Глава 1. Кто из нас жертва?

____________________________ Обложки: https://ibb.co/QF4rjNPf https://ibb.co/bRLYp8KR https://ibb.co/k6sxXRVq Иллюстрации к первой главе: https://ibb.co/7dKPyFzG https://ibb.co/60cHttxr https://ibb.co/V0BjNR7D https://ibb.co/7t7Tmvc0 https://ibb.co/0pF7qdZJ https://ibb.co/39gW9T90 https://ibb.co/2153yfFP https://ibb.co/MkBBr4y5 ____________________________

Глава 1. Кто из нас жертва?

Октябрь, 2002 год. Библиотека Малфой-Мэнора была залита мягким светом, несколько ламп под зелёными абажурами выхватывали из темноты роскошь: позолоченные корешки книг, грань хрусталя на графине, отблеск его обручального кольца, когда он медленно сжал пальцы в кулак. Люциус сидел в кресле у камина, будто вырезанный из мрамора. Тишина давила тяжёлым грузом на плечи. Желание царапало. Бессилие — разъедало. Она снова опаздывала. И всё же он ждал. Он всегда ждал её, как ждут стихийного бедствия: с ненавистью, с ощущением фатальной неизбежности, с уверенностью, что сегодня оно разрушит чуть больше, чем вчера. Щёлкнула дверь. Люциус не повернул головы сразу. Он знал, кто это. Знал по запаху, по напряжению воздуха, по тому, как даже огонь в камине вздрагивал, когда она входила. Она шла медленно. Нарочно дразнила, наслаждаясь каждым шагом. На ней было платье — тонкое, как дыхание, шёлковое, как его слабости. Оно скользило по её телу, будто её касался он. А он не касался. Уже неделю. И сходил с ума. Он поднял глаза. И всё внутри него сжалось. Её волосы были распущены. Распущены, чёрт возьми. Она знала, как это действует на него. Губы чуть приоткрыты. Искусанные, алые, зацелованные… не им. Платье — без белья. Конечно без. Гермиона остановилась у книжной полки, скользнула пальцами по переплётам, не глядя на него. — Ты знал, что в «Тёмных обрядах Восточной Европы» описывается магия привязки через повторяющееся касание? Она провела ногтем по корешку книги. — Там сказано, что если касаться одного и того же человека в одной и той же точке тела каждый раз при встрече, используя определённое заклинание, он начнёт ждать этого прикосновения. Его тело будет само его просить. Это как зависимость. Но некоторым для этого не нужна магия, не так ли? Она повернулась, и теперь смотрела прямо на него, с вызов и насмешкой. Стерва. Люциус закрыл глаза, медленно выдыхая, пытаясь вернуть себе контроль. И в этот момент понял, что весь дрожит. Не от страха, нет. От той ярости, с которой хотел её. И от того, что знал: сейчас она заставит его пасть первым. Опять. Он чувствовал, как сжимаются пальцы. Как будто в них уже — её запястья, её волосы, её горло. Гермиона не менялась. Она всё так же старательно делала вид, что сильнее, что не нуждается в нём, что он для неё — просто часть игры. Но Люциус видел, как она смотрела. Как сбилось её дыхание. Как она неосознанно сжимала бёдра, будто он уже провёл рукой между ними. Как язык скользнул по верхней губе прежде, чем она вновь заговорила. — Сегодня ты медлишь. Стареешь, Люциус? Он поднялся с кресла и медленно подошёл к ней. Каждый шаг будто приближал его к срыву. Стук трости по деревянному полу отражал ритм, в котором билось его сердце. — Устала ждать? — тихо произнёс Люциус. — Или скучаешь по моим рукам? — Я бы соврала, но ты и так знаешь, — Гермиона наклонила голову, будто приглашая. И тут же добавила: — Твой сын быстрее. И сильнее. Он не