Затем встал, отряхнул колени, взглянул на разбросанные из пакета продукты. Среди них валялась бумажка с цифрами. Он наклонился, поднял чек из магазина, смятый и запачканный, посмотрел на него, а потом аккуратно, почти нежно, вложил его в полуоткрытый рот Майка. Последний штрих. Абсурдный и оттого забавный. Теперь она узнает. Увидит фотографии. Прочитает в отчёте: «на лице жертвы обнаружены посмертные резаные раны, имитирующие улыбку». И она поймёт. Поймёт, что это — для неё. Ответ на её молчание. На её ледяное презрение. Не просто убийство. Напоминание. О том, что её мир хрупок. Что те, кто рядом, — всего лишь глина в его руках. Что скоро вся она будет принадлежать ему. Он вышел на освещённую улицу, и тень от домов снова легла на него, как мантия. Он чувствовал не триумф, а удовлетворение от правильного поступка. Игрушка сломана. Сообщение отправлено. Теперь он ждал ответа. Ждал, чтобы увидеть, наконец, трещину в том ледяном зеркале, в которое она превратилась.