Глава 2. Тот, кто взрастил свою погибель

____________________________ Иллюстрации ко второй главе: https://ibb.co/Vc80DQ0N https://ibb.co/BWPwT4C https://ibb.co/dscMWw1p https://ibb.co/9mwbN9Xb ____________________________

Глава 2. Тот, кто взрастил свою погибель

Октябрь, 2002 год. Люциус ждал её, как ждут не любовницу, а приговор. Сидел в полутемном кабинете, в кресле, облокотившись о подлокотник, уронив взгляд в бокал, и каждый миг слышал, как под потолком скрипит дерево, как тикают часы, как трещит огонь в камине. Всё раздражало. Всё вызывало напряжение в теле, будто сам Малфой-Мэнор знал, что она скоро придёт. И она вошла. Без стука, без слов, как хозяйка. Как та, кто не просит — берёт. Лямки платья скользнули по плечам, лёгкий шёлк упал к её ногам. И всё. Ни белья, ни украшений, только кожа — горячая, гладкая, обнажённая. Словно Гермиона нарочно разодрала в клочья последние следы невинности, что в ней когда-то были. Люциус едва не задохнулся. «Чёрт возьми… — пронеслось в голове. — Как ты стала такой?..» Её взгляд был коварным и дерзким, как у женщины, которая знает всё, на что способен мужчина, и может заставить его вывернуться наизнанку за право вновь к ней прикоснуться. Когда-то она приходила к нему с книгами, с восхищением, с влюблёнными глазами. А теперь перед Люциусом стояла женщина, которую он сам вылепил. И сам потерял. — Где твой муж? — его слова прозвучали сухо, но слишком низко, хрипло. Голос выдавал его хуже взгляда. — Спит, — ответила Гермиона, приближаясь. Каждый шаг, как капля яда в его вены. — Я вымотала его. Люциус сжал пальцы на бокале так, что послышался треск. Гермиона смотрела на него с вызовом. Она наслаждалась его ревностью. Изгиб бедра, наклон головы, торжествующая улыбка — всё в ней было обвинением и дразнящей провокацией одновременно. — Драко великолепен. Знаешь, он… очень похож на тебя, Люциус, — она будто невзначай провела рукой по шее, останавливаясь на груди, задевая сосок. — Только моложе. И горячее. «Стерва. Маленькая змея.» Он закрыл глаза на мгновение. Глупец. Каждый раз одно и то же. Он клялся себе, что в этот раз не поддастся на провокации, не позволит ей управлять собой. Не будет сравнивать себя с ним. Не будет пытаться что-то доказать. Но тело не слушалось, мысли — тем более. «Он прикасается к тебе иначе? Он знает, где ты вздрагиваешь? Ты смотришь на него так же?» Люциус мог бы её ударить. Не выдержать, сорваться. Но он не двигался. Потому что внутри, в глубине, слизывая ярость, росло другое — болезненное, жаркое, мучительное удовольствие от этой пытки. «Ты же понимаешь, что убиваешь меня?» Гермиона подошла ближе. Встала между его колен, положила ладони ему на грудь, скользнула вверх к шее. — Мне нравится, когда ты ревнуешь, — прошептала она. — Тогда ты трахаешь меня особенно властно. Будто хочешь доказать своё право на обладание мной. Докажешь снова? Или старость берёт своё? Люциус выдохнул резко, тяжело, будто всё это время не дышал. И только сейчас понял, насколько его затопил гнев, смешанный с острым желанием, и унизительной, выматывающей зависимостью от её прикосновений. «Ты же просто девчонка. Ты была моя. Как ты… превратилась в это?» Люциус провёл пальцами по её талии, обхватил бёдра, словно хотел присвоить, вдавить в себя, затянуть обратно в своё владение. — Это я тебя сделал такой, — сказал он хрипло. — Или ты была такой всегда? Гермиона наклонилась к нему, губы коснулись его уха: — Ты дал мне крылья, Люциус. А потом хотел держать в клетке. И он понял: она уже победила. И всё, что ему оставалось — это жадно, униженно, отчаянно быть рядом. Потому что когда Гермиона с ним, он ещё жив. А когда уходит, остаётся лишь пустота. И страх, что она уже не вернётся. Люциус встал, резко поймал её за затылок, и поцеловал так, как целуют тех, кого больше не могут простить. Но и отпустить тоже. И Гермиона застонала, потому что в этот миг власть вновь была у него. Её спина выгнулась, ногти впились в его плечи. Но её губы улыбались. Удовлетворённо, как у победительницы, которой нравится сдаваться только потому, что она знает: всё равно победит снова. «И я это знаю.» Люциус поднял её на руки, как в первый раз, будто хотел вернуть то, чего никогда больше не