Ответный шаг

Два дня спустя Телефон зазвонил в тот самый момент, когда девушка пыталась растворить остатки сна в пятой чашке черного крепкого кофе. Сначала Саре подумалось, что это Ривера, которая скоро должна приехать, но оказалось, что звонок исходил с незнакомого номера. Отвечать не хотелось. Не хотелось вообще ничего — только раствориться в тягучей пустоте квартиры. — Слушаю, — она подняла трубку. — Мисс Кинг, это Бакли, — голос на другом конце провода был неузнаваем. Лишился привычной хриплой грубости, стал тонким, пористым, как старая промокашка. В нем читалась огромная усталость, перемешанная с чем-то липким и неприятным — с жалостью или собственным страхом. — Тебе лучше присесть. — Я сижу, — сказала брюнетка, и ее голос показался ей до странности чужим. — Майк… — Имя застряло у него в горле, словно кость, перекрывающая кислород, но потом она ухнулась внутрь, и слова вырвались с каким-то болезненным хрипом. — Майк умер. Его… нашли вчера утром. В переулке недалеко от промзоны. Тишина в трубке стала иной. Не просто паузой, а бездной, что поглощала непроизнесенные слова, ужас, растерянность. Сара слышала, как Бакли пытается перевести дух, и воздух свистит у него в легких, как в дырявом мехе. — Почерк тот же, — голос его сломался, скатился в шепот, полный отвращения и непонимания. — Его… лицо. Боже правый, за что? За что ему это, Сара? Он же еще совсем мальчишка… — Я поняла, — перебила она. Звук собственных слов был таким же ровным и холодным, как поверхность патологоанатомического стола. Ни колебания, ни дрожи. Просто констатация факта. — Спасибо за информацию, — девушка положила трубку, не став дожидаться ответа. Телефон упал на пол с глухим стуком. Внутри ничего не сдвинулось. Не было всплеска скорби, не сжалось сердце. Майк как личность, как пучок привычек, смеха и глупых вопросов, не оставил в ней ни малейшей вмятины. Он просто был помехой, которую устранили. Не более значимым, чем включенный вентилятор. Его смерть как факт была равноценна уничтожению неисправного микроскопа — досадно, но не трагично. Но тут, из самых темных, неосвещенных глубин ее сознания, стала медленно подниматься тень. Нечто похожее на ярость, но не пламенную и бушующую, а скорее беззвучную, пронизывающую до костей, оставляющую за собой неприятные пятна. Ее источником был не факт смерти, а смысл, что был в нее заложен. Он. Осмелился. Коснуться. Ее. Реальности. Майк, такой глупый и раздражающий, стал одним из многих кусочков ее мира. Сухого, предсказуемого, но такого идеального и привычного, что захотелось взвыть. Майк был частью ее территории, которую она, даже того не осознавая, метила своим безразличием. Ее собственностью. А он вторгся. Трогал ее вещи, был у нее дома, просто взял и уничтожил часть ее порядка. — «Да кто тебе позволил?», — прошипела она мысленно, вставая и начиная метаться по комнате. Шаги были резкими, отрывистыми. — «Ты думаешь, что можешь вламываться в мой дом, трогать мои вещи, убивать моих… моих стажеров?». И тут, наслаиваясь на ярость, как второй слой льда, пришло острое, унизительное разочарование. Он попытался ее убить. Прямо тут, в ее квартире. Он опустил ее до уровня тех, чьи жизни до этого прерывал с такой легкостью, до уровня Майка. Сравнял их всех вместе с землей. И это ощущалось хуже, чем угроза. Это было предательство их странного, молчаливого диалога, который Сара так старательно поддерживала. От этой мысли у нее в горле встал ком горького, ледяного презрения. Но подо льдом ярости и обиды, там, в самом нутре, продолжал отчаянно биться незабытый неутолимый интерес. И все-таки его задел ее холод. Эта вспышка насилия, этот показушный подарок, убийство Майка — все это показывало его вовлеченность. Сара все еще ему интересна, хоть уже и по другой причине. И эта мысль, несмотря на все, вызвала в ней смутное, греховное волнение. Брюнетка остановилась в углу комнаты, закусывая