Звериная ярость.

Прошло два дня с момента той страшной ночи в лесу, когда небо над Сильверлейком полыхало багровым огнём, а земля впитывала кровь очередной жертвы. Напряжение в пригороде можно было резать ножом, оно висело в воздухе, оседало на плечах тяжёлым грузом, заставляло ведьм вздрагивать от каждого шороха и оглядываться на пустых улицах. Гринделла, Мисти и Оливер заперлись в комнате Литерии, пока сама хозяйка дома ненадолго отошла, ей нужно было проведать больную соседку, но никто не сомневался, что настоящая причина была другой: Тери хотела развеяться, выйти из душного кабинета, где стены, казалось, смыкались над головой. В комнате пахло старой бумагой, пыльными фолиантами и сушёными травами, но этот уют, который раньше успокаивал, больше не приносил покоя. Даже магические светильники мерцали как-то тревожно, будто тоже чего-то боялись. — Я не знаю, Оливер, — Гринделла устало потёрла виски, глядя в окно на пустынную улицу. За стеклом медленно опускались сумерки, и тени становились длиннее, зловещее. — Сайхара права в одном: я ничего не делаю, чтобы вернуть Беверли. Часть меня хочет бежать за ней, умолять вернуться, объяснить, что она нам нужна. А другая… просто задыхается от обиды. Она бросила нас в самый тёмный час. Когда мы как никогда нуждались друг в друге, она просто взяла и ушла. Имею ли я право навязывать ей спасение, если она сама выбрала этот путь? Мисти сочувственно коснулась её плеча и хотела что-то ответить, подобрать те самые нужные слова, которые разгонят туман в голове подруги, но не успела. Дверь кабинета резко распахнулась с громким стуком, от которого вздрогнули все трое. Вошла Литерия, и вид у неё был не просто обеспокоенный, она была напугана до такой степени, что её пальцы, сжимавшие какой-то свёрток, побелели. Дышала она тяжело, словно бежала всю дорогу, не останавливаясь. — Я заходила к Сайхаре, — быстро заговорила Тери, переводя дух и не глядя на Оливера. — Хотела занести ей её любимый чай с бергамотом, ну, вы понимаете… после той ссоры, чтобы помириться, показать, что мы не враги. Дверь была не заперта — это само по себе странно, Сайхара никогда не оставляет дом открытым. Внутри полный беспорядок. Стулья опрокинуты, книги разбросаны по полу, в спальне смятое одеяло, будто кто-то метался в кошмаре. И я нашла это прямо у неё на столе, на самом виду, будто она хотела, чтобы кто-то увидел. Она развернула грубую ткань, и на столе перед ними оказался потемневший, обгоревший костяной осколок. Те самые жуткие вибрации «пустоты», которые они чувствовали в лесу, мгновенно заполнили комнату холодные, липкие, противоестественные. Светильники замигали, воздух стал тяжелее, и Мисти непроизвольно отшатнулась, прижимая руку к груди. — Это кость того мертвеца, — Оливер мгновенно помрачнел, его лицо стало жёстким, как камень. — Я узнаю эту энергию. Как она её нашла? Мы же спрятали тело, запечатали место происшествия иллюзиями, наложили чары отвода глаз. Туда никто не мог войти без нашего ведома. — Значит, она следила за нами, — прошептала Гринделла, и голос её дрогнул. Она чувствовала, как внутри всё обрывается, падает в какую-то чёрную, холодную пропасть. — Зачем ей это? Чтобы передать осколок «третьему»? Чтобы использовать его для своих целей? Или она сама… часть этого кошмара? Что, если Сайхара не просто ищет правду, а замешана в этом с самого начала? Вопросы множились, наслаивались друг на друга, и ответов на них не было. Сайхара исчезла и это было страшнее любых обвинений. Весь остаток дня они провели в поисках. Обошли её любимые места в парке, где она часто гуляла в одиночестве, заглянули в старую оранжерею, где она выращивала редкие травы для своих зелий, даже рискнули пройтись по нейтральной зоне центральной площади, где ведьмы враждующих кругов могли встречаться только с риском для жизни. Пусто. Сайхары не было нигде. Она исчезла, словно растворилась в воздухе, не оставив после себя ни следа, ни намёка, ни зацепки. --- Вечером, измотанная и разбитая, Гринделла вернулась домой. Ноги гудели, голова раскалывалась, а в груди саднило от невысказанных слов и непролитых слёз. В прихожей было темно и странно тихо мама уехала по делам совета старейшин и должна была вернуться только завтра. Дом казался вымершим, чужим, холодным, будто из него выкачали всё тепло, всю жизнь. — Мам? — позвала Гринделла, делая шаг в темноту гостиной. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в мёртвой тишине. Вместо ответа она почувствовала резкий толчок в плечо, от которого её отбросило назад. Делла сильно ударилась спиной о стену, вскрикнув от боли позвоночник пронзила острая, неприятная вспышка. Перед ней из темноты выступила Сайхара, словно сотканная из теней и ярости. Её глаза в полумраке светились диким, желтоватым светом признак того, что её животная магия была на пределе, готовая вырваться наружу, снести всё на своём пути. Она тяжело дышала, а подол её платья был в болотной тине и грязи, волосы спутаны, на щеке темнела свежая царапина. — Где кость? — прорычала Сайхара, прижимая Гринделлу к стене, вжимая её в холодную штукатурку. — Отдай её мне, сейчас же! Она нужна мне, ты не понимаешь, что ты делаешь! — Ты… убила его! — выдохнула Гринделла, хватая подругу за запястья, пытаясь оттолкнуть, но сил не хватало. — Зачем тебе улики? Хочешь уничтожить следы своего преступления? Ты убийца, Сайхара? Это ты делаешь это с людьми? Сайхара замерла на мгновение, и в этом застывшем движении было что-то звериное, хищное. А затем её лицо исказила гримаса яростного презрения. Она отпустила Гринделлу, оттолкнув её от себя так резко, что та едва устояла на ногах. — Ты думаешь, что я убийца? — её голос сорвался на хриплый, надрывный смех, в котором не было ни капли веселья. — Ты ещё тупее, чем я думала, Гринделла. Пока ты сидела здесь, в своём уютном кресле, и жалела себя, я рыла землю в лесу руками, без магии, без помощи. Я нашла ещё один труп. В озере, на самом дне, среди водорослей и тины. Его тоже выжгли изнутри, как того, на поляне. Я спустилась туда, Гринделла. Я дышала этой гнилью, я чувствовала эту пустоту на своей коже. Я достала эту кость, чтобы провести ритуал памяти, опасный ритуал, который мог сжечь мне мозги, лишить рассудка навсегда! Я хотела узнать, кто это делает, пока ты сомневалась, стоит ли тебе вообще открывать рот! Сайхара сделала шаг вперёд, и Гринделла увидела, что руки подруги изранены колючками, покрыты магическими ожогами багровыми, опухшими, страшными. — Если бы я хотела уничтожить улики, я бы сожгла эту кость, а не тащила её свой дом, чтобы ты наконец открыла глаза! Она выпрямилась, и в её облике появилось что-то пугающе величественное, звериное не человек, а хищник, готовый к прыжку. — Честно, я не узнаю тебя, Гринделла. Где та девушка, которая не боялась принимать решения? Где та, кто вела нас за собой, когда другие отступали? — она почти кричала, и в её голосе слышалась не только ярость, но и боль. — Не надейся, я не уйду из шабаша. Но я найду Беверли. Я верну её домой. И когда я это сделаю, я вышвырну тебя из этого кресла навсегда. Я найду нам нового лидера того, кто не боится правды, кто готов испачкать руки, кто не прячет голову в песок при первой опасности. А ты останешься одна в своём идеальном, пустом доме, никому не нужная, с чувством собственной правоты вместо тепла. Развернувшись, Сайхара вышла, оставив дверь распахнутой настежь. Холодный ветер ворвался в прихожую, шевеля занавески, но Гринделла не чувствовала его. Она прижалась спиной к стене и медленно сползла на пол, чувствуя, как по щекам текут горячие, обжигающие слёзы. Тишина вернулась в дом, но теперь она была не спокойной — а мёртвой. Пустой. Как те трупы в лесу. --- Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахло приближающимся дождём. Шум фонтана на центральной площади создавал приятный белый шум, отсекающий городскую суету, заставляющий забыть о страхах и тревогах. Эвелин пришла чуть раньше назначенного времени; она ловила своё отражение в тёмных витринах закрытых магазинов, поправляя лёгкий шарф на плечах. Когда Оливер подошёл, его шаги были почти бесшумными, он двигался с той особенной грацией, которой обучают магов с детства, но она почувствовала его присутствие по мягкому теплу магии, которое, казалось, всегда следовало за ним, как верный пёс. — Знаешь, — нарушил тишину Оливер, глядя на танцующие струи воды, которые переливались в свете фонарей, я смотрю на твой шабаш и не могу понять одного. Вы все такие разные как огонь и вода, как земля и небо, но явно