будет. Гермиона обвила его шею, плавно, без усилий, вся наполненная желанием, в котором не было ни капли покорности. И это сводило Люциуса с ума больше всего. Он уложил её на тёмное дерево стола, разметав пергаменты, чернила и книги — всё, чем он жил в её отсутствие. Всё, что теперь не имело значения. Пламя камина отблескивало на её коже. Так ложится свет на алтарь, перед тем, как его осквернят. «Я не могу перестать.» Люциус прижался губами к её ключице, скользнул ниже, вдоль груди, живота. Гермиона не издала ни звука. Только смотрела на него снисходительно, надменно, будто он всего лишь ученик, которому она позволяет ошибаться, но всё равно даст высшую оценку, потому что ей приятно его унижение. «Скажи, что скучала. Скажи, что мне можно простить всё. Скажи, что ты моя.» Он не говорил вслух, но Гермиона как будто слышала. — Не смотри так, — прошептала она. — А то я подумаю, что ты всё ещё надеешься. — Я не надеюсь, — отозвался Люциус, целуя её колено, медленно разводя ноги. — Я давно знаю, что ты — моя казнь. И Гермиона улыбнулась, жестоко, как умеют только женщины, которых любили неправильно, а потом — слишком сильно. Когда он вошёл в неё, она выгнулась, откинула голову, и только тогда, впервые за вечер, застонала так, что кровь у Люциуса ударила в виски. «Ты моя… только в этот момент. Только в этом звуке. Только пока ты закрываешь глаза и не сравниваешь меня с ним.» Он двигался резко, будто хотел стереть из неё следы другого — собственного сына. Гермиона подалась навстречу, со смесью страсти и вызова, как будто говорила: «Ну же, Люциус, докажи, что ты не стал старым. Докажи, что я не зря вновь возвращаюсь к тебе.» Он наклонился к ней, кусая губы, шею, плечи, пока она не зашипела, не вцепилась ногтями в его спину, пока её тело не забилось под ним в дрожи. — Говори, — прохрипел Люциус. — Говори, что ты принадлежишь мне. Гермиона посмотрела на него снизу вверх, глаза в полусмехе: — А ты хочешь, чтобы я лгала? И он замер на миг, а потом снова захватил её, вбиваясь глубже, жёстче, отчаяннее. Он трахал её так, будто хотел выжечь из себя все сомнения. Словно каждое движение было ударом не по её телу, а по его гордости, по боли, которую она же и породила. Люциус срывался, терял темп, возвращал, словно снова учился владеть собой. И снова терял власть. Её пальцы впивались в его плечи, бедра сжимали его крепче, чем можно было бы ожидать от такой хрупкой на вид девушки. Но она больше не была хрупкой. Люциус это знал. Чувствовал. Гермиона выгнулась под ним, сотрясаясь в оргазме, задохнулась, и прошептала тихо, страшась собственного признания: — Ты лучший, Люциус… слышишь?.. Лучше его. Лучше всех. Он застыл. На долю секунды в комнате повисла гнетущая, неестественная тишина. — Никто не сможет сравниться с тобой, — выдохнула Гермиона, глядя ему прямо в глаза. В этот раз без вызова или насмешки. Только голая правда, пульсирующая в её голосе вместе с остатками наслаждения. — Я могу быть замужем за твоим сыном. Могу обнимать его, засыпая. Могу сводить тебя с ума провокациями. Но я не отпущу тебя, Люциус. Никогда. Они застыли в тишине, её дыхание оставалось резким, тревожным. Её ноги всё ещё обвивали его, пальцы теряли хватку, но не отпускали. Люциус не двигался, даже не дышал по-настоящему. Просто держал её, жадно и осторожно, как самый редкий и опасный артефакт в своей коллекции. Гермиона медленно провела пальцами по его затылку, вниз по шее, успокаивающе, ласково, почти по-настоящему. А может, и правда, по-настоящему? Люциус был не в силах ответить тем же. Не сейчас. Его сердце колотилось так, будто вырывалось из груди. На этот раз не от страсти, а от ужаса. От того, что она сказала. От того, как она это сказала. «Я не отпущу тебя. Никогда.» Люциус знал: она не лгала. Не в этой фразе. И он тоже не мог. Уже не мог. Он отстранился лишь на дюйм, посмотрел ей в глаза. Слишком близко. — Что ты со мной делаешь, Гермиона… — прошептал он, в который раз. Сколько бы он не задавал этот вопрос ей или себе, за три года ответ так и не нашёлся. Она улыбнулась. Уставшая, но довольная, словно только что выиграла войну. — То же, что ты когда-то сделал со мной. Он закрыл глаза, и понял: да. Она действительно стала Малфой.