губу, ее взгляд, остекленевший, уткнулся в окно. В то самое окно, за которым таилась ночь и, возможно, чьи-то глаза. ФБР захватили власть над ней, ожидая опасности извне. Но что, если угроза придет изнутри? Из самой сердцевины того образа, что они для нее построили — жертвы, психопатки, бомбы замедленного действия. Идея возникла сама собой, как новый вкус на языке. Металлический, рискованный, смертельный. Сара должна совершить такой поступок, который одновременно заденет убийцу и выбьет почву из-под ног у Риверы. Поступок, который крикнет им обоим, что она — не пешка. Ни того, ни другого. Не жертва и не соучастница. Что она сама устанавливает правила. Она медленно повернулась к зеркалу в прихожей. Подошла ближе. В темноте на нее смотрело бледное, заострившееся лицо с огромными зелеными глазами, в которых не было ничего, кроме стальной, бездонной решимости. Она отомстит ему. Да, жестокостью, но направленной не в его сторону, а на саму себя. Той самой жестокостью, которую он, кажется, так жаждет и так панически боится. Она найдет его самое больное место, залезет туда и вывернет наружу все, что ей нужно. Так, чтобы крик, который он издаст, был не от боли, а от ослепляющего ужаса быть увиденным насквозь. И для этого ей нужно избавиться от ФБР, хотя бы временно. Ривера думает, что держит ее на коротком поводке страха и изоляции. И Сара даст ей то, что она хочет — иллюзию полной потери контроля. Уголки губ дрогнули, не складываясь ни в улыбку, ни в гримасу. Это был спазм интеллекта, узревшего призрачный путь к победе в игре, где, казалось, все козыри были у противника. Брюнетка отвернулась от зеркала. Осанка изменилась. Плечи чуть сгорбились, но в них появилась готовая к удару пружинистость. План был хладнокровен до цинизма. Нужен был неоспоримый медицинский факт, подтверждающий нестабильность состояния девушки. Факт, который заставит переместить ее из охраняемой квартиры, например, в больницу. Она прошла обратно в комнату, неспешно заглянула в ящик стола, вытаскивая оттуда вымытый до блеска кухонный нож. Тот самый, что ранее был вставлен в окровавленное сердце. Рукоятка легла в ладонь, приятно обдав холодом. Лезвие было острым и удивительно сбалансированным. Она подбросила его, поймав слабый свет из окна в отражении. Сара направилась в ванну. Там уже подошла к раковине, включила холодную воду. Положила свободную руку, внутренней стороной предплечья вверх, на прохладную керамику. Кожа была бледной, тонкой, синеватые прожилки вен четко проступали под поверхностью. Она знала анатомию как свои пять пальцев. Лучевая вена. Достаточно крупная, чтобы кровотечение выглядело серьезно. Неглубоко. Рядом нет крупных артерий. Риск фатальной кровопотери при своевременной помощи — минимален. С минуты на минуту как раз должна приехать Ривера. Девушка сделала глубокий вдох, выдох. Ни страха, ни отвращения. Только фокус. Она приставила лезвие не поперек вены, как делают люди в порывах отчаяния, а вдоль. Короткий, точный, не очень глубокий разрез длиной около четырех-пяти сантиметров. Кожа расступилась с едва слышным звуком. Сначала ничего, потом — ровная, алая линия, которая мгновенно налилась и прорвалась теплыми, обильными струйками крови. Сара наблюдала за этим секунду, максимум две. Кровь текла ровно, сильно, но не брызгала. Она положила нож рядом. Правой рукой, уже липкой, взяла чистое белое полотенце. Позволила крови пропитать ткань, чтобы создалась более эффектная, пугающая картина. Потом наложила полотенце на разрез и прижала с умеренной силой, достаточно, чтобы замедлить, но не остановить полностью кровоток. Только теперь она позволила себе сесть на пол у раковины, прислонившись к шкафчикам. Лицо ее побледнело, но не от страха, а от начинающейся потери крови и адреналина. Пришлось зажмуриться, сосредоточившись на дыхании. Ей нужно было просто продержаться до того момента, как приедет Ривера, и