когда-то были единым целым. Почему произошёл этот раскол? Это из-за смертей? Или что-то случилось раньше? Эвелин остановилась у края фонтана, глядя на то, как капли воды разбиваются о камни и разлетаются в разные стороны, как осколки разбитой дружбы. Она на мгновение задумалась, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но и не лгать. — Нет, всё началось задолго до этих кошмаров в лесу, — ответила она, и голос её звучал тихо, задумчиво. — Раньше мы были одним большим кругом. Все вместе и те, кто сейчас с Гринделлой, и те, кто ушёл к Рудии. Но в шабаше стало слишком тесно. Постоянные ссоры, споры о том, как использовать силу, кто должен принимать решения, чья магия важнее. Мы уничтожали друг друга изнутри, каждый день, каждую минуту. Гринделла видела это. И тогда она приняла волевое решение разделить нас на два лагеря. Теперь есть мы и другой круг Рудии. Она думала, что так будет спокойнее. Что расстояние залечит раны. Оливер хмыкнул, глядя на своё отражение в воде, искажённое рябью. — Разделить, чтобы сохранить. Странный метод, но, видимо, в тот момент у неё не было выбора. Иногда лучше отрезать больную часть, чем ждать, пока гангрена поразит всё тело. Эвелин вздохнула, и в её взгляде на мгновение мелькнула тоска по тем временам, когда всё было проще. Она резко сменила тему, словно не хотела больше погружаться в политику ведьмовских кругов тяжёлую, грязную, беспросветную. — Знаешь, я очень люблю Сильверлейк. Эти старые деревья, туманы, даже этот дурацкий фонтан, который вечно шумит… — она обвела рукой площадь, залитую мягким светом уличных фонарей. — Но иногда мне кажется, что я здесь задыхаюсь. Я мечтаю сбежать отсюда. В какой-нибудь огромный город, где никому не будет дела до того, что я умею отпирать и запирать двери одним движением пальцев. Где я буду просто Эвелин, а не «вторая ведьма после Литерии» или «подружка Гринделлы». Она посмотрела на Оливера, и в её глазах промелькнула искра надежды маленькая, хрупкая, как пламя свечи на ветру. — Ты ведь тоже об этом мечтаешь, да? О жизни без вечного контроля, без бесконечных правил, без необходимости оглядываться на старейшин? — Мечтаю, — честно признался он. — Каждую ночь. Иногда мне снятся большие города, небоскрёбы, которые уходят в облака, шум, от которого закладывает уши. Там можно затеряться, стать незаметным. — Он помолчал, а потом спросил: — Так что же тебя держит? Эвелин горько улыбнулась и покачала головой, кутаясь в свой шарф от холода или от желания спрятаться, она и сама не знала. — Сейчас я не могу. Не тогда, когда город в опасности, а Беверли… где-то там, одна, без защиты. Я не могу бросить Гринделлу и девочек в такой момент. Это было бы не просто побегом, это было бы предательством. Придётся подождать, пока этот кошмар закончится. Если он вообще когда-нибудь закончится. Оливер ничего не ответил. Он просто накрыл её ладонь своей, и это не было магическим жестом, не было заклинанием или ритуалом, просто человеческое тепло, сухое и надёжное, которое в этот момент было нужнее любых чар. --- Молчание Оливера казалось Эвелин слишком тяжёлым, почти давящим. Она знала, что Гринделла его старая подруга, что их связывает общее детство, о котором Эвелин знала лишь из обрывков его рассказов. Но в голове девушки стучала одна и та же мысль, навязчивая, как зубная боль. Эвелин заметила, с какой отчаянной решимостью Оливер бросился на защиту лидера шабаша. Она чувствовала ту невидимую связь, которая существовала между ними, связь, выкованную годами общего детства, общих секретов, общих воспоминаний, в которых Эвелин не было места. — Оливер, — тихо позвала она, и её голос дрогнул. Он обернулся, заметив её напряжение, то, как она сжимает край шарфа побелевшими пальцами. — Скажи мне честно… что ты на самом деле чувствуешь к ней? В её голосе, несмотря на все старания, проскользнула острая нотка ревности ядовитая, колючая, стыдная. Эвелин знала: Гринделла красива. У неё есть власть, уверенность, цель. А их общее прошлое в Сильверлейке было фундаментом, который не разрушить годами разлуки. — Вы друзья детства, ты готов рискнуть жизнью ради неё без раздумий. Между вами есть что-то… большее? Оливер замер. Он повернулся к ней лицом, взял её за плечи и заглянул прямо в глаза. Его взгляд