***

Июль, 2000 год. Они лежали на широкой кровати в одном из тайных домов, принадлежащих Малфоям — уединённая усадьба вдали от Лондона, с зачарованными окнами, которые всегда скрывали присутствие гостей. На этот раз Люциус задержался дольше обычного: три дня и две ночи, почти не выходя из спальни. Нарцисса, проводившая мужа в деловую поездку во Францию, разумеется, ничего не подозревала. Воздух был тяжелым, пропитанным смесью тёрпкого парфюма, сигарного дыма и пота. Белоснежные простыни были смяты и сдвинуты в сторону, а на постели остались едва уловимые следы их безумия. Гермиона лежала на животе, обнажённая, её копна роскошных каштановых волос касалась разгоряченного тела, а Люциус сидел рядом, курил сигару и смотрел на неё как заворожённый. Гермиона казалась ему не девушкой, а воплощением греха. Всё в ней было слишком живым, слишком настоящим. Он не мог насытиться. Он пил её, как вино — и чем больше пил, тем больше жаждал. Люциус медленно выдохнул дым, наблюдая, как он расплывается в воздухе тёмной змеёй, прежде чем раствориться. — Я хочу, чтобы ты жила в Мэноре, — сказал он вдруг. Гермиона подняла на него глаза, испуганные, недоверчивые. — Что? — Я женюсь на тебе. Ты станешь леди Малфой, как и должна была. Я подам на развод. Нарцисса… всё уже давно закончено. Всё давно умерло между нами. Я не представляю жизни без тебя. Она приподнялась, прикрывшись простынёй, как будто от этого слова — развод — стало холодно. В её взгляде дрогнуло что-то хрупкое, болезненно-яркое, похожее на надежду. — Ты серьёзно, Люциус? — Абсолютно, — он наклонился, коснулся губами её плеча. — Всё к этому идёт. Я не могу больше жить во лжи. Я устал от Нарциссы, от этого спектакля. Только ты — реальность. Остальное — пыль. Он ласково провёл пальцами по её спине. — Но нам нужно немного подождать. Ради Драко. Это имя прозвучало как пощёчина. Гермиона отвела взгляд. — Он только начал подниматься. Ему тяжело. После всего… — Люциус вздохнул и выкинул сигару в камин, где та мгновенно вспыхнула. — Сначала я хотел бросить всё немедленно. Но это был бы удар для него. Представь: он ещё не оправился от войны, от Волан-де-Морта, в Министерстве лезет из кожи вон, чтобы его работу оценили, общество до сих пор отвергает, и тут — развод родителей. Он сорвётся. — Он взрослый, — напомнила Гермиона, с едва скрываемым раздражением. — Он мой ровесник. И он переживёт. — Переживёт, но поломается. Я знаю сына лучше, чем ты. Он хрупкий внутри, даже если прячется за маской. Дай мне время. Дай ему встать на ноги. Мы не будем больше прятаться, я обещаю. Я вижу, как тебе тяжело. Люциус гладил её тонкие пальцы, запястья, её шею, шептал, как скоро изменится всё. Как она будет сидеть в кресле в его кабинете, носить фамильное кольцо, появляться с ним на приемах, как законная жена, принимать гостей в их поместье. Как он построит для неё зимний сад. Как их имена будут мелькать в газетах, но он уничтожит каждого, кто посмеет их осуждать. Потому что настоящая любовь не знает границ, не знает стыда. Он рисовал идеальную картину. Он врал с такой страстью, что почти верил себе сам. А Гермиона слушала. И верила. Больше, чем хотела. Люциус видел это. И это было невыносимо сладко. Потому что на самом деле он ничего менять не собирался. Нарцисса была частью его жизни, встроенной, привычной. Она знала всё, умела держать лицо, чувствовала его настроение. Люциусу было рядом с ней уютно, даже тепло. Они не любили друг друга, но это не мешало браку быть удобным, красивым, нужным. Между ними до сих пор сохранялась нежность и уважение, какая-то родственная