Пепел дружбы.

Воздух вокруг лесной поляны застыл. Он стал тяжёлым, вязким, как смола, и каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а ледяной, колючей водой, которая замерзала внутри, превращаясь в тысячи острых игл. Древние дубы, которые помнили Сильверлейк ещё до первых ведьм, до того, как здесь проложили первые тропы и поставили первые дома, казалось, скорчились под тяжестью невидимого купола, нависшего над поляной. Их ветви, обычно устремлённые к небу, теперь жалко свисали вниз, словно деревья молили о пощаде, словно они, живые свидетели столетий, впервые увидели нечто, что заставило их ужаснуться. Это было силовое поле такой плотности, что любая другая ведьма расшибла бы пальцы в кровь, пытаясь пробить эту преграду. Оно переливалось багровыми оттенками, пульсировало, как живое сердце, и от него исходило тепло не живое, а мертвенно-горячее, как дыхание печи, в которой сжигают тела. Но Гринделлу оно пропустило. Не потому, что она была сильнее, нет, она чувствовала, как её собственная магия сжимается, сворачивается в испуганный клубок, едва она коснулась границы купола. А потому, что тот, кто создал эту преграду, хотел, чтобы она вошла. Он жаждал зрителя. Он жаждал её страха. Он хотел, чтобы она видела. Гринделла переступила невидимую черту, и в ту же секунду гул магии, который до этого сотрясал воздух низкий, вибрирующий, похожий на отдалённый раскат грома, сменился оглушительной, мёртвой тишиной. В ней не было даже шороха листьев. Даже ветер, казалось, боялся дышать здесь. Тишина была липкой, неестественной, она давила на уши, заставляя кровь пульсировать в висках с болезненной отчётливостью. Картина, открывшаяся ей, заставила сердце пропустить удар один, два, три, а затем забиться где-то у горла, перекрывая дыхание, заставляя грудную клетку сжиматься в тисках ледяного ужаса. Возле озера стояли два вековых дерева старые, корявые, с глубокими, как морщины столетних старух, трещинами в коре. К их грубым стволам, опутанные чёрными магическими верёвками, которые пульсировали, как живые змеи, как вены, по которым текла не кровь, а сама тьма, были прижаты её подруги. Литерия. Она смотрела на Гринделлу широко раскрытыми глазами, в которых плескался такой первобытный ужас, что Гринделла почти физически ощутила его — он передавался через воздух, через расстояние, через эту мёртвую тишину. Литерия пыталась взглядом предупредить об опасности, её брови были сведены, губы под тканью кляпа шевелились, выговаривая беззвучные слова: «Беги, беги, не останавливайся». Мисти. Её лицо было залито слезами — они текли сами собой, без остановки, оставляя на щеках блестящие, мокрые дорожки. Она не могла их остановить, да и не пыталась. Её тело обмякло в оковах, магические верёвки высасывали из неё жизнь с каждым дыханием, и Гринделла видела, как с каждым вдохом Мисти становится всё бледнее, всё прозрачнее, словно она медленно превращалась в призрака на глазах. Сайхара. Обессиленная, но всё ещё пытающаяся разорвать верёвки с остатками той дикой, звериной силы, которая всегда жила в ней. Её мышцы были напряжены до предела, вены на шее вздулись, лицо покраснело от натуги. Но чёрные путы не поддавались они лишь сжимались, впивались в тело, оставляя на коже красные, воспалённые следы. И Беверли. Она всё ещё находилась в глубоком, колдовском сне голова её была опущена на грудь, волосы свисали грязными сосульками, закрывая лицо. Но даже сквозь оковы сна её лицо искажала гримаса боли, брови сдвинуты, губы сжаты, по щеке застыла одна-единственная, давно высохшая слеза. Она чувствовала даже во сне. Их рты были туго завязаны лоскутами тёмной