был мягким, без тени раздражения или снисходительности. — Эвелин, послушай меня, — он взял нежно пальцами за её подбородок, направляя взгляд прямо на себя, чтобы она видела — он не лжёт. — Гринделла для меня как сестра. Мы выросли на одних и тех же улицах, она была рядом, когда я ещё ничего не смыслил в этом мире, когда моя магия была слабой и неуправляемой. Когда я уехал из пригорода, мне было чертовски тяжело. Я скучал по ней, по нашим разговорам до рассвета, по тому чувству дома, которое она воплощала. Но я никогда, ни единой секунды, не думал о нас как о паре. Магия, дружба, долг — всё это связывает нас. Но моё сердце никогда не тянулось к ней как к женщине. Она — моё прошлое, которое я обязан защищать. Ты — моё настоящее. Эвелин почувствовала, как невидимый узел, стягивавший её грудную клетку последние несколько часов, наконец ослаб. Она шумно выдохнула выдохнула, кажется, весь накопившийся страх, все сомнения, всю глупую, ничем не оправданную ревность, которая теперь выглядела в её глазах настоящим безумием. — Прости, — прошептала она, прислонившись лбом к его плечу. — Просто когда я вижу вас вместе, я чувствую себя лишней. Как будто я вошла в кинотеатр за десять минут до конца и не понимаю, что происходит. — Ты не лишняя, — Оливер обнял её крепче, вдыхая аромат её блондинистых волос цветов и чего-то сладкого, похожего на мёд. — Ты та, кто пишет новую главу этой истории. Вместе со мной. Эвелин закрыла глаза, окончательно успокаиваясь, слушая его спокойное, ровное дыхание. Теперь, когда она знала правду, теперь, когда её сердце перестало разрываться от ревности, она могла сосредоточиться на главном: в этом городе назревала война. Кто-то или что-то убивало людей, стирая их души. И им нужно было держаться вместе, чтобы выжить. --- Пока на площади двое мечтали о свободе и успокаивали чужие страхи, в доме Гринделлы тишина стала невыносимой. После ухода Сайхары ведьма ещё долго стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, за которой скрылась та, кого она когда-то считала подругой. Слова о том, что она «идиотка» и «плохой лидер», звенели в ушах, впивались в сознание, как раскалённые иглы. Делла поняла: Сайхара права в одном. Она слишком долго ждала, что всё разрешится само собой. Слишком долго надеялась, что кто-то другой возьмёт ответственность на себя. Гринделла подошла к столу, где оставила тот самый костяной осколок обгоревший, холодный, пугающий. Она коснулась его кончиками пальцев, чувствуя, как пустота внутри камня отзывается пустотой в её собственной душе. «Озеро», — пронеслось в её голове. Если Сайхара нашла там улики, значит, «Третий» оставил там свой след. И если Гринделла хочет доказать себе, подругам, всему шабашу, что она всё ещё лидер, ей придётся встретиться с этой пустотой лицом к лицу. Одна. Без защиты. Без иллюзий. --- Дверь старого дома скрипнула, пропуская внутрь прохладный вечерний воздух и тонкий аромат дорогого парфюма цветочного, с горьковатыми нотками пачули. В холл вошла Мирабелла. Красивая женщина с длинными светло-серыми волосами, уложенными в сложную причёску, в статном чёрном платье в пол. Она была бывшим лидером шабаша, а ныне влиятельной старейшиной совета Голденбрука. Девятнадцать лет она несла на своих плечах груз ответственности, и в глазах её по-прежнему горел огонь, который когда-то заставлял врагов трепетать. Пройдя в гостиную, она замерла на пороге. Её дочь нынешний лидер, сильная и непоколебимая для всех остальных сейчас казалась маленькой и хрупкой, как в детстве, когда боялась грозы и пряталась под одеяло. Гринделла лежала на диване в полумраке, будто не шевелясь уже несколько часов. Перед ней стояла нетронутая тарелка с ужином — еда давно остыла, масло застыло некрасивой коркой. Мирабелла мягко опустилась на край дивана и коснулась прохладной руки дочери. — Гринни… — тихо позвала она, используя то самое ласковое имя, которое никто больше не смел произносить. — Что случилось? Твой взгляд… в нём столько темноты, что мне трудно дышать. Гринделла вздрогнула, но не отвела глаз от пустой стены. Она привыкла быть сталью. Скрывать проблемы было её защитным механизмом, единственным способом выжить в мире, где каждый шаг могли использовать против тебя. Она считала, что лидер, делящийся