заставляет женщину ждать. Он схватил её за волосы и швырнул на письменный стол. Резко прижал грудью к дереву. Руки — за спину, железной хваткой. Люциус дышал тяжело. От возбуждения, ненависти, желания, злости на самого себя, на неё, на этот чертовски знакомый аромат, на звук её голоса, на знание, что она права. Что он ждал. Что он всегда ждёт её. Он смотрел на изгиб её спины, на линию шеи, на ту самую точку под ухом, которую всегда прикусывал, чтобы она содрогнулась. Он чувствовал, как натягивается ткань на его брюках. Никакой прелюдии. Она не хотела. Гермиона никогда не хотела этого. Только доказательства, что он всё ещё не может сдерживать желание рядом с ней. Люциус рывком задрал её платье. Она не сопротивлялась, только выгнулась навстречу. Кожа под ладонями была горячей, гладкой, невыносимо нежной. И всё, о чём он думал — не о ней, а о том, как она лежит вот так же — под Драко. Как стонет, кричит, выгибается, шепчет, что принадлежит ему и только ему. «Он моложе, — шептал жестокий голос внутри. — Он её муж. Он имеет право. А ты только любовник. Всегда был и всегда будешь. Потому что выбрал это сам. Сам не захотел уходить от Нарциссы.» Но сейчас Гермиона была здесь. В его руках. Он вошёл в неё резко. Без медленного нарастания, без ласки. Внутри было жарко. Влажно. Её тело приняло его слишком легко. Слишком быстро. Она была готова. От этой мысли Люциус застонал. Вжался в неё, как будто хотел стереть все следы, все воспоминания, всё в ней, что принадлежало другому. Каждое движение было признанием. И наказанием — за все её слова, за всё её молчание, за то, что она всё ещё здесь, и за то, что без неё он уже не может. Гермиона стонала. Не умоляла, только отвечала телом, искушая, провоцируя, как всегда. Люциус прижался к её уху. — А он так же берёт тебя? — Грубее. — Лжёшь. — Да. Лгу. Он схватил её за волосы, оторвал от стола, держал на весу, не прекращая двигаться. — Скажи мне. — Что? — Скажи, кому ты принадлежишь. Сейчас. Молчание. Только дыхание стало громче, тревожнее. Он толкнулся сильнее. Глубже. Гермиона дернулась, пальцы царапали деревянную поверхность стола, губы сорвались в глухой вскрик. Люциус уже чувствовал, что она близко. Он знал её так хорошо. Знал, как вести себя с ней, как прикасаться, что сказать, чтобы она потеряла рассудок. И в этом была его власть. Его превосходство над тем, кто моложе… и кто женат на ней. — Скажи, — шептал Люциус, срываясь, вбиваясь в неё, теряя дыхание. — Ты хочешь его или меня? — Тебя. — Он делает тебе так? — Нет. — Говори громче. — НЕТ! Люциус зарычал. Вошёл в неё до предела. Замер на секунду, позволив себе насладиться этой пульсацией, почувствовать томный, сжимающий его влажный жар. Она застонала от накатившей волны оргазма, выгнулась, срываясь на крик, даже не пытаясь скрыть удовольствия. Всё её тело дрожало в его руках, в его ритме, в его проклятом желании. Он последовал за ней. Кончил внутрь, как всегда, тщетно надеясь, что на этот раз она забыла выпить противозачаточное зелье. Но она не забывала. Никогда. Люциус выдохнул в её шею. Не касаясь губами, только дыхание — горячее, возбуждённое, дикое. — Ты всегда будешь приходить ко мне. Даже если будешь спать в его постели. Гермиона не ответила. Только кивнула. Слабый, еле заметный кивок. Но он видел, и этого было достаточно. Люциус не отстранился, даже когда всё внутри него