Ложь во благо.

Тишина на поляне была неестественной. В лесу, где только что бушевал огонь, не пели птицы, не шуршали насекомые, даже ветер, казалось, обходил выжженную землю стороной. Только запах горелой плоти и озона висел в воздухе тяжёлый, липкий, как предчувствие неминуемой смерти. Мисти медленно опустилась на колени перед телом, не обращая внимания на пачкающую джинсы сажу. Как медиум их круга, она обладала самым тонким чутьём: Мисти умела слышать «шепот» ушедших и улавливать эхо последних минут жизни. Обычно это было похоже на дрожащую нить света слабую, но живую. Но сегодня всё было иначе. Она закрыла глаза и протянула дрожащую ладонь, зависнув в паре сантиметров от груди мужчины. Литерия и Гринделла замерли, боясь спугнуть видение, а Оливер внимательно наблюдал, скрестив руки на груди. Его лицо было бледным в отблесках догорающих углей. Прошла минута, затем вторая. Лицо Мисти, обычно живое и эмоциональное, стало абсолютно неподвижным как маска, за которой не было ничего. — Ничего, — прошептала она, и в её голосе послышался надрыв. — Делла, здесь абсолютно ничего нет. — Что ты имеешь в виду? — Гринделла сделала шаг ближе, и её сердце забилось быстрее. — Ты не видишь его дух? Может, он уже ушёл за завесу? Мисти открыла глаза, и в них отразился первобытный страх не тот, который приходит от осознания опасности, а тот, который рождается от столкновения с чем-то, что не должно существовать. Она резко отдернула руку, словно обожглась, и подалась назад. — Нет, он не «ушёл». Обычно, когда человек умирает, остаётся след, тепло, история его жизни — эхо, которое можно услышать, если знаешь как. А здесь... это как смотреть в бездонный колодец. Пустота. Его душу не просто изгнали, Гринделла. Её сожгли дотла вместе с лицом. У него не осталось прошлого, нет эха, нет ни единой зацепки для магии. С ним невозможно связаться, потому что связываться больше не с чем. Оливер помрачнел, и в его глазах отразилось мрачное удовлетворение, его подозрения подтвердились, но это знание не приносило облегчения. — Он не убивает, — тихо поправил он, и его голос звучал глухо, как похоронный звон. — Он стирает. Будто человека здесь никогда и не было. Ни души, ни памяти, ни права на жизнь. Литерия содрогнулась, обхватив себя руками. — Но если душу нельзя призвать, значит, мы никогда не узнаем, кто он такой и что он делал здесь, в нашем лесу. Убийца оставляет после себя идеальных мертвецов без голоса, без прошлого, без надежды на справедливость. Гринделла посмотрела на свои руки, чёрные от сажи, уставшие, пустые. Раньше она верила, что магия — это вечный цикл, где ничто не исчезает бесследно. Что даже смерть — это не конец, а только переход. Но этот обгоревший труп, лежавший на выжженной земле, был мёртвым доказательством обратного. В их мире появилось нечто, способное окончательно и бесповоротно уничтожать саму суть бытия. — Нам нужно уходить, — внезапно отрезал Оливер, озираясь на шелестящие тени за границей поляны. Его голос не терпел возражений. — Мы здесь как на ладони. Если убийца увидел нас, он вернётся. Но теперь он знает, что вы не просто напуганные ведьмы, а те, кто идёт по его следу. И следующей целью может стать кто-то из нас. --- Ночь прошла в тяжёлой, изнурительной работе. Скрыть следы такого масштаба было непросто даже для четверых: им пришлось наложить мощнейшие чары отвода глаз и запечатать место происшествия глубоким слоем иллюзий, которые могли обмануть любого, кроме самых сильных магов. Труп был спрятан в старом склепе на окраине кладбища месте, куда полиция не заглядывала десятилетиями. Там, среди рассыпающихся надгробий и мёртвой тишины, он лежал теперь, никем не оплаканный, никому не известный. Но Гринделла понимала: если обычных людей можно обмануть фокусами и иллюзиями, то другие ведьмы почувствуют запах «пустоты» за милю. Рано или поздно кто-то придёт с вопросами. --- Утро встретило их тяжёлым, свинцовым небом. Облака висели низко, и воздух был влажным, предвещая грозу. В гостиной Гринделлы собрались все: и те, кто был ночью в лесу, и те, кто ждал новостей, сидя