не потерять сознание. Она ждала. Кровь просачивалась сквозь вымокшее полотенце, теплым пятном расползаясь по полу. Холод от кафеля обжигал голые ноги. В голове, поверх легкой начинающейся дурноты, четко работал расчет. Они увидят в ней холодного, рационального человека, доведенного до крайней меры. Суицидальная попытка после смерти коллеги от рук маньяка, которого знаешь лично. Шум за дверью, тяжелые шаги, голоса — все это пришло неожиданно, пробиваясь в уши сквозь пелену. Ривера приехала быстрее, чем ожидала Сара, и с собой привела еще Картера. Ну ничего, так даже лучше. В дверь начали стучать. Сначала вежливо, потом настойчиво, прикладывая силу. — Доктор Кинг, это агент Ривера, откройте! — послышалось со стороны подъезда. Сара не отвечала, даже не шевелилась. Затем какое-то копошение и приглушенный, еле слышный голос. — Выбивай. Картер выбил дверь, и, недолго думая, агенты ворвались внутрь. Первое, что они увидели — ничего, потом, когда дошли до ванны — Сару, сидящую в луже собственной крови, бледную, но с открытыми, ясными глазами. Усталыми и невероятно спокойными. — Эй, не отключаться! — Закричал Картер, но голос его дрогнул. Картина была шокирующей в своей безэмоциональности. Ривера прошла вперед, оттеснив его. Ее взгляд, острый как бритва, скользнул по Саре, по пропитанному полотенцу на руке, по кровавой луже, по лежащему рядом ножу. Она не увидела паники. И это, возможно, испугало ее больше, чем истерика. — Картер, вызывай скорую, — женщина мельком оглянулась на напарника, но тут же вернула голову в прежнее положение. — Что вы сделали? — Спросила Ривера, ее голос прозвучал тише обычного. Сара медленно подняла на нее взгляд. — Он взял кусок моего мира, — прошептала она, и в ее голосе впервые появилась не сыгранная, а подлинная, ледяная горечь. — Я возвращаю этот кусок себе, — Ривера не стала отвечать, лишь устало протерла выступивший со лба пот. Скорую ждать долго не пришлось. Женщина резко кивнула медикам, которые уже входили с носилками и аптечками. Они осторожно, но быстро, начали обрабатывать рану, накладывая давящую повязку. Кровотечение было серьезным, но не критичным. — В какую больницу вы ее повезете? — спросила Ривера, не спуская глаз с Сары. — В Городскую центральную, — ответил один из медиков. — Ей нужна полная изоляция палаты. И чтобы вообще никого. Когда Сару на носилках выносили из квартиры, Ривера нагнулась и, надев перчатку, подняла с пола нож. Она повертела его в руках, затем обернулась на девушку и увидела неровный глубокий разрез у той на предплечье, сделанный точно не в попытке суицида или состоянии аффекта. Слишком… сильный, будто кто-то нанес его одним рывком. В грузовике скорой помощи, под мерный гул сирены, Сара лежала с закрытыми глазами. Боль была тупой, далекой. Сознание плыло от кровопотери, но внутри царила ледяная ясность. План сработал. Ее везут в больницу. Туда, где будут врачи, медсестры, истории болезней. И гораздо проще будет доставить что-то извне, если очень захотеть. Или отправить наружу. Она приоткрыла глаза, всмотрелась в мелькающие за окном огни города. Он где-то там. Он скоро узнает. Если не знает уже. И он поймет этот ее жест не как слабость, а как ответ. Жестокий, отчаянный, но предельно честный ответ на его «подарок» с Майком. «Я режу свою плоть, а ты этого сделать не можешь. Мы понимаем друг друга?». И где-то в глубине, под слоями расчета и ярости, шевельнулось что-то темное и неудобное. Что-то вроде признания. Он смог вывести ее из равновесия, смог заставить чувствовать, пусть даже и такие уродливые чувства. И в этом был его страшный, извращенный успех. Скорая въехала во двор больницы. Ее там ждала стерильная палата, капельницы, швы и пристальный взгляд охранника у двери, но для Сары это была не клетка. Это была новая лаборатории. И ее главный эксперимент только что получил первые результаты. Теперь оставалось ждать его оценки.