уже дрожало от перенапряжения — не физического, а того, что сидело глубже, под кожей, в костях, в памяти. Он держал её так, будто если ослабит пальцы хоть на миг — она исчезнет. Не уйдёт, не вырвется, а именно исчезнет, оставив после себя пустоту, к которой он уже привык, но так и не научился жить с ней. Он чувствовал, как в голове всплывают образы — не по его воле. Её лицо раньше. Чистое. Сдержанное. Губы, которые она поджимала, когда собиралась спорить. Взгляд, полный раздражающей правильности. Та Гермиона, которая верила словам. Его словам. Его тону, его паузам, его уверенности. Люциус помнил, как впервые сказал ей, что любит. Не потому что чувствовал, а потому что знал: это сработает. И это сработало. Он говорил о разводе, о будущем, о том, что Нарцисса — лишь привычка. Он видел, как она меняется от этих слов. Как тянется к нему, как ломается изнутри, не сразу, постепенно. Он привык быть тем, кто держит нити, будто управляет не людьми, а кукольным театром. А теперь нити были у неё. Эта мысль ударила сильнее всего. Люциус резко выдохнул и прижался лбом к её плечу, вдыхая запах её кожи — всё тот же, и в то же время другой. Теперь в нём было что‑то хищное, уверенное, опасное. Запах женщины, которая знает, что её хотят. И знает, как этим пользоваться. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? — вырвалось у него глухо. Гермиона не ответила сразу. Она позволила паузе повиснуть ровно настолько, чтобы он начал ненавидеть её за это. — Конечно, понимаю, — наконец сказала она. — Ты же всегда говорил, что я умная. Люциус усмехнулся. Криво, безрадостно. — Ты стала жестокой. — Это ты меня такой сделал, — Гермиона повернулась так, чтобы он почувствовал движение её тела, её уверенность, увидел отсутствие страха в глазах. — Или ты думал, что наивные девочки остаются наивными навсегда? Он снова сжал её, не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать, что она здесь, что она реальна, что он всё ещё может до неё дотянуться. Внутри него всё давно было на грани. Каждый её вдох — как спусковой крючок. Каждый взгляд — как напоминание: она может разрушить его одним словом. Драко. Нарцисса. Скандал. Позор. Ненависть. Вся его выстроенная годами жизнь держалась сейчас на том, что она молчала. И он ненавидел себя за то, что именно это делало её ещё желаннее. — Ты наслаждаешься этим, — сказал Люциус тихо. — Тем, что держишь меня вот так? — А ты? — Гермиона улыбнулась, и эта улыбка была хуже любого оскорбления. — Ты ведь тоже наслаждаешься. Иначе бы не приходил. Люциус хотел возразить. Хотел сказать, что всё под контролем. Что он старше, опытнее, умнее. Но правда была другой. Он приходил, потому что не мог не прийти. Потому что мысль о том, что она спит с его сыном, сводила его с ума. Потому что каждое её «Люциус» звучало как вызов. Потому что в её взгляде больше не было поклонения — только презрение и насмешка. Он снова прижался к ней, отчаянно, будто пытаясь стереть разницу между прошлым и настоящим. — Ты не уйдёшь, — сказал Люциус скорее себе, чем ей. — Ты всегда возвращаешься. Гермиона хмыкнула. — Как и ты. Тишина накрыла их. Тяжёлая. Давящая. И в этой тишине он понял самое страшное: даже если она однажды разрушит его, он всё равно будет считать, что это того стоило. Потому что без неё мир снова станет безопасным. А Люциус давно уже не умел жить без этого риска.