близость. Хоть страсть и желание давным-давно остались в прошлом. Нарцисса верила ему, заботилась, никогда не догадалась ни об одной из его многочисленных любовниц за все долгие годы их брака. Он ценил её. Он не собирался её терять. А Гермиона… Гермиона была безумием, порочной, мучительной страстью. Огнем. Её пальцы оставляли следы на его душе, как когти на коже. Она была моложе на двадцать пять лет, и грела его стареющее тело так, как не грела его ни одна женщина за долгие годы. Она любила его с такой преданностью, с таким неприкрытым восхищением, что с ней он чувствовал себя не просто мужчиной, а Богом. Гермиона стонала от каждого его движения, просила больше, глубже, сильнее. Её ногти разрывали ему спину, зубы оставляли метки, которые он раз за разом сводил магией прежде, чем вернуться к Нарциссе. Во взгляде Гермионы он видел то, что всегда искал — поклонение и жажду одновременно. Люциус знал: стоит ему признаться, что он не собирается ничего менять, и она уйдёт. Навсегда. Она уже не выдерживает быть в роли любовницы, он видел это. Она начинает изводить себя, угасать. Пусть лучше будет верить в развод. Пусть надеется. А он… он будет продолжать говорить всё, что нужно. Люциус рассчитывал, что использовать Драко, как аргумент, получится довольно долго. После… после можно будет что-то придумать о якобы тайной болезни Нарциссы и невозможности бросить её в трудную минуту. Он использовал подобные аргументы сотни раз, с каждой из своих женщин. И это работало. Всегда работало. И он будет дальше приходить к ней, пока Нарцисса верит в его деловые встречи. И держать её за шею, когда она шепчет его имя. И обещать новую жизнь — в то время как сам продолжает жить в старой. Люциус смотрел, как Гермиона откинула простыню, приподнимаясь на локтях. Слова ещё звучали в комнате — ты станешь леди Малфой, — а её тело уже отвечало на них куда быстрее рассудка. Он знал это, чувствовал каждой клеткой. Как внутри неё всё пульсировало в ожидании, как дыхание участилось, как кожа стала чуть розовее от прилива крови. Страсть, в которой Гермиона утопала, теряя волю, это то, ради чего он возвращался снова и снова. Она потянулась к нему, и он позволил себе секунду просто смотреть. Запомнить линию её ключиц, локон, скользнувший по щеке, острый подбородок, слишком умные глаза. И всё это — его. Сейчас, здесь, полностью. «Вот как выглядит зависимость», — подумал он. Люциус склонился к ней, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, затем по губам. Она поцеловала его пальцы, медленно, с каким-то почти нескрываемым голодом, от которого в его животе что-то дёрнулось и болезненно сжалось. — Покажи мне, как ты будешь выглядеть в моей постели, когда станешь моей женой, — шепнул он. Гермиона не ответила. Только двинулась ближе, прижалась губами к его шее, и он вздохнул и застонал, низко, срываясь, как от боли. Гермиона знала, куда целовать, как медленно вести губами по коже, чтобы он терял фокус. «Как ты научилась этому? Кто тебя так целовать учил, Грейнджер? Никто, ты просто чувствуешь меня, как искушённая куртизанка. Я был твоим первым мужчиной. Единственным. И будто открыл ящик Пандоры. Скрытый ото всех источник бесконечной страсти.» Люциус сжал пальцами её волосы, слегка оттянув голову назад, заставляя её взглянуть на него снизу вверх. Глаза в полумраке были влажными, затуманенными, уже в полушаге от от потери контроля. «Такой взгляд должен быть запрещён. За него раньше сжигали на кострах.» Он рывком перевернул её на спину, навис над ней и накрыл её губы своими. Глубоко, властно. Целовал медленно, как