Солнечная улыбка.

В пригороде Сильверлейка Диззи знала вся улица. Она была тем самым «солнышком», которое согревало своим присутствием всех соседей. Обычные люди обожали её за весёлый нрав и неизменную готовность прийти на помощь. Прохожие в парке улыбались, видя, как она кормит белок, а бабушки на скамейках шептались: «Вот бы у нас были такие внучки». Диззи была воплощением света, той самой доброй, тёплой, бескорыстной любви, которой так не хватает в серых буднях маленького городка. Но у этого света была и другая сторона, скрытая от глаз соседей. Диззи не могла жить без внимания. Ей было мало вежливых кивков и одобрительных взглядов, ей нужно было настоящее, почти болезненное восхищение. Блеск в мужских глазах, азарт охоты, чувство победы, когда очередное сердце падало к её ногам. Когда тихий пригород начинал душить её своей обычностью, она сбегала в Голденбрук. Там, в неоновых барах и шуме ночных клубов, среди таких же ищущих беглецов из скучных городов, она превращалась из «соседской девчонки» в роковую красотку. Именно в одну из таких ночей она встретила его, Маркуса. Он не был похож на случайных знакомых. В его манерах сквозила опасная уверенность, а в словах глубокое понимание её истинной натуры, той самой, которую она прятала под маской всеобщей любимицы. Диззи влюбилась по уши, с той болезненной, почти самоубийственной искренностью, на которую способны только натуры, привыкшие отдавать чувствам больше, чем получать взамен. Она жила этими поездками, считая минуты до новой встречи в Голденбруке, и в её голове уже рисовались картины их общего будущего. В разгар их романа, когда Диззи уже начала подумывать о том, чтобы познакомить его с подругами, он преподнёс ей подарок. Изящный кулон в виде ярко-красной капли крови, заключённой в золотую оправу. — Это тебе, — сказал он, застёгивая цепочку у неё на шее. — Чтобы ты всегда помнила, что ты — моё сердце. Кулон идеально сочетался с её волосами, подчёркивая их тёмный, почти багровый отлив, и Диззи носила его, не снимая. Для неё эта вещь стала символом их вечной связи, высшим доказательством его любви. Она не знала, что в ту же ночь, когда она спала, свернувшись калачиком у него на груди, он уже выбирал, кому и за сколько её продать. Сказка закончилась в один холодный вечер, который должен был стать самым счастливым. Маркус пригласил её на свидание, в уединённое место на окраине города, у старой, заброшенной стройки. Диззи пришла туда, сияя от предвкушения, в самом красивом платье, какое у неё было, надушенная дорогими духами, с кулоном на шее и новой сумочкой в руках. Но вместо любимого человека её встретила пустота, а затем из тени начали выходить другие. Трое. Грубые, холодные люди с тяжёлыми взглядами, от которых по коже пробегал мороз. Один из них, лысый, со шрамом через всю щёку, ухмыльнулся. — Красивая девочка. Хозяин будет доволен. Из их коротких, обрывчатых фраз Диззи с ужасом поняла правду. Её «единственный» не просто обманул её, он продал её. Она была для него не возлюбленной, а дорогим товаром, красивой куклой, которую можно было выгодно сбыть тем, кто охотился за магическими созданиями, теми, кто платил большие деньги за живую ведьму. В первый миг мир Диззи рухнул. Отчаяние парализовало её, сковало мышцы ледяной тяжестью. Но когда один из мужчин, тот самый, лысый, шагнул вперёд и протянул руку, чтобы схватить её, внутри неё что-то лопнуло. Та самая доброта, которой она озаряла дома, превратилась в ослепительную, яростную, разрушительную вспышку. Выплеснув всю свою силу разом, не щадя себя, Диззи на мгновение выжгла зрение всем троим. Воздух наполнился запахом озона и горелой плоти, а тишину разорвали крики боли. Пока они метались, слепые и беспомощные, она бежала. Бежала сквозь темноту, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и корни, сжимая в руке кулон, который теперь казался не каплей любви, а каплей её собственного разбитого сердца. Ветер хлестал по лицу, но она не чувствовала ничего, кроме пульсирующей в висках мысли: «Я не хочу быть слабой. Никогда больше». Она рухнула на холодный асфальт где-то в безлюдном переулке, и слёзы, наконец, прорвались, горькие, обжигающие, бесконечные. Она плакала от боли, от унижения, от понимания, что её так легко обманули. В этот момент кулон на её шее внезапно стал горячим, горячим, как раскалённый уголь, едва не обжигая кожу. Диззи вскрикнула, прижав ладонь к груди, и мир вокруг неё изменился. Асфальт и стены домов исчезли. Она оказалась на пугающей, почти нереальной поляне. Трава под ногами была чёрной, жёсткой, колючей, а перед ней раскинулось озеро, воды которого имели густой, кроваво-красный цвет. Оно не отражало небо — оно пульсировало, как живое сердце. — Тебе