***

Сентябрь, 1999 год. Люциус Малфой вошёл в здание Министерства Магии так, словно был здесь почётным гостем. Не бывшим Пожирателем, не фигурантом громких послевоенных процессов, а как человек, который по праву принадлежал этим коридорам, этим сводам, этим отполированным до зеркального блеска полам. Он шёл медленно, уверенно, с привычной гордой осанкой. Длинная, безупречно скроенная мантия мягко колыхалась при каждом шаге, сюртук сидел идеально, трость в руке была не опорой — знаком статуса. Напоминанием. «Я всё ещё здесь, — говорил этот образ. — И никуда не исчез.» После окончания войны и победы Поттера положение Малфоев стало шатким до неприличия. Формально — оправданы. Свидетельство самого Поттера перед Визенгамотом сделало своё дело: Азкабана удалось избежать. Но общество не забыло. И не простило. Их не приглашали. Их не приветствовали. Их имена произносили либо шёпотом, либо с подчеркнутым холодом. Персоны non grata. У них отобрали всё, кроме одного. Деньги. А деньги, как Люциус знал слишком хорошо, умели менять всё. Последние полгода он методично и хладнокровно выстраивал новую реальность. Пожертвования. Фонды. Подписи на грантах. Спонсорство образовательных программ, реабилитационных центров, восстановительных инициатив. Он не суетился. Не лез вперёд. Он делал всё так, как привык: медленно, точно, без лишних эмоций. Это работало. Не сразу — но общественное мнение никогда не менялось быстро. «Люди любят раскаяние, — думал он. — Особенно если оно дорого стоит.» Но сейчас задача была иной, куда более личной. Драко. После окончания школы мир захлопнул перед его сыном двери с пугающей синхронностью. Слишком знакомая фамилия. Малфои оказались чересчур удобной мишенью для чужой ненависти и собственной морали победителей. Ни одна уважающая себя структура не хотела иметь с ним дела. Даже те, кто сам ещё недавно прятал метки под манжетами. И это было недопустимо. Для Люциуса Малфоя закрытых дверей не существовало. Бывали лишь двери, которые ещё не научились открываться правильно. Нужно было устроить Драко в Министерство. Не ради заработка или карьеры — ради образа. Как ещё один шаг к тому, чтобы фамилия Малфой снова звучала не как проклятие, а как имя, с которым приходится считаться. Министерство. Какой‑нибудь отдел помощи пострадавшим от войны. Социальные программы, законодательные инициативы, благотворительные проекты. Всё это звучало достаточно благородно, чтобы произвести нужное впечатление. «Раскаявшиеся Пожиратели, — мысленно усмехнулся Люциус. — Какой восхитительно лицемерный образ.» Но именно такие образы и продавались лучше всего. Обществу нужно было привыкнуть к мысли, что Малфои изменились. Что они больше не угроза, а почти пример для подражания. И тогда, со временем, можно будет вернуть всё остальное. В новом мире, где чистота крови превратилась из достоинства в недостаток, выживали не те, кто громче кричал о традициях, а те, кто умел адаптироваться. А Люциус умел. Вот почему сегодня он оказался здесь. Он остановился у широкой лестницы, ведущей к центральным этажам, и позволил себе короткую паузу. Внутри не было ни волнения, ни сомнений. Только привычная сосредоточенность. Он прибыл в Министерство с чёткой целью: принять участие в создании благотворительного фонда, о котором недавно прочёл в Ежедневном Пророке. И, с оказией, как бы невзначай, замолвить словечко за Драко. При новом фонде, несомненно, найдутся вакансии. Люциус ещё не знал, что именно сегодня его тщательно выстроенный, холодный план даст первую трещину. Что в одном из этих кабинетов его будет ждать не чиновник и не договор. А начало истории, которая окажется куда опаснее любой политической игры. Встреча с представителем фонда была назначена на полдень. Люциус пришёл на десять минут раньше — намеренно. Он больше не позволял себе тех вольностей, которые когда-то считал естественными. Мир изменился. И он был достаточно умён, чтобы