будто вытягивал из неё воздух. Гермиона отвечала срывающимся дыханием и чуть слышным стоном, и Люциус почувствовал, как она выгнулась под ним, прижимаясь, прося больше. Всегда больше. Он провёл ладонью по её животу, ощутил, как кожа под его пальцами дрожит. Так живо, так жадно. Он не просто прикасался — он владел. И знал это. Ни один мальчишка не заставит её дрожать так. Ни один не поймёт, как правильно сжать, где остановиться, когда замедлиться, чтобы свести её с ума. Они будут думать, что главное — это скорость и ритм. Но только мужчина знает, что главное — власть. И томление. Он вёл её, будто дирижировал. Пальцами, губами, голосом, низким шёпотом в ухо, хриплым дыханием на шее, приказом, переданным без слов. «Она моя. До самого конца. До самой сути. Моё дыхание. Моё имя. Моё тело в её теле.» Каждое её движение, каждый вздох, как выстрел в его эго, как триумф. Гермиона ломалась под ним, тонкая, гибкая, покорная, и всё же с каждым разом становилась опаснее. «Ты станешь женщиной, которая разрушит мою жизнь. И я позволю тебе это.» Она вздрогнула, прерывисто вдохнула, вцепилась в его спину, и в этот момент Люциус понял, что окончательно попался. Он давно уже не управлял этой игрой. Он зависел от её реакции, её стонов, её тела. Он нуждался в ней так же яростно, как она в нём. Он почти не помнил, как всё закрутилось — только как пальцы вцепились в её запястья, как сплелись их тела, как весь мир свёлся к ощущению кожи, жара, плотности, и к этому взгляду в упор, насквозь, будто она видела его таким, каким не знал его никто. И всё же, даже в тот момент, когда она выгибалась под ним, дрожа, теряя себя, Люциус шептал не слова любви. Он шептал слова обещаний. Обещаний, которые никогда не собирался выполнять. Потому что держать её было важнее, чем быть честным. Люциус знал, что то, что между ними, это не любовь. Это была страсть, жажда обладания, до судорог, до крика и трепета, до боли в челюсти, оттого, как он удерживал её. Как не хотел отпускать. — Скажи, кому ты принадлежишь, — выдохнул он, впиваясь пальцами в её талию. Она застонала без слов. Он сжал сильнее. — Кому? — Тебе, — прошептала Гермиона почти беззвучно, и в её голосе Люциусу послышался испуг. Он рванул её к себе, как хищник, уже не ласково, а жёстко. Вот так. Вот теперь правильно. Подхватил её бёдра, вонзаясь глубже. Её ногти впивались в его плечи, стон прозвучал громко, как заклятие. «Она цепляется. Как утопающая. Как будто, если я уйду — она исчезнет.» Он двигался в ней жёстко, не спрашивая разрешения. Не спрашивая, готова ли. Потому что знал — готова. Потому что он сделал её такой. Разбил, перекроил, научил хотеть. Жадно, грязно, до унижения. — Ты мечтаешь, чтобы я ушёл от Нарциссы? — Люциус замер, обхватил ладонью её горло. Не сильно, просто чтобы она почувствовала контроль. Помнила, кому принадлежит. Она открыла рот, хотела что-то сказать, но он не дал. Снова вошёл в неё — глубоко, резко. Гермиона выгнулась, задыхаясь, вновь зацепившись за его плечи. — Мечтаешь стать леди Малфой? — ещё толчок, — Хочешь сидеть в моей гостиной, носить фамильные кольца, улыбаться прессе? Ты будешь моей женой. Я никому тебя не отдам. Гермиона не ответила. Только стон, и рывок к нему — ближе. Губы к шее, зубы вонзились в ключицу. Он не сдержался, застонал, и толкнулся снова, сильнее, с ещё большей злобой к себе. «Ты лжёшь, Люциус. Ты врёшь ей, врёшь себе. Ты никуда не уйдёшь. Ты будешь спать с ней в чужих постелях и смотреть, как она примеряет твою фамилию… в своих фантазиях.» Но он не мог остановиться. Потому что она выгибалась под ним, как ведьма, сжигающая его изнутри. Потому что она стонала его имя так, будто это имя — её жизнь. Потому что её волосы разметались по подушке, её бедра обвивали его так, как не делала ни одна женщина за всю его жизнь. Потому что, только тогда, когда он трахал её, он ощущал — жив. Люциус чувствовал, как она содрогается, как сквозь слёзы просит его остановиться, и одновременно прижимается крепче. Этот крик, эта дрожь, её сдавленные стоны, они были красивее всех признаний. «Вот как выглядит истинный экстаз.» Гермиона извивалась под ним, будто сражаясь с собственным телом, с волной, накрывшей её с головой. И когда достигла пика — закричала так, как не кричала ни одна из его прежних. Громко, открыто, захлёбываясь, будто в этом крике рождалась заново. Люциус сжал её крепко, до боли, тщетно стараясь не потерять самого себя. Он чувствовал, как она сжимается на нём, дрожит, затопленная волной, которая не отпускала. Каждый её рывок, каждый всхлип, каждый хриплый вдох бил по нему током. Он не мог дышать. Не мог думать. Он кончал в ней, сжав зубы, стиснув её запястья, а в голове звучала только одна мысль: «Я уничтожу её. И она будет умолять, чтобы я сделал это снова.» Люциус ещё не успел отодвинуться, не успел выровнять дыхание, как почувствовал — она всё ещё движется. Медленно, почти незаметно, как кошка, которая сама выбирает, когда насытиться. Она вновь потёрлась о него бёдрами, выгнулась, не открывая глаз. — Ещё… — прошептала Гермиона, и его сердце будто на миг перестало биться. — Что? — спросил он, даже не узнавая собственного голоса. — Прошу… пожалуйста, ещё… Люциус… Она выкрикнула его имя так, будто это было заклинание. Будто вся её суть сконцентрировалась в этом одном звуке. В нём было всё: мольба, зависимость, жажда, отчаяние. И безумная, разрушающая страсть. Он не должен был. Он был вымотан, как после дуэли. Ему было давным-давно за сорок. Он знал: так не бывает. Так не должно быть. Но его тело с ней искрилось, как в двадцать. Оно уже отзывалось, остро, болезненно. Он снова хотел её. Её, такую. С растрёпанными волосами, с влажной кожей, с прерывистым дыханием и сведёнными судорогой пальцами. Он хотел её, как мальчишка, впервые узнавший, что такое желание. «Что ты со мной делаешь, ведьма?» Он наклонился и провёл ладонью по её телу, медленно скользя по нежной коже, чувствуя, как та вздрагивает. Гермиона застонала низко, протяжно, внутри неё уже разгоралась вторая волна. Люциус перевернулся на спину, потянув её за собой. — Сядь, — его голос был хриплым, властным, почти чужим. — На меня. Гермиона послушалась, и это было ещё прекраснее. Без стыда, без сомнений, будто их уже ничего не разделяло. Она залезла сверху, провела рукой по его груди, чуть царапнула ногтями, и встала на колени, приподнимаясь. Люциус провёл руками по ёё бёдрам, направляя. Она опустилась на него медленно, томно, тесно обхватив мышцами. Он не сдержался: сжал её бёдра крепко, до боли, грубо насаживая на себя, вбиваясь до предела. Гермиона только сильнее выгнулась, запрокинула голову, приоткрыв рот, и начала двигаться в том темпе, который диктовало её тело. Не так, как делают это ради партнёра, а так, будто внутри неё закипала лава и ей нужно было освободиться. Люциус смотрел, как она теряет контроль. Как краснеют её щеки, как по шее стекают капли пота, как нежное тело, такое хрупкое на вид, отзывается на каждую его ласку и грубость с одинаковым восторгом. Словно уязвимость — её самая сильная сторона. Гермиона уже не сдерживалась. Стонала, всхлипывала, царапала его грудь, снова и снова. Она был близко, невыносимо близко к краю. Он видел это по движениям, по внезапному напряжению в мышцах, по дыханию, которое стало рваным, неровным. — Люциус… я… я… Он не дал ей договорить. Подался навстречу, сжал её в объятиях, резко, словно хотел слиться с ней до конца. Она закричала. Не так, как у большинства девиц принято кричать в постели. Это было другое. Словно крик оголённого нерва, обнажённой души, разорвавшейся грани. Крик женщины, которая достигла предела, и чувствовала это каждой вздрагивающей мышцей, каждой клеткой кожи. Люциус ощутил, как её тело бьётся в судорогах, как мурашки проходят по её коже волной, как её парьцы сжимаются на его груди. И в этот момент она была самой красивой, какой он её когда-либо видел. Он не дал ей отдышаться. Ни минуты, ни секунды. Всё внутри него гудело, дрожало, скрежетало — будто что-то древнее, давно удерживаемое, наконец сорвалось с цепи. Он сжал её бёдра, резко — слишком резко, и рывком перевернул на спину, оказавшись сверху. Гермиона даже не успела вскрикнуть, только выдохнула, охнула, выгнулась, обхватила ногами его талию, притягивая ещё ближе к себе. Её глаза были распахнутые, влажные, полные страха, восторга, предвкушения. Он навис над ней, возбужденный, горячий, с хищным блеском в зрачках. Уже не благородный аристократ. Уже не сдержанный мужчина в строгой мантии. Что-то гораздо более дикое, хищное, опасное. — Ты с ума сводишь меня… — выдохнул Люциус, и голос его был неузнаваемо хриплым, надорванным, почти звериным. И он вошёл в неё снова, резко, яростно, грубо, глубоко. — Ещё… глубже… — Ты сумасшедшая. — Пожалуйста, Люциус… — Мерлин, что ты… — Глубже, жёстче, ещё… Она закричала снова, уже громче, срывающимся голосом. Как будто вся прежняя Гермиона — рассудительная, справедливая, неприкосновенная — исчезла. Осталась только эта: мокрая, горячая, с искусанными губами и телом, сведённым от новой волны удовольствия. Люциус двигался резко, удар за ударом, как будто мстил. За все её взгляды. За все её слова. За то, что она появилась в его жизни слишком поздно. Или слишком рано. За то, что была грязнокровкой, и всё равно оказалась прекраснее всех чистокровных любовниц, которые когда-либо бывали в его постели. Гермиона стонала, тянулась к нему всем телом, как будто хотела влиться в него, раствориться. Её бедра поднимались ему навстречу, губы шептали бессвязные слова, руки хватались за простыни, за его спину, за его волосы — за всё, что могло её удержать в этом мире. Он чувствовал, как срывается. Как подступает нечто неудержимое. Его мышцы напрягались, сердце колотилось в груди, дыхание становилось всё реже и рванее. Люциус вжимался в неё сильнее, глубже, быстрее. И в какой-то момент — когда она вдруг вскрикнула, выгнулась, обхватила его ногами и сорвалась в третий раз — он позволил себе пойти за ней. Оргазм захлестнул его, как удар молнии. Дикий, болезненно-сладкий, полностью выбивший почву из-под ног. Он прижался к ней, изо всех сил сдерживая стон, словно не хотел отдать этот миг голосу — только ей. Они оба дрожали. Слиты, сцеплены, мокрые, тяжёлые от дыхания. Его волосы касались её лба, её ладони дрожали на его спине. И в этой истерзанной, порочной близости было что-то слишком настоящее. Как будто, обнажив тела, они обнажили то, что не хотели признавать. Что нуждаются друг в друге. Не как в любви — как в зависимости. Гермиона лежала, прижавшись к нему, закрыв глаза, и шептала: — Я люблю тебя, Люциус. Я не могу без тебя… Не могу… А он молчал. Потому что знал: «Она — да. А я? Я уже не уверен, кто из нас без кого жить не сможет. И кто из нас первым начнёт тонуть.»

***