сомнениями, сеет слабость. Но перед матерью эта броня иногда давала трещину. Она знала Мирабелла в курсе убийств, в курсе их безнадёжного сотрудничества с полицией и того, что магия ковена не даёт ответов. Старейшина имела доступ к информации, которую другие ведьмы могли только предполагать. — Всё в порядке, мама. Я думала ты не скоро вернешься, — глухо отозвалась Гринделла, пытаясь принять сидячее положение. — У меня столько дел… Беверли ушла, Сайхара на грани, а я ничего не могу с этим сделать. Мирабелла печально улыбнулась. Она знала эту ложь слишком хорошо сама когда-то произносила её сотни раз, глядя в глаза встревоженным подругам и ничего не объясняя. Погладив дочь по волосам, она поднялась, намереваясь пойти на кухню и приготовить им крепкий отвар чтобы хоть немного поддержать силы Гринделлы перед грядущей бурей. — Мама, постой, — голос Гринделлы остановил её у самого порога. — Скажи мне… каково это было? На самом деле. Быть во главе всего этого. Мирабелла медленно обернулась. Она ушла с поста два года назад после девятнадцати лет изнурительного правления. Её уважали, её боялись, и когда ей предложили место в совете старейшин, она приняла его как долгожданный покой. Гринделла была её поздним ребёнком, и когда дочь заняла её место в девятнадцать лет — почти девочкой, — Мирабелла одновременно гордилась и оплакивала её потерянную молодость. — Это было похоже на то, как если бы ты пыталась удержать океан в глиняной чаше, — мягко ответила Мирабелла, возвращаясь и садясь в кресло напротив. — Ты чувствуешь каждую бурю, каждую каплю яда, которую кто-то проливает на другом конце берега. В двадцать лет я ещё не знала, что лидерство — это не право приказывать, а обязанность первой принимать удар. Она замолчала, всматриваясь в лицо дочери, в котором отражалось то самое отчаяние, которое когда-то преследовало и её саму. — Тебя тяготит это? — прямо спросила мать. — Или ты боишься? Гринделла тяжело вздохнула и наконец села прямо, потирая виски. В тусклом свете торшера её лицо казалось высеченным из камня прекрасным, холодным, лишённым тех эмоций, которые она так яростно подавляла внутри. — Я не боюсь, мама, — произнесла она, и в её голосе прорезались холодные, стальные нотки. — Страх — это слишком энергозатратное чувство. Я просто… чертовски устала от драм. От вечной ненависти. От того, что каждый день приходится доказывать, что ты достойна сидеть в этом кресле. Она подняла глаза на Мирабеллу, и в этом взгляде на мгновение промелькнула та самая двадцатилетняя девушка, которой пришлось повзрослеть за одну ночь — без права на ошибку, без права на слабость. — Ты ведь знаешь, почему я согласилась занять это кресло. Я не жаждала власти. Я взяла её только для того, чтобы она не досталась тем, кто превратил бы наш шабаш в инструмент для достижения своих алчных целей. И теперь я не знаю, правильно ли поступила. Мирабелла слушала её, и в глубине её глаз светилась бесконечная материнская гордость, смешанная с лёгкой грустью. Она знала, через что проходит её дочь. Мирабелла сама прошла этот путь и понимала: когда ты становишься лидером ради общего блага, ты приносишь в жертву своё право на покой. — Ты всегда была моей самой сильной девочкой, — мягко сказала Мирабелла, обнимая свою дочь и прижимая к груди. — Твоя прямота и отсутствие эгоизма — это то, что спасает шабаш, даже если они сами этого не понимают. Ты не даёшь им сгореть в собственной алчности. Старейшина чуть крепче сжала плечи Гринделлы, передавая ей ту уверенность, которую накопила за годы своего правления. — Я горжусь тобой. Не как старейшина, а как мать. Я знаю, что ты справишься. И помни: ты не одна. Я всегда была рядом — в тени или на свету, — и я останусь здесь столько, сколько тебе потребуется, чтобы выстоять. Сколько бы это ни заняло времени. Гринделла прикрыла глаза, впервые за вечер позволяя себе расслабить плечи, опустить эту тяжёлую броню, которую носила так долго. Слова матери не решили проблем с убийцей или чёрной магией. Они не вернули Беверли и не залечили раны Сайхары. Но они дали ей то, чего не мог дать весь ковен — право просто быть собой. Право ошибаться. Право знать, что её выбор был правильным, даже когда всё вокруг рушилось. И этого было достаточно. Хотя бы на одну ночь.