Часть 3

Дом встретил их глухой, вязкой тишиной. Чарли открыл дверь и, не говоря ни слова, придержал её, пропуская Беллу вперёд. Она вошла, будто во сне, не снимая куртки, не оглядываясь. Всё было на своих местах: старая куртка отца на вешалке, запах выветрившегося кофе, выцветшая фотография на стене. Всё — как прежде. Только она сама была другой. Сломанной. Пустой. Чарли закрыл дверь и на мгновение застыл, не зная, что делать. Он был полицейским, привыкшим к крови, к панике, к смертельной тишине после выстрела. Но сейчас перед ним стояла его дочь — живая, но будто вырезанная из бумаги. И он не знал, как её спасти. — Я… приготовлю тебе чай, — пробормотал он, словно хватаясь за единственное, что ещё поддавалось контролю. Белла молча опустилась на стул у кухонного стола. Руки лежали на коленях, взгляд был устремлён в никуда. Она не следила за движениями отца, не слышала, как он ставит чайник, как гремит чашками. Всё это звучало, как далёкий прибой — глухо, неразборчиво, неважно. Чарли поставил перед ней кружку. Пар поднимался тонкой струйкой, но Белла даже не пошевелилась. — Ты хочешь поговорить? — спросил он, присаживаясь напротив, стараясь говорить мягко, не спугнуть, не задеть. Она покачала головой. — Всё в порядке. Просто… устала. Голос её был ровным, как гладь замёрзшего озера. Без дрожи. Без жизни. Чарли нахмурился, но не стал настаивать. Он знал: иногда молчание — это всё, что остаётся. Иногда молчание — это крик. — Я рад, что ты дома, — тихо сказал он. — Очень рад. Белла кивнула. Механически. Как будто это был не ответ, а жест, вложенный в неё кем-то другим. Вечер опустился на дом, как тяжёлое шерстяное одеяло. Белла сидела у окна, глядя в темноту, где деревья качались на ветру. Где-то там, за пределами света, всё ещё жил тот мир, который она потеряла. Мир, где был Эдвард. Где была она — настоящая. Теперь осталась только оболочка. Тень. И всё же… в этой тени что-то шевелилось. Не надежда. Не боль. Что-то другое. Глубокое. Тёмное. Ждущее. По ночам её мучили кошмары. Она просыпалась с криком, в холодном поту, с дрожащими руками, не в силах вспомнить, где она и кто она. В её снах лес был бесконечным, голос Эдварда — эхом, а глаза Аро — зеркалами, в которых отражалась её собственная пустота. И кто-то наблюдал за ней. Из тени, из леса, Вампир, чьё имя она уже знала, чьё присутствие чувствовала кожей. Он видел её страдания. Слышал её крики. И в его застывшем сердце, давно забывшем, как биться, что-то начинало шевелиться. Не жалость. Не сострадание. Но гнев. Глухой, древний, ледяной. Он был готов оторвать голову Каллену и за меньшее. А за неё — он бы сжёг весь мир.