принять это. «Временно», — добавлял он мысленно. Это слово всегда стояло в конце любой уступки. Люциус остановился у двери, выровнял дыхание, слегка опёрся на трость — не потому, что нуждался в ней, а потому, что она помогала держать осанку и дистанцию. Вежливый стук, выдержанная пауза. Каждый его жест был выверенным до мелочей. — Войдите. Люциус вошёл без колебаний. Он уже подготовил себя к худшему варианту: очередной новоиспечённый чиновник, вчерашний никто, сегодня — обладатель вычурного кабинета, печати и права смотреть на него с плохо скрываемым торжеством. Толстяк в безвкусной мантии или, что ещё хуже, в маггловском костюме, слишком тесном и слишком дорогом, чтобы скрыть отсутствие вкуса. Такие люди любили подчёркивать власть именно потому, что она была для них новой. «Из грязи в князи», — привычно отметил он. И приготовился быть холодным, вежливым и терпеливым. Но кабинет оказался другим. Светлым, чистым, почти аскетичным, выдержанным в мягко-зелёных тонах. И в нём не было ни массивного кресла, ни демонстративных символов статуса. У стола стояла девушка. Она держала в руках свиток, перечитывая его с сосредоточенностью, которую невозможно было сыграть. Когда он вошёл, она обернулась. Люциус узнал её сразу. Гермиона Грейнджер. Героиня войны. Грязнокровка. Подружка Поттера. Икона нового мира. Люциус не знал её лично, но знал достаточно, чтобы составить мнение: выскочка. Упрямая. Занудная. И крайне неприятная. «Слишком молода для такой должности», — мелькнуло у него. И всё же… — Мистер Малфой, — произнесла она, и в её голосе не было ни почтения, ни уважения. Только ровное, подчёркнутое презрение. — Благодарю, что пришли. Люциус слегка склонил голову. Ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но не унизительно. — Мисс Грейнджер, — ответил он, позволив себе короткую паузу. — Признаюсь, я ожидал… другого собеседника. Её губы почти незаметно дрогнули. Это была не улыбка, а, скорее, реакция человека, привыкшего к подобным ожиданиям. — Понимаю. Но фонд — моя инициатива. Я курирую один из проектов. «Конечно, — подумал Люциус. — Кто же ещё.» Он смотрел на неё внимательно, оценивающе, так, как всегда смотрел на людей, от которых зависели его планы. И при этом ловил себя на странном ощущении: раздражение смешивалось с чем-то куда менее определённым. Слишком живым, личным. Он сделал медленный шаг вперёд, слегка опираясь на трость, как будто рассматривал обстановку, а на самом деле рассматривал её. Всю. Сначала взгляд скользнул по фигуре, незаметный, но точный. Затем — повторный, медленный, снизу вверх, как опытный коллекционер, который привык отличать хорошее от выдающегося. Он не делал этого нарочито. Он просто умел смотреть. И то, что Люциус видел сейчас перед собой, не укладывалось в привычный образ Гермионы Грейнджер. Не девочка с пушистыми волосами и вечными репликами на грани истерики, как рассказывал о ней Драко. А женщина — молодая, конечно, но уже удивительно привлекательная. Женщина, которая, возможно, ещё не до конца осознала, какое оружие скрыто в каждом изгибе её тела. На ней было синее платье. Закрытое, без единого вызывающего выреза, но ткань обтягивала тело так плотно, что не требовалось вырезов. «Хитро», — подумал Люциус. Это платье было не случайно. Либо она выбирала его, чтобы показать, что не нуждается в излишнем мужском внимании, либо напротив — что не боится его. В любом случае, она или слишком умна, или инстинктивно чувствует, как воздействует на мужчин. Что, возможно, ещё опаснее. Он отметил, как тонкая ткань слегка натягивается на груди. Грудь небольшая, но аккуратная, упругая, идеальной формы. И из-за того, что она не подчёркнута, взгляд снова и снова возвращается к ней. Сдержанность всегда возбуждала его больше, чем демонстрация. Талия тонкая, женственная. Бёдра чуть шире, чем он ожидал. В хорошую сторону. Платье не скрывало округлости форм, наоборот — подчеркивало. В такие бёдра до одержимости сладко впиваться пальцами, прижимая к себе крепко, в порыве страсти и похоти. Люциус представлял до невозможности отчётливо, какие движения делает такое тело в миг финального экстаза, содрогаясь от удовольствия и восторга. Он обратил внимание на руки. Без колец, коротко остриженные ногти, длинные пальцы, тонкие запястья. Женственность, не замаскированная, но и не нарочитая. Естественная. Как у тех, кто не старается нравиться, и именно потому сводит с ума. Шея. Люциус всегда обращал внимание на шеи. Потому что шея — это про уязвимость, про беззащитность, про то, как запрокидывается голова, когда задыхаешься. У Гермионы шея была гладкая, белая, тонкая. Плавный, соблазнительный изгиб от ключицы до уха. Он даже мог представить, как бы скользнул пальцами вдоль этой линии, и как бы она вздрогнула. И локон. Один, выбившийся из собранной прически, показался ему неожиданным откровением. Он спал на щеку, будто случайно. Но Люциус знал: такие случайности — не случайны. Он сам учил этому своих любовниц. «Слишком красиво, чтобы быть непродуманным», — пронеслось в мыслях. Он провёл глазами по её лицу. Черты были не аристократическими, но дьявольски, чертовски привлекательными. Аккуратный нос, глаза тёмные, внимательные, чуть насмешливые. Взгляд уверенный, даже слишком уверенный для такой юной леди. Губы… Он задержал взгляд. Губы у неё были мягкие, чувственные, чуть припухшие. Губы, которыми легко говорить умные вещи. Губы, которыми ещё легче закрыть рот мужчине без слов. «Грязнокровка», — подумал он. Но уже без привычного яда. Скорее… как напоминание себе. Предупреждение. Потому что прямо сейчас он не видел перед собой политическую активистку, противницу чистокровных традиций, выскочку. Он видел тело. Притягательное, манящее в каждом изгибе. Он видел женщину, способную вызвать эрекцию одним движением плеча. И от этой мысли ему стало не по себе. «О чём ты думаешь, Люциус? Ты стареешь. Ты уязвим. Это не уместно.» Но тело уже реагировало. Он чуть сжал пальцы на рукояти трости, возвращая себе контроль. Никаких эмоций на лице, только холодная, вежливая отстранённость. — Прошу, — сказала Грейнджер, указывая на кресло. — Присаживайтесь. — Благодарю, — ответил он, и сел. Спокойно, не демонстрируя никаких эмоций, будто бы не разглядывал её только что, как развратный поэт смотрит на свою последнюю одержимость. Гермиона села за стол уверенно и молча, как человек, не нуждающийся в лишних вступлениях. Руки сложила на поверхности гладко, аккуратно, ладонями вниз, оставляя видимыми тонкие запястья и идеально очерченные линии предплечий. Люциус провёл взглядом по изгибу её плеча, потом вверх, к шее, затем к лицу, в мыслях уже рисуя её без платья, без этой сдержанной маски, без страха и стыда. Он расположился напротив. Медленно, вальяжно опустился в кресло, как это всегда было свойственно ему. Всё так же опираясь на трость, как на привычный элемент власти, подчёркивая аристократические манеры. На лице — подчеркнутое равнодушие. Внутри — точнейшее расчётливое напряжение хищника, который не бросается сразу, но никогда не теряет из виду цель. Он не забыл, зачем пришёл сюда. Ни на миг. Каждый его шаг сюда был продуман: Люциус пришёл за влиянием, за репутацией, за очередной иглой в мозг общественного мнения. Но при этом, в ту самую секунду, когда она села напротив, он поклялся себе: «Две недели. Мне понадобится не больше двух недель, чтобы она оказалась в моей постели.» Он был в этом уверен, абсолютно, с той уверенностью, которая приходит к мужчинам его возраста только после безупречно отточенного опыта. Люциус знал, какие женщины откликаются на силу, какие на нежность, какие на слова, и какие — на внимание. А Грейнджер… В ней прятались демоны. Он чувствовал это. За серьёзностью, за выдержкой, за хладнокровной вежливостью — омут. И он всегда знал, как в такие омуты нырять. Он заметил, как изогнуто её тело, когда она сидит за