больно, не так ли? — раздался низкий, бархатный голос, от которого по коже пробежал мороз. Из тумана, поднимающегося над красной водой, соткался силуэт. Агрон. Его фигура казалась величественной и древней, сотканной из теней и забытых проклятий. Глаза горели тем самым готическим пламенем, которое обещало силу, и от этого взгляда хотелось одновременно бежать и упасть на колени. — Месть — это единственный способ собрать разбитое сердце, Диззи, — прошептал он, взмахнув рукой. Над зеркальной гладью озера начали всплывать видения. Агрон мастерски плел паутину лжи, используя потаённые страхи девушки, её самые уязвимые места. Сначала он показал ей Маркуса. В видении он сидел в баре, пересчитывал пачки денег и со смехом рассказывал друзьям, как легко обвёл вокруг пальца «глупую куклу». Его голос, искажённый магией, звучал в ушах Диззи как пощёчина. Но Агрон не остановился на этом. Он знал, что в глубине души Диззи всегда жила чёрная крупица зависти к её подругам, которую она старательно душила годами. — Посмотри на них, — прошептал он, проводя рукой над водой, и на поверхности возникли лица Литерии, Мисти и Гринделлы. — Они всегда считали тебя лишь «милым дополнением». Ты им не ровня. Диззи увидела искажённое видение: её подруги сидят в той самой беседке, где они так часто пили чай, и со смехом обсуждают её. Литерия в пренебрежительно говорит о том, как Диззи жаждет мужского внимания, как она «охотится» за каждым встречным. Мисти добавляет, что её дар слаб и бесполезен. А Гринделла, как лидер, сухо замечает, что держит её в шабаше только из жалости. — Они осуждают тебя за твои слабости, хотя сами утопают в привилегиях, — продолжал лить яд Агрон. — Литерия нашла свою любовь, Гринделла — свою власть, у Мисти — редкий, почти уникальный дар. А что дали они тебе? Только объедки своего внимания, когда ты становилась неудобной. Диззи смотрела на алые воды, и её глаза, обычно такие добрые, такие живые, начали наполняться чёрными, как кровь, слезами. Ревность, которую она так долго прятала за маской милашки, вспыхнула с новой, невиданной силой. Маг показал ей всё, что она хотела увидеть, всё, что оправдывало бы её будущую жестокость. — Я помогу тебе, — Агрон коснулся её плеча, и его пальцы были холодными, как лёд, как смерть. — Мы заставим их почувствовать ту же пустоту, что чувствуешь ты. Ты больше не будешь слабой. Ты станешь тем закатом, который поглотит их всех. Диззи медленно поднялась с колен. Она ещё не знала, что всё увиденное, лишь искусная замануха Агрона, ложь, сотканная из её собственных страхов. Но яд уже проник в кровь. Когда она вернулась в реальность и снова почувствовала под ногами холодный асфальт, её улыбка изменилась. Она стала зловещей, холодной, жаждущей крови. --- Красивый кулон на груди Диззи светился в такт её участившемуся сердцебиению, когда она вела Маркуса вглубь леса. Ночь была душной, тяжёлой, и луна скрылась за тяжёлыми тучами, словно не желая быть свидетелем того, что должно было произойти. Маркус шёл за ней, самодовольно улыбаясь. С помощью чар, которым обучил её Агрон, Диззи изменила его воспоминания. Он думал, что они помирились, что она простила его. Он не помнил ни той ночи, ни людей, которым её продал. Для него она снова была той самой наивной, красивой и такой желанной девочкой, которой он хотел обладать. Они остановились на небольшой поляне, окружённой вековыми соснами, чьи ветви сплетались над головой, образуя живой, тёмный купол. Маркус притянул её к себе, и Диззи позволила ему это. Она ответила на его поцелуй, холодный, расчётливый, ядовитый поцелуй, в который вложила всю свою горечь, всё своё унижение, всю свою ненависть. Секунды тянулись, как густая смола. Она чувствовала его руки на своих плечах, его дыхание на своей щеке — и знала: он не ждёт удара. Внезапно Диззи резко оттолкнула его. Её лицо, мгновение назад сиявшее любовью, исказилось в гримасе ледяного торжества. — Диззи? Ты чего... — начал было Маркус, озадаченно делая шаг назад. Но она не дала ему закончить. Девушка схватила свой амулет и направила его прямо в грудь мужчины. Кулон вспыхнул ослепительным, нестерпимо ярким алым светом, который, казалось, прожигал ночь насквозь. — Ты думал, обманешь меня, Маркус? — Её голос прозвучал неестественно низко, скрежеща, как металл о камень. — Но знаешь? Я всё же любила тебя. И это — моё последнее «прости». Из кулона вырвались тонкие, похожие на вены, багряные нити магии. Они мгновенно обвили тело Маркуса, обжигая его, проникая под кожу. Его глаза расширились от первобытного, животного ужаса. Он открыл рот в безмолвном крике, но не издал ни звука. Диззи смотрела, не отводя глаз. Она видела, как жизнь уходит из его глаз, как его предательство