***

Прошло чуть больше суток с момента «суицида». Каждая капля в капельнице падала с безжалостной, механической точностью, как метроном в заброшенном зале. Промежутки между этими звуками были точными до миллисекунды. И в этой идеальной, однообразной ритмике было что-то почти успокаивающее. Почти. Если бы не знание, пропитавшее кожу холодом, что за ней наблюдают. Всегда. Даже в этих, якобы стерильных и приватных, четырёх стенах. Наблюдают глаза, лишённые человеческого интереса: электронные стекляшки камер в углах, монитор охраны за дверью, быстрые, выученные до автоматизма взгляды медсестёр, скользящие по её венам, по складкам простыней, по застывшему выражению её лица. Они видели не человека. Объект. Нестабильный элемент в уравнении безопасности. Нечто, что нужно удержать, проанализировать, обезвредить. Оценить вероятность «срыва». Сара знала этот взгляд. Она носила его в себе с детства — отражённым в глазах соцработниц, что приходили в их квартиру, пропитанную запахом дешёвого виски, старой пыли и немытого отчаяния. Она стояла тогда слишком тихая, слишком аккуратная, слишком умная для этого болота нищеты и насилия. Они смотрели и решали: сломается или выживет. Проект человеческого существа, поставленный под вопрос. Но ей удалось выжить. И научиться смотреть также Поэтому, когда дверь в ее палату отворилась без единого предупреждающего звука — ни щелчка замка, ни скрипа, ни приглушенного шага за стеной, — ее тело среагировало раньше сознания. Мускулы напряглись под простыней, как у животного, уловившего изменения давления в лесу. Воздух в комнате, и без того тяжелый от запаха антисептика, стал гуще, будто в него влили свинцовую пыль. Он вошел незаметно: не как вор, крадущийся на цыпочках, а как хозяин, возвращающийся в собственный дом глубокой ночью. Уверенно, небрежно, с ленивой походкой, которая была громче любого крика в этой гробовой тишине. Его тень, длинная и искаженная светом коридорной лампы, упала на порог, поползла по полу, дотянулась до металлической ножки больничной кровати и обвила ее, как щупальца. — Ну надо же, — его голос разрезал тишину. Он был не громким, но в нем не было и попытки к шепоту. Такой сухой, с легкой хрипотцой, пропитанный ядовитой насмешкой. — Вот так выглядит твой великий, стратегический ход? Лежать тут и выглядеть настолько беспомощной и жалкой? Сара медленно повернула голову на подушке. Движение было плавным, лишенным суеты. Взгляды встретились в полумраке. Он был именно таким, как и раньше, но при этом — совершенно другим. Его лицо, изуродованное шрамами, не казалось маской страдания или безумия. Оно выглядело как намеренный вызов, как знак отличия, выжженный на плоти, чтобы отделить его от серой массы. Глаза — не светлые бездны из её кошмаров, а тёмные, острые, как осколки обсидиана — смотрели на неё без тени профессионального любопытства или одержимости. В них плескалась чистая, неразбавленная злость. Раздражение хозяина, чью любимую игрушку испортили. Это было правильно. Логично. — Ты разочарован? — ее собственный голос прозвучал тихо, но абсолютно ровно, без дрожи. Он фыркнул, коротким, презрительным звуком, и сделал несколько шагов вперёд, остановившись у самого края койки. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по пластиковой трубке капельницы, по белому бинту на её запястье, задерживаясь на её бледном, лишённом выражения лице. — «Разочарован» — это для тех, у кого были ожидания, — поправил парень, в тоне зазвучала ледяная игла. — У меня их не было. Я раздражен. Ты ведь просто взяла и испортила мне настроение. Испортила чистоту процесса. Сара чуть приподняла бровь, внутри не дрогнуло ничего: ни спазма страха, ни укола извращенного удовлетворения. — Странно слышать о «чистоте процесса» от человека, который оставляет изуродованные трупы в промзоне. — Странно видеть, — парировал он без паузы, его губы растянулись в кривую, невеселую улыбку, — как девушка, претендующая на холодный рассудок, устраивает истеричную, дешевую попытку самоубийства, чтобы привлечь внимание той грозной агентши. Или мое. Но какая разница? — Я не пыталась умереть. — Я знаю, — выпалил он сразу, и в его голосе впервые прорвалось настоящее, сдавленное бешенство. — Это меня и бесит больше всего! Он отшатнулся от кровати, как от чего-то заразного, и скрестил руки на груди. Движения его были резкими, отрывистыми, как у хищника в слишком тесной клетке. — Ты ведь наверняка все рассчитала. Глубину разреза, направление, время, чтобы тебя точно нашли до точки невозврата… Устроила свой мерзкий спектакль, отобрав у меня мое право решать, когда и как с тобой закончить. Сара наблюдала за ним с тем же вниманием, с каким изучала под микроскопом образцы тканей — отделяя эмоции от фактов, жесты от намерений. — Ты убил Майка, — констатировала она, не повышая тона. Он склонил голову набок птичьим жестом, оценивая её реакцию. — И? — Ты вторгся в моё пространство. Убил не просто Майка, а моего стажера. Его глаза сузились. — Ты серьезно думаешь, что можешь говорить со мной о своей личной собственности или территории, как дворовой кот? — Думаю, — ответила она, не отводя взгляда, — что именно так твой мозг воспринимает мир. Охотничьи угодья, чужая собственность… Ты же не художник, скорее браконьер. Наступила тишина. Только мерный писк монитора нарушал её. Но даже он казался приглушённым, подавленным напряжением, что висело между ними. — Ты знаешь, что самое неприятное? — наконец произнёс он, и его голос стал тише, опаснее. — Ты не боишься так, как должна. Не злишься так, как должна. Не плачешь, не умоляешь. Ты просто… используешь меня. Ситуацию. Даже эту свою жалкую, фальшивую кровь. — Все используют, — сказала Сара, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная усталость. — Просто не все достаточно честны, чтобы в этом признаться. Себе в первую очередь. Он резко рассмеялся. Звук был коротким, сухим, похожим на треск ломающейся ветки. — Ты действительно считаешь, что можешь втянуть меня в свой маленький, больной эксперимент? — Нет, — ответила она медленно, моргнув, — я уже это сделала. Ты здесь. Такой злой и разговорчивый. Он шагнул вперёд так стремительно, что, будь охранник на посту за дверью, тот наверняка бы вскочил. Но охранника не было. Сара не знала, что с ним — оглушён, убит, просто усыплён, — но его отсутствие было частью картины. Лицо Джеффа оказалось в сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание — с оттенком ментола, табака и чего-то горького. — Ты решила наказать меня, — прошипел он, и каждый слог был будто вырезан ножом. — Показать, что ты умеешь быть жестокой. Но ты выбрала самый жалкий, самый человеческий способ. Порезать себя, точно также, как все эти слюнявые, слабые твари. — Ты злишься, — констатировала Сара, не отводя глаз. — Значит, я попала в цель. Его губы, изуродованные шрамами, дернулись. — Ты перепутала роли, доктор. В этой игре я решаю, кто жертва, а кто — нет. Жертвы не диктуют условия. — Я не жертва, — повторила она с нажимом. — Пока что, — холодно, с леденящей уверенностью, ответил убийца. И в этот момент, глубоко внутри Сары, в том самом месте, которое она считала давно вымерзшим, ёкнуло что-то старое и знакомое. Не страх перед ним. Память страха. То самое чувство, что охватывало её в детстве, когда отец, шатаясь от выпитого, приближался к ней, а мать замирала у стенки, делая вид, что её не существует. Тогда она тоже не была жертвой в классическом смысле. Она была просто меньше. Слабее. И её единственной стратегией стало терпение. Выжидание. — Ты думаешь, я сделала это ради тебя, — сказала она медленно, растягивая слова, как будто объясняя что-то очень простое. — Чтобы досадить лично тебе. И это ошибка. — Тогда зачем? — вырвалось у него, и в вопросе прозвучало почти детское, яростное недоумение. Она на миг