ткани, пропитанной зельем, подавляющим волю. Гринделла знала этот запах от него отдавало горечью, полынью и чем-то сладковатым, приторным, что оседало на языке липким осадком даже на расстоянии. Литерия, всегда такая величественная и спокойная, сейчас выглядела измождённой под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, губы потрескались, в уголках рта запеклась кровь. Они смотрели на Гринделлу. В их взглядах не было просьбы о спасении. Там был только первобытный, животный ужас и одна-единственная, беззвучная мольба: «Беги! Не дай ей убить тебя!» Гринделла сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Боль была острой, живой она помогала не провалиться в панику, не сломаться под тяжестью этого взгляда, этой тишины, этого ужаса. — Нет, — прошептала она, и её голос, хриплый и тихий, эхом разнёсся по поляне. — Я обещала. Я никогда вас не брошу. Мисти замотала головой с такой силой, что ткань кляпа натянулась до предела, а её волосы разлетелись в стороны. Она не хотела, чтобы Гринделла жертвовала собой. Она кричала без звука, но всем своим существом, каждой клеточкой своего тела. Литерия закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза медленно, тяжело, как последняя капля дождя перед засухой. Она знала, что спорить бесполезно. Знала, что Гринделла всё равно не уйдёт. Знала, что сейчас они все либо умрут, либо выживут, но уже никогда не будут прежними. — Вас? — раздался тихий, до боли знакомый голос за её спиной. — Как иронично, Гринделла. Ты всегда была так щедра на обещания, когда смотрела на нас сверху вниз. Гринделла резко обернулась, и мир на секунду качнулся слишком быстро, слишком неожиданно. Из тени дуба вышла Диззи. Но это была не та девушка, что когда-то веселила их за чаем, краснела от неловких комплиментов и приносила пироги, когда чувствовала, что подруге одиноко. Её кожа приобрела мертвенную, серую бледность такую, какая бывает у трупов, пролежавших в воде несколько дней. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени будто кто-то вдавил ей глазницы кулаками. Взгляд… взгляд был пустым. Таким пустым, что в нём можно было утонуть, потеряться, исчезнуть. В нём не было ни капли той теплоты, которая когда-то согревала их вечера. На её шее сиял амулет Агрона — пульсирующий, живой, ненасытный. Казалось, он бился в такт сердцу или заменял его собой, потому что человеческого сердца в этой груди уже не осталось. Диззи медленно захлопала в ладоши. Этот звук в тишине поляны прозвучал как сухие щелчки ломающихся костей — резко, неестественно, отвратительно. — Я удивлена, — протянула Диззи, склонив голову набок. Её глаза блестели в полумраке — неживым, болотным блеском. — Честно. Я думала, ты проявишь капельку своей знаменитой слабости и сбежишь. Но ты пришла. Наша сияющая Гринделла пришла на помощь своим никчёмным подружкам. — Отпусти их, Диззи, — голос Гринделлы звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь — холодная, закалённая, готовая к удару. — Это между нами. Ты хотела меня — я здесь. Они тебе не нужны. — Хотела? — Диззи рассмеялась — сухо, отрывисто, без капли веселья. Этот смех был похож на кашель курильщика, на хрип умирающего. — О, Гринделла, ты даже не представляешь, как давно я этого хотела. --- В то же время, по ту сторону силового поля, разворачивалась своя, отчаянная битва. Оливер метал в невидимую стену искрящиеся разряды чистой энергии, но каждый удар лишь поглощался багровым куполом, а откат отбрасывал его назад на несколько метров, швыряя о землю. Он кричал от бессилия кричал так, что голос срывался, превращаясь в хрип. Его руки были в ожогах — кожа краснела, вздувалась