у телефонов и кусая губы от беспокойства. — Познакомьтесь, это Оливер, — устало произнесла Гринделла, указывая на мужчину, который стоял, прислонившись к камину. — Он маг, мой друг детства. Он здесь, чтобы помочь нам разобраться с тем, что происходит. Эвелин, обычно самая отстранённая и молчаливая, вдруг оживилась. Она не сводила взгляда с Оливера, поправляя свои густые блондинистые волосы жест, который не укрылся от внимания присутствующих. В его спокойной, сдержанной мужской магии было что-то, что резко контрастировало с привычным ей ведьмовским кругом. Однако идиллию нарушила Сайхара. Она резко встала, скрестив руки на груди, и её взгляд был острым, как бритва. — Маг? Серьёзно? — Сайхара холодно усмехнулась, даже не взглянув на гостя. Её голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты приводишь в наш город чужака и делаешь вид, что всё под контролем? Мы теряем людей! Беверли ушла, примкнула к этим дурам, а ты даже не пытаешься её вернуть! Ты просто стоишь здесь и представляешь нам своего «друга детства», пока наш шабаш разваливается на куски! — Сайхара, послушай, сейчас не время для ссор... — начала Гринделла, но та перебила её, шагнув вперёд. — Нет, сейчас как раз самое время! — выкрикнула Сайхара. — Ты играешь в лидера, но боишься сделать реальный шаг. Ты бездействуешь, Делла. Ты спряталась за своей усталостью, за своей тревогой, и это бездействие нас погубит. Развернувшись на каблуках, Сайхара стремительно вышла из дома, с силой хлопнув дверью — так, что задребезжали стёкла. Она не покидала шабаш официально, но этот уход был болезненным ударом по и без того хрупкому единству группы. Гринделла закрыла лицо руками. Ей до тошноты надоели эти интриги, загадки и вечный страх. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном: чтобы Беверли снова смешила их своими дурацкими историями, чтобы в лесу пели птицы, а не кричали умирающие тени, чтобы она могла просто выпить чашку чая и не бояться, что за окном кто-то стоит. Она скучала по тишине. По той простой, беззаботной тишине, которая не была наполнена страхом. — Нам всем нужно выдохнуть, — мягко сказала Литерия. — Мисти, Эвелин, Диззи — пойдёмте ко мне. У меня есть коллекция старых фильмов и много мороженого. Нам нужно хотя бы на пару часов притвориться нормальными людьми, у которых не горит земля под ногами. Оливер вежливо отказался от приглашения, покачав головой. — Я, пожалуй, вернусь в гостиницу. Нужно обдумать увиденное. Одному мне думается лучше. Эвелин тут же оживилась, её глаза блеснули. — Я провожу! Тебе всё равно в ту сторону, а я отлично знаю короткие пути, — она поправила волосы и улыбнулась той особенной улыбкой, которую приберегала для особенно интересных случаев. — Заодно покажу тебе, где тут лучший вид на закат. Помнится, ты, кажется, любил созерцать закаты? Или мне кто-то наврал? Оливер улыбнулся ей вежливо, но немного отстранённо, и они вместе вышли на улицу. По дороге Эвелин без умолку болтала, стараясь рассмешить его, и между ними завязался на удивление милый диалог, который немного разрядил густое напряжение этого дня. Казалось, даже тучи над Сильверлейком расступились на мгновение, пропуская слабый луч солнца. --- Дома у Литерии всегда было тепло — даже не физически, а как-то по-другому, душевно. Присутствие подруг рядом помогало отвлечься от кошмара последних дней. Гринделла лежала на диване, положив голову на колени Диззи, и смотрела на танцующее пламя свечи, не видя его. — Диз... я так устала, — прошептала Гринделла, и в голосе её звучала такая безысходность, что Диззи на мгновение забыла, как дышать. — Кажется, я не на своём месте. Лидер должен знать ответы, а я чувствую только холод. Пустоту. Как тот труп в лесу. Она не стала рассказывать подруге о выжженной душе. Эта тайна была слишком тяжёлой, слишком «пустой», чтобы делиться ею в этот, казалось бы, уютный вечер. Но молчать было не легче. Диззи медленно перебирала её волосы — этот жест всегда успокаивал Гринделлу, возвращал её из темноты, в которой она так часто оказывалась в последнее время. — Ты справляешься