оборачивается против него самого. В этот момент она не чувствовала ничего, ни жалости, ни боли, ни облегчения. Только странную, пугающую пустоту, которую Кристофор обещал заполнить силой. Когда всё было кончено, и тело Маркуса безжизненно опустилось на сырую траву, Диззи медленно поправила растрепавшиеся волосы. Она коснулась кулона, который теперь светился тёплым, пульсирующим красным светом, как живое сердце. Она больше не была «солнышком» Сильверлейка. Та Диззи умерла здесь, на этой поляне, вместе с Маркусом. Она вышла из леса, стерла с лица остатки слёз и нацепила свою привычную, солнечную улыбку. Первое убийство было совершено. И, к своему ужасу, она поняла, что хочет ещё. --- Маска с каждым днём становилась всё тяжелее. Диззи казалось, что её лицо превращается в фарфоровую оболочку, которая вот-вот треснет от внутреннего давления. Когда она сидела рядом с Литерией или Гринделлой, её подташнивало от их спокойствия и слепоты. Ей хотелось закричать им в лицо, показать амулет, который теперь всегда был тёплым от чужой крови и чужих душ. Но ядовитый шёпот Агрона в голове заставлял её улыбаться ещё шире, ещё ярче, ещё фальшивее. В тот вечер, когда Гринделла, уставшая после тяжёлого дня, спала у неё в гостях на диване, Диззи стояла перед зеркалом в ванной. Она вглядывалась в своё отражение, пытаясь стереть с лица выражение дикой, неуправляемой ярости, которая прорывалась наружу каждый раз, когда рядом никого не было. Пальцы её дрожали, плечи были напряжены. Именно в этот момент дверь без стука распахнулась. На пороге стояла Беверли. Как эмпат, она всегда чувствовала эмоции людей задолго до того, как они входили в комнату, но сегодня, встретившись с таким мощным, почти физически осязаемым потоком злобы, исходившим от подруги, она замерла. — Диззи? — Беверли сделала шаг назад, её лицо мгновенно побледнело. — Боже мой... Что с тобой? Что происходит? Диззи медленно обернулась. Её глаза блестели в полумраке комнаты, и в них не было ни капли прежней теплоты. — Уходи, Бев. Ты пришла не вовремя. У меня просто плохой день. — Нет, это не плохой день! — Беверли сделала шаг вперёд, и её дар эмпатии буквально разрывал её изнутри от той злобы, той ненависти, которая исходила от подруги. — Диззи, в тебе столько ненависти, что она душит меня! Я не могу дышать рядом с тобой! Ты... кого-то ненавидишь так сильно, что готова убить? Или ты уже... — Замолчи! — взвизгнула Диззи, теряя контроль. Она швырнула расчёску в стену, и та с громким стуком разлетелась на куски. — Ты всегда лезешь в чужие души, Беверли! Ты и твои чёртовы «чувства»! Вы все такие правильные, такие чистые, такие святые. Ты думаешь, я не знаю, как вы за глаза смеётесь над моей наивностью? Как вы перешёптываетесь о моих «очередных» ухажёрах? — О чём ты говоришь? — Беверли была напугана до смерти, но пыталась не показывать этого. — Мы любим тебя! Мы никогда не смеялись над тобой! — Это ты... — прошептала Беверли, пятясь к двери. — Убийства в городе... Это ты, Диззи! Я должна сказать Гринделле, я должна... — Ничего ты не скажешь, — голос Диззи стал пугающе спокойным, почти ласковым. — Ты никому ничего не скажешь, потому что просто… замолчишь. Ссора вспыхнула как пороховой склад. Беверли пыталась воззвать к остаткам совести подруги, напомнить ей о годах дружбы, о тех вечерах, когда они пили чай и смеялись до утра. Но Диззи видела перед собой не сестру по шабашу, не ту, кто когда-то успокаивал её после ссор с родителями. Не эмпата, чувствующего чужую боль. Она видела предательницу из видений Кристофора. Врага, который хотел отобрать её новую силу, её новую жизнь, её новую, страшную свободу. Когда Беверли потянулась к дверной ручке, чтобы сбежать и поднять тревогу, Диззи выхватила амулет. Багряная капля вспыхнула зловещим, пульсирующим светом, и комната наполнилась густым, алым маревом. Не давая подруге произнести ни слова, не давая ей даже вскрикнуть, Диззи нанесла удар. Ослепительная алая вспышка оглушила, заполнила каждую клетку комнаты. Беверли не успела даже выставить защиту, её сознание просто погасло под напором тёмной, чужой энергии. Она рухнула на пол, как подкошенная, и замерла. Не умерла. Просто уснула. Тяжёлым, беспробудным сном, от которого Агрон обещал, что она никогда не проснётся, если не подчинится. Диззи стояла над неподвижным телом подруги, тяжело дыша, прижимая ладонь к бешено пульсирующему амулету. Её руки тряслись крупной дрожью, но в глубине души, там, где раньше пульсировала доброта и желание помогать, теперь билось холодное, пугающее удовлетворение. — Прости, Бев, — прошептала она, поправляя кулон на шее. — Но ты сама сказала... ты чувствуешь слишком много. Теперь ты не чувствуешь ничего. Так будет лучше для всех.