пузырями, лопалась, но он снова и снова бросался на преграду, пытаясь пробить её хотя бы физически, хотя бы ценой собственной плоти. — Гринделла! — его крик тонул в гудении купола, растворялся, не достигая цели. Для него это было пыткой — видеть её силуэт в нескольких шагах, видеть, как она идёт навстречу смерти, и не иметь возможности коснуться, защитить, закрыть собой. Эвелин опустилась на колени у самого края барьера, впиваясь пальцами в землю. Её магия пыталась найти изъян в плетении, подкопаться под него через корни деревьев, через энергию почвы. Она чувствовала, как силы утекают — капля за каплей, как вода сквозь пальцы. — Это бесполезно... — прохрипела она, и из носа потекла тонкая струйка крови, тёмная, почти чёрная в сумерках. — Купол питается не силой Диззи. Он питается яростью самого амулета. Чем сильнее мы бьём по нему, тем крепче он становится. Она ударила кулаком по прозрачной стене — и тут же отдёрнула руку, обожжённую до волдырей. Кожа на пальцах слезла, обнажая розовую, болезненную плоть. — Мы не можем просто смотреть! — Оливер в очередной раз вскинул руки, готовя заклинание, которое могло выжечь его собственные резервы. — Стой! — Эвелин схватила его за запястье, и он замер, чувствуя, как её пальцы дрожат. — Если ты ударишь сейчас, откат убьёт не купол, а тебя. И ты даже не успеешь попрощаться. Им оставалось только одно, стоять и с ужасом смотреть, как их лидер остаётся один на один с безумием, которое когда-то называлось их подругой. Смотреть и молиться кому? Матери-земле? Предкам? Древним богам, которые давно отвернулись от этого места? Никто не ответил. --- — Ты чувствуешь это? — Диззи сделала шаг вперёд, и трава под её ногами мгновенно почернела и съёжилась, будто её окатили кислотой. — Голос внутри меня сейчас не просто шепчет — он орёт. Он хочет, чтобы этот ритуал завершился. Он хочет твою кровь, Гринделла. Ведьма молчала. Она смотрела на подругу. Не на амулет. Не на тени, пляшущие вокруг. Не на пульсирующий свет, который разрывал тишину. На неё. На ту, кто когда-то приносила ей ромашки. — Литерия считала меня глупой, — продолжала Диззи, и её голос набирал силу, становясь громче, увереннее, ядовитее. — Мисти считала меня слабой. А ты... — она запнулась, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое — слабая, призрачная вспышка той, кого больше не было. — Ты притворная дрянь, которую я ненавижу больше всего на свете. Ты смотрела на меня сверху вниз. Всегда. Как на пустое место. Как на милый аксессуар, который можно поставить на полку и вспоминать, когда захочется себя похвалить. — Это неправда, — тихо сказала Гринделла. Она не кричала. Не оправдывалась. Просто говорила правду, надеясь, что та пробьёт стену безумия, надеясь, что там, глубоко внутри, осталась хоть искра той Диззи, которую она знала. — Ты была нашей подругой. Ты была важна. Всегда. — Неправда? — Диззи рассмеялась, и в этом смехе было столько боли, что Гринделла невольно сжала кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. — А что вы сделали, когда я страдала? Когда Маркус продал меня? Когда я лежала на холодном асфальте и смотрела на звёзды, гадая, за что мне это? Где вы были? — Мы не знали, — прошептала Гринделла, и в голосе её звучало такое раскаяние, такое сожаление, что даже Литерия, привязанная к дереву, закрыла глаза, не в силах на это смотреть. — А должны были! — закричала Диззи. — Должны были знать! Потому что вы — мои сёстры! Потому что вы обещали быть рядом! Но вас не было. Никогда не было, когда это было нужно по-настоящему. Амулет вспыхнул яростным алым светом, отразившись в расширенных, безумных зрачках