лучше, чем думаешь, — тихо ответила Диззи, и голос её был тёплым, как пледик, в который можно укутаться холодной зимой. — Просто сейчас на нас навалилось слишком много. Но мы справимся. Главное, не дай этому отчаянию сожрать тебя изнутри. Гринделла закрыла глаза, стараясь не думать о том, что где-то в лесу или в городе прямо сейчас тот, кого Оливер назвал «стирателем», мог выбирать свою следующую цель. И что в следующий раз жертвой может стать кто-то из тех, кто сидит сейчас в этой комнате. --- Сайхара шла по центральной площади, и каждый её удар каблуком о камень будто выплескивал наружу накопившуюся злобу. Центральный сквер считался нейтральной зоной здесь магия была под негласным запретом, а ведьмы обязаны были соблюдать вежливый нейтралитет. Но сегодня воздух казался наэлектризованным, готовым разрядиться в любой момент. — Ой, смотрите-ка, кто это у нас тут бродит с таким лицом, будто хлебнула уксуса вместо утреннего чая? — раздался резкий, издевательский голос. Сайхара замерла. Навстречу ей, вальяжно покачивая бёдрами, шла Рудия, а за её спиной — Кристи и Бри. Три одни из самых сильных ведьм другого круга, три хищницы, которые чувствовали запах слабости за версту. — Отойдите с дороги, Рудия, — проговорила Сайхара, не замедляя шага. — У меня нет настроения слушать ваше шипение. — Куда же ты так торопишься? — Рудия преградила ей путь, сузив глаза. Кристи и Бри засмеялись, обходя Сайхару с боков, замыкая кольцо. — Нам просто любопытно. Что это за праздничный салют вы устроили вчера в лесу? Такие красные всплески... даже у нас было видно. Что, Гринделла не рассчитала силы и подожгла собственные кусты? Сайхара нахмурилась. Она знала: ночью что-то произошло. Небо над лесом почернело, воздух дрожал, но Гринделла не вдавалась в подробности, а саму Сайхару на ту ночную вылазку даже не позвали. Как будто она была не заслуживающей доверия. — Я не обязана отчитываться перед тобой о наших ритуалах, — холодно бросила она, стараясь скрыть замешательство. — «Ритуалах»? — Рудия расхохоталась, и её смех подхватили остальные. — Так ты ничего не знаешь! Тебя что, даже не пустили посмотреть на пепелище? Бедная Сайхара. Видимо, твоя драгоценная лидерша доверяет тебе не больше, чем уличной кошке. — Не зря Беверли от вас сбежала, — вставила Кристи, рассматривая свои идеально накрашенные ногти с видом королевской скуки. — В таком кругу, где всё строится на лжи и секретах, нормальной ведьме не место. Даже такой, как ты. Сайхара почувствовала, как внутри всё похолодело. — Беверли не сбежала, она... она у вас. Гринделла сказала, что она примкнула к Хизер. Рудия сделала шаг вперёд, и в её взгляде мелькнуло искреннее торжество не наигранное, а настоящее, от того, какую боль она сейчас причинит. — К нам? — Рудия наигранно округлила глаза. — Детка, Беверли пробыла у нас ровно пару часов. Она высказала Хизер всё, что думает о её методах, и исчезла в тумане ещё до рассвета. Она не с нами. Она вообще ни с кем. — Рудия наклонилась ближе, понизив голос до опасного шёпота. — Она просто ушла от вас, Сайхара. И от Гринделлы в первую очередь. Знаешь, я ведь хочу, чтобы ты знала правду. А то ведь эта девочка может пропасть совсем бесследно... и никто даже не вспомнит, что она существовала. Сайхара стояла как громом поражённая. В голове не укладывалось: Гринделла знала. Она знала, что Беверли не под защитой другого шабаша, что она одна, в опасности, и она промолчала? Сделала вид, что Беверли просто «предательница», чтобы не сеять панику? — Какая жалость, — пропела Бри, проходя мимо Сайхары и намеренно задев её плечом. — Твоя подруга кормит тебя сказками, пока твой мир рассыпается в щепки. Рудия, отходя, бросила напоследок, обернувшись через плечо: — Если хочешь найти Беверли, Сайхара, ищи там, куда Гринделла боится смотреть. Приятного вечера, дорогая. Ведьмы другого круга удалились, всё ещё посмеиваясь, а Сайхара осталась стоять посреди площади, как каменное изваяние. Гнев, который она чувствовала утром, теперь превратился в ледяную решимость — холодную, опасную, готовую на всё. Гринделла не просто «устала» — она начала лгать своим. Прятать правду за маской спокойствия. «Ты заигралась в секреты, Делла», — подумала Сайхара, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — «И если ты не хочешь возвращать Беверли, я сделаю это сама. Даже если придётся пройти через ад». --- Дом Литерии был похож на застывший во времени осколок прошлого. Пока хозяйка была занята на кухне, пытаясь успокоиться после сегодняшней ночи, Мисти решилась на небольшую экскурсию. Здесь не было кричащего дизайна или гула современных гаджетов. Двухэтажный особняк дышал историей, окутывая гостью тяжёлыми бархатными шторами и винтажным уютом. Мисти поднялась на второй этаж и толкнула приоткрытую дубовую дверь. Она оказалась в просторном кабинете, который больше напоминал частный музей. Она уже бывала здесь раньше, видела коллекцию подруги несколько раз, но эта комната была почти всегда закрыта на ключ. Стены от пола до потолка были забиты книгами и дневниками ведьм прошлых поколений — в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами. А в стеклянных витринах, подсвеченных мягким светом магических сфер, покоилась редкая коллекция амулетов. Это были артефакты величайших добрых магов и ведьм прошлого: серебряные кулоны, светящиеся мягким лазурным светом, резные камни и костяные обереги, созданные для исцеления и защиты. Каждый из них хранил в себе частицу истории — тёплую, живую, настоящую. Мисти завороженно сделала шаг к одной из витрин, протягивая руку к амулету в форме расправленного крыла. — Не трогай. Голос Литерии прозвучал резко, как удар хлыста. Мисти вздрогнула и обернулась. Подруга стояла в дверном проёме, её лицо было бледным, а в глазах читалось неприкрытое, болезненное переживание. Она тяжело дышала, словно бежала вверх по лестнице. — Пожалуйста, выйди отсюда, Мисти. Сейчас же, — произнесла Литерия. В её тоне не было злости, но была сталь, которую Мисти никогда в ней не слышала. — Я просто смотрела, Литерия... У тебя потрясающая коллекция... — Выйди, — повторила Литерия, делая шаг вперёд и буквально вытесняя гостью из пространства комнаты. Она не боялась, что Мисти что-то разобьёт или украдёт. Она доверяла ей как подруге. Но этот дом был её последней крепостью, единственным местом, где она могла спрятать своё уязвимое, растоптанное эго, свои страхи и провалы. После фиаско в потайной комнате каждый предмет в этом кабинете каждый безупречный артефакт добрых магов напоминал ей о собственной несостоятельности. О том, что она не смогла удержать даже воду в котле. Позволить кому-то видеть её сокровенное пространство без приглашения означало выставить напоказ свою слабость и свой позор. Мисти вышла в коридор, чувствуя, как между ними повисло напряжение плотное, почти осязаемое. Литерия закрыла дверь на ключ, обернулась к Мисти, прижимаясь к двери спиной, словно защищая его от неё. — Извини, — глухо донеслось из-за двери. — Я не должна была так говорить. Ей было тошно от собственной резкости, но ещё тошнее от осознания того, что даже в окружении величайших артефактов добра, она чувствует себя совершенно пустой и бесполезной ведьмой, чей дом стал музеем её несбывшихся надежд. Мисти не стала спорить или защищаться. Она видела, как дрожат плечи Литерии, и понимала, что эта резкость — лишь щит, за которым скрывается израненная душа. Сделав шаг навстречу, Мисти мягко коснулась ладони подруги, а затем крепко сжала её руку своими тёплыми пальцами. — Прости меня, Литерия, — негромко и искренне произнесла она. — Я не имела права заходить без спроса. Это твой дом, твоя комната... и твоя тишина. Я просто залюбовалась, но это меня ни капли не оправдывает. Литерия замерла. Её пальцы в руке Мисти сначала были холодными и неподвижными, как у статуи, но постепенно напряжение начало уходить, уступая место усталости и чему-то похожему на облегчение. Она подняла глаза, в которых всё ещё плескалось разочарование в себе, смешанное с недавним испугом. — Ты не виновата, — прошептала Литерия, и её голос дрогнул. — После того, что случилось в потайной комнате, мне кажется, что даже эти вещи смотрят на меня с упрёком. Коллекция магов, которые совершали великие дела... а я не могу даже воду в котле удержать чистой. Я недостойна быть хранительницей этого. Мисти чуть сильнее сжала её ладонь, передавая своё спокойствие, своё тепло. — Эти амулеты — это просто камни и металл, Литерия. Они не судят тебя. И я не сужу. Мы все сейчас на пределе, и твоё право на личное пространство — это не слабость, а необходимость. Больше я не сделаю ни шагу без твоего приглашения, обещаю. Литерия глубоко вздохнула, и на её губах появилась слабая, едва заметная благодарная улыбка, первый лучик света в этом дождливом дне. Тяжесть, которая заставила её выставить подругу за дверь, немного отступила. В этом винтажном доме, где время, казалось, остановилось, искреннее извинение Мисти стало тем самым «новым» и живым, чего так не хватало среди старых книг и пыльных артефактов. — Спасибо, — тихо ответила Литерия. — Пойдём вниз. Я позже вам обязательно покажу всю коллекцию. По-настоящему, с рассказами о каждом экспонате. Ты заслужила. --- Сайхара ворвалась в свой дом, с грохотом захлопнув дверь. Внутри неё всё кипело — не гнев, а настоящая буря, готовая смести всё на своём пути. Магия, дикая, необузданная, пульсировала в жилах, отзываясь в кончиках пальцев острым болезненным зудом. Как ведьма со звериной силой, Сайхара чувствовала эмоции иначе — они были для неё запахами, рычанием, жаждой действия. И сейчас она буквально задыхалась от запаха лжи и застоя, который исходил от Гринделлы. Она рисовала круги по комнате, хищно и резко, словно запертая в клетке пантера, готовая разорвать прутья в любую секунду. Каждое воспоминание о сегодняшнем собрании заставляло её зубы сжиматься до скрежета. — Лидер... — сказала Сайхара в пустоту комнаты, и голос её прозвучал как рык. — Лидер, которой плевать, что наш круг разрывают на части. Лидер, которая прячет голову в песок, пока её сестры исчезают одна за другой. Сайхара присоединилась к шабашу последней. Она пришла со своими первобытными инстинктами в мир тонких ритуалов и вежливых недомолвок, и именно Беверли была той, кто помог ей не чувствовать себя чудовищем среди фарфоровых кукол. Для Сайхары Беверли была редким, драгоценным даром ведьмой, способной утихомирить даже самого яростного зверя внутри человеческой души. Она единственная не боялась «звериной» магии Сайхары, не отворачивалась, не шепталась за спиной. Для неё было за гранью понимания, как Гринделла могла так легко допустить исчезновение Беверли. Как можно было упустить такую силу? Такую связь? С точки зрения Сайхары, это было не просто ошибкой — это было преступлением против самой сути их союза, против того, ради чего они собирались вместе. — Она лжёт, — прорычала Сайхара, остановившись перед зеркалом. Её отражение смотрело на неё чужими глазами. Зрачки на мгновение сузились, став вертикальными как у кошки, почуявшей добычу. — Она строит из себя мученицу, скрываясь за маской спокойствия, пока Беверли тонет в чужой боли. Пока она одна, в темноте, и никто не ищет её. Сайхара чувствовала: Гринделла что-то не договаривает. Эта тишина лидера, её медлительность и это «отчаяние», которое Гринделла так тщательно прятала, казались Сайхаре не слабостью, а трусостью. Звериная натура требовала правды, требовала рывка, преследования врага, а не бесконечных раздумий над чёрными котлами. Она сжала кулаки, чувствуя, как ярость нарастает, как волна перед штормом. Если Гринделла решила играть в молчанку, пока их сёстры исчезают или сходят с ума от страха, значит, она недостойна вести их за собой. — Ты ответишь за свою ложь, Гринделла, — прошептала Сайхара, и её голос прозвучал как низкое, утробное предупреждение. — Ты думаешь, что контролируешь нас, но зверь всегда чует слабость вожака. И он не станет подчиняться тому, кто боится собственной тени. Она пообещала себе: если Гринделла не сделает шаг, не расскажет правду, не начнёт действовать, Сайхара сама выгрызет правду из этой тьмы. И тогда никакие старые заслуги не спасут лидера от гнева той, кто привык решать проблемы силой клыков и когтей.