задержала взгляд на его искажённом лице, а потом посмотрела ему прямо в глаза, туда, где за бешенством, должно быть, пряталось что-то ещё. — Чтобы показать тебе, — произнесла она чётко и тихо, — что я готова причинить себе реальную, измеримую боль, если это даст мне тактическое преимущество. А ты — нет. Ты причиняешь боль только другим. В этом твоя слабость. И твой потолок. Он замер. Совсем. Даже его дыхание, казалось, остановилось. Это была микросекунда полной неподвижности, но Сара уловила её — тот самый момент, когда её слова, как отточенный зонд, коснулись какого-то оголенного нерва, живой, незащищённой ткани в его чудовищной психике. Он понял. Не просто услышал, а осознал вызов на том уровне, где обитали его инстинкты. — Ты отвратительна, — выдохнул он наконец, и в этих словах не было оскорбления. Лишь констатация факта. С оттенком нового, извращенного уважения. — Тоже мне новость, — парировала она с той же ледяной ровностью. — Мы с тобой, кажется, из одной грязи вылезли. Только ты в ней валяешься, а я… мою руки. Иногда. Он отступил на шаг, потом ещё один, покачал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. — Ты думаешь, это диалог, — сказал он, и его голос снова приобрёл саркастичные нотки, но теперь в них слышалась усталость. — Думаешь, мы тут ведём интеллектуальную беседу двух понимающих друг друга изгоев. Но ты ошибаешься. Меня нельзя вписать в часть твоего плана. — Ты уже здесь, — мягко, но неумолимо напомнила девушка. — В палате, за которую отвечает ФБР. Под камерами, которые, я уверена, сейчас показывают статичную картинку. Злой. Разговорчивый. И, судя по всему, всерьёз задетый. По-моему, я уже вписала. Он усмехнулся, на этот раз почти искренне, но в этой искренности не было ничего хорошего. — Возможно, ты опаснее, чем я думал. — А ты предсказуемее, — тут же парировала она. — В своей ярости. В своём чувстве собственности на чужую смерть. В своей детской обиде на испорченную игру. Они снова замолчали. Он смотрел на неё долго, пристально, словно пытаясь разобрать на атомы, найти слабое место, трещину в её непробиваемом фасаде. — Не делай так больше, — сказал он наконец, и это прозвучало не как угроза, а как приказ, отданный самому себе. — Как? — спросила она, притворяясь непонимающей. — Не используй мои действия, мои жесты, как повод для своих дешёвых демонстраций. Не опускай наше общение до уровня больничной драмы. — Тогда не трогай то, что я считаю своим, — ответила она без колебаний. — Не влезай в мой мир своей грязной обувью. У тебя есть своя территория. Сиди в ней. Он фыркнул, развернулся к двери. Его белая толстовка мелькнула в полосе света. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — бросил он через плечо, и в его голосе снова зазвучала привычная, ядовитая уверенность. — И в следующий раз ты не будешь лежать тут, привязанная к койке и капельнице. Условия будут другими. — Я на это рассчитываю, — тихо, но отчётливо ответила Сара. Дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Палата снова наполнилась стерильным светом, гулом вентиляции и мерным писком аппарата. Но тишина теперь была другой. Она была насыщенной, заряженной энергией только что закончившегося противостояния. Сара закрыла глаза. Тело болело, голова гудела, но внутри царила кристальная, леденящая ясность. Он был зол. Не обеспокоен, не тронут, не заинтригован в романтическом или интеллектуальном смысле. Он был в ярости, потому что его контроль над нарративом дал трещину. Она не играла по его правилам. Она поменяла игру, введя в неё элемент самоповреждения, который был ему и чужд, и оскорбителен. Он видел в этом слабость, но в её слабости была сила — сила, которая его бесила. Значит, эксперимент продолжался. И следующий этап, она чувствовала, будет куда менее вербальным и куда более… физическим. Он попытается вернуть контроль. Силой. Болью. Настоящей болью, а не неглубоким порезом вены.