Диззи. В этом свете она казалась не человеком призраком, монстром, воплощением мести. — Я сохранила жизнь твоим подругам, — голос её снова стал тихим, почти ласковым, и это было страшнее крика. — Не из жалости. А потому что хочу, чтобы ты смотрела на них, когда будешь умирать. Чтобы ты знала — это ты во всём виновата. Твоя слабость, твоя слепота, твоя глупая вера в то, что доброта может всех спасти. — Диззи, посмотри на меня, — прошептала Гринделла, делая шаг вперёд. Её ноги дрожали, но она заставила себя идти. — Пожалуйста. Посмотри на меня не как на врага. Как на подругу. Хотя бы на секунду. Перед глазами Гринделлы вихрем пронеслись воспоминания. Яркие, почти болезненные своей чёткостью. Лето, высокая трава за домом Диззи. Солнце, такое яркое, что больно смотреть оно рассыпалось на тысячи искр в каплях росы. Диззи в светлом платье с ромашками, она смеётся над чем-то и протягивает Гринделле букет. Гринделла моргнула и видение исчезло, оставив после себя только горечь и пустоту. — Я всё понимаю, — она сделала ещё шаг, игнорируя жар, исходящий от амулета. Игнорируя, как воздух вокруг неё плавится и дрожит. Игнорируя, как слёзы текут по щекам, обжигая кожу. — Я знаю, как это больно — чувствовать себя невидимкой, когда внутри всё кричит. Знаю. Но мы были рядом. Всегда. Ты просто не хотела этого видеть. Литерия и Мисти за спиной Диззи издали приглушённые звуки, что-то похожее на всхлипы, на стоны, на попытки закричать. Их глаза наполнились ужасом: они видели, как багровое сияние вокруг амулета становится всё плотнее, превращаясь в настоящие языки пламени, готовые вырваться наружу, сжечь всё живое на этой поляне. — Но это не ты, Диззи! — выкрикнула Гринделла, и голос её сорвался, превратившись в крик. — Ты отдаёшь свою душу этому куску камня! Ты забирала чужие жизни, но свою уже не вернуть. Никто не вернёт тебе тебя, Диззи! Никто! Диззи замерла. Её пальцы, сжатые в кулаки, задрожали мелкой, нервной дрожью. На секунду на одну крошечную, призрачную секунду в глубине её зрачков мелькнуло что-то похожее на узнавание. На ту самую Диззи, которая когда-то пришла к Гринделле с пирогом, потому что «почувствовала, что тебе одиноко». На ту, кто умела любить без условий, кто верила в доброту, кто не знала, что такое ненависть. — Человеком? — переспросила Диззи, и её голос на мгновение лишился потусторонней мощи. Он стал тонким, слабым, почти детским. — Люди слабы, Гринделла. Люди позволяют себя топтать. Люди плачут в переулках от бессилия. А вы... вы даже не заметили, как я сломалась. Вы все видели только мою улыбку. Только мою готовность помочь. Но никто ни разу не спросил: «Диззи, а как ты сама? Как ты?» Она замолчала. Слёзы текли по её щекам, чёрные, густые, смешанные с сажей и кровью. Но глаза оставались пустыми. В них не было жизни. — Теперь я сильная, — прошептала она. — Теперь я та, кого боятся. Теперь вы меня наконец заметили. И никогда не забудете. Гринделла резко вытерла слезы рукавом, грубой тканью, пропахшей дымом и гарью. И в её взгляде — ещё секунду назад полном боли, сострадания, отчаяния вспыхнуло нечто иное. Это была не просто ярость. Это была холодная, ледяная решимость, рождённая отчаянием, выкованная из боли. — Нет, Диззи, — голос Гринделлы стал твёрдым, как сталь, как клинок, вынутый из ножен. — Теперь я действительно всё вижу. Диззи открыла рот, чтобы снова начать свою тираду о брошенности и одиночестве, о том, как мир жесток, а люди — слепы, но Гринделла не дала ей вставить ни слова. — Заткнись! — выкрикнула она, делая стремительный шаг вперёд. — Просто заткнись! Ты твердишь, что мы тебя бросили? Что мир был к тебе жесток? А