столом в этой невинной позе, ни на секунду не теряя какого-то природного изящества. Как платье тянется по груди, когда она наклоняется, как ключица вырисовывается сквозь тонкую ткань, если она поворачивает голову. Как будто сама не подозревает, насколько она женственна, насколько притягательна. И от этого — ещё сильнее манит. Он готов был биться об заклад: у неё ещё не было мужчины. Не по-настоящему. Может быть, пара попыток. Неловких, торопливых. С мальчишками. Такими же напуганными и неумелыми. Никто из них не открыл её тело. Никто пока не раскрыл скрытую в ней демоническую силу. Силу пленяющую, неумолимую, ведьминскую. Неведомую для неё самой, опасную, способную поразить даже опытного мужчину точнее, чем любое из непростительных заклятий. «Я смогу, — подумал Люциус спокойно. — И я сделаю это так, что она перестанет дышать без меня.» Это возбуждало. Впрочем, на его лице не дрогнул ни один мускул. Грейнджер подняла на него вежливый, холодный взгляд. Презрение в нём не было открытым, но слишком легко читающимся. — Что же вас привело? Он улыбнулся с подчёркнутым сожалением. — Я хотел бы узнать больше о существующих фондах. И готов сделать солидный взнос в некоторые из них. — Пытаетесь купить былое уважение? Прямо. Без притворств. «Маленькая стерва. Смело. Даже не моргнула. Кажется в ней скрыто ещё больше огня, чем мне показалось. Как восхитительно будет видеть, как она извивается подо мной, хватает губами воздух и просит не останавливаться, ни на секунду не останавливаться… Былое уважение… Не просто уважение, девочка. Ты будешь меня вожделеть. Ты будешь моей. Ты не устоишь передо мной.» Малфой выдержал паузу, посмотрел ей в глаза и спокойно ответил: — Вы слишком плохо думаете о людях, мисс Грейнджер. Деньги — это, к сожалению, единственное, чем я могу на данный момент искупить хотя бы часть вины, лежащей на моих плечах. Она чуть приподняла подбородок. Губы дрогнули, но остались сомкнутыми — минутная оценка. Затем она сказала: — Я так понимаю, вас интересует фонд помощи семьям магглородженных волшебников, пострадавшим во время войны? — Обязательно, — кивнул Люциус. — Но не только. — Что же ещё? — Я хотел бы поучаствовать в программе защиты прав домовых эльфов. И готов не только сделать взнос, но и выступить с публичным заявлением. Призвать архаичные семьи отказаться от рабского труда. И платить эльфам достойное жалование. Гермиона застыла. Она не была хороша в скрывании удивления, её лицо заметно изменилось. Взгляд стал другим: не доверчивым, нет, скорее внимательным, изучающим. Словно она пыталась просчитать, в каком месте он врёт. — Вы… вы сейчас серьёзно? — Более чем, мисс Грейнджер. Вам придётся столкнуться с неоспоримым фактом: люди меняются. И иногда — в лучшую сторону. Молчание. Он наблюдал, как это работает. Как каждое его слово, тщательно продуманное, ложится в неё, как воск на раскалённое стекло. Медленно. Но меняет форму. Как её взгляд перестаёт быть одинаково враждебным ко всему его существу. Как в ней просыпается любимое женское желание — спасти, изменить, поверить. Он знал. Он был мастером в таких играх. Каждое его слово было ложью. Но ложью вкусной, как зрелое вино — тяжёлой, красивой, с долгим послевкусием. И Грейнджер это пила. Осторожно, по глотку, но пила. «Ты ещё не подозреваешь, насколько ты уже на крючке, девочка. Первый шаг сделан.» Люциус смотрел на неё, как на будущую победу. Но не торопливую, не грязную, а сложную. И восхитительно заманчивую. Гермиона пока не знала, насколько опасна игра, в которую невольно вступила. Не знала, насколько он её уже хочет. Не только её тело — власть над ней. Момент, когда она сама поддастся, сама попросит. Когда потеряет контроль. И будет боятся, но не сможет остановиться. Он видел в ней не просто женщину, он видел возможность. Величественную. Прекрасную. Гибельную. «Ты ещё не знаешь об этом, мисс Грейнджер, но ты уже идёшь туда, откуда не вернуться.»

***