ты сама? Ты всегда была ведомой, Диззи. Сначала ты заглядывала в рот любому ничтожеству в баре, лишь бы оно сказало тебе, какая ты прекрасная — и ты верила, потому что тебе не хватало любви. А теперь стала послушной игрушкой куска проклятого камня. Ты как была слабой так и осталась. Только теперь ты опасная слабая. Диззи попятилась. Её лицо исказилось гнев смешался с чем-то похожим на испуг, на непонимание, на осознание того, что её слова больше не работают. — Ты не достойна моих слёз, — продолжала Гринделла, и голос её звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты вычеркнула годы нашей дружбы. Все те ночи, когда мы прикрывали твою спину. Все наши общие тайны. Смех. Слёзы. И ради чего? Ради обид, которые ты сама себе придумала? Если ты не помнишь ничего хорошего — значит, той Диззи никогда и не существовало. Ты — не моя подруга. Ты — чужой человек, который занял её тело. И она бросилась вперёд. Не используя заклинания на расстоянии нет, она неслась на врага с решимостью сокрушить его физически, всем телом, всей своей болью, всем тем, что ещё оставалось от её разбитого сердца. Диззи, чьи руки уже искрили чёрным пламенем, пытаясь направить амулет, закричала: — Сгори! Но луч, который должен был испепелить Гринделлу, не вырвался. Вместо этого произошла лишь слабая, жалкая вспышка — и всё. Амулет захлебнулся собственной силой, не в силах её контролировать. Гринделла, наплевав на искры, обжигающие ей кожу, на боль, которая разрывала мышцы, врезалась в Диззи всем телом, сбивая её с ног. Они повалились на выжженную траву, и Гринделла, оказавшись сверху, прижала подругу к земле. В её движениях не было изящества, только ярость и отчаяние. Одной рукой она заблокировала руки Диззи, а другой мёртвой хваткой вцепилась в амулет. — Это. Не. Твоё, — прорычала Гринделла, чувствуя, как чёрная магия камня пытается прожечь её ладонь. Боль была невыносимой острой, жгучей, как если бы она схватилась за раскалённое железо. Но она не отпускала. С диким криком — в котором смешались боль, ярость, отчаяние и любовь — она рванула золотую цепочку. Кожа на шее Диззи покраснела, и амулет оказался в руке Гринделлы. В ту же секунду силовое поле над поляной вздрогнуло и пошло трещинами, как лёд под ногами. Пространство вокруг Гринделлы исказилось. Реальность треснула, и из этих трещин хлынул багровый, густой туман, подобный крови. Он закрутился вокруг неё, окутывая, сжимая, и когда он рассеялся, Гринделла оказалась в ином мире — бескрайнем горизонте, залитом кровавым светом, где не было ни неба, ни земли, только бесконечная пустота и боль. Из марева, сотканного из теней и страданий, вышел Агрон. Его фигура была огромной, древней, пугающей. В его глазах горело то самое пламя, которое он обещал Диззи, холодное, беспощадное, вечное. — Гринделла, — его голос вибрировал в её голове, проникая под кожу, в кости, в самую душу. — Сильнейшая ведьма своего поколения. А ты тратишь свой дар на то, чтобы склеивать разбитые черепки. Ты не спасаешь — ты отсрочиваешь неизбежное. Он взмахнул рукой, и Гринделлу накрыло воспоминание — не её, а то, которое Агрон вытащил из самых глубин её души, искажённое, подкрашенное его ненавистью. Она увидела себя со стороны. Тот день. День раскола. Рудия стоит перед ней, её лицо искажено ненавистью, и голос её звучит как приговор. «Ты слишком глупа для лидера, Делла, — шипит Рудия. — Ты просто жалкая эгоистичная девчонка, которая не умеет ничего, кроме как раздавать обещания, которые не может сдержать». Гринделла смотрела на это, и внутри неё что-то сжалось. Было больно. Очень больно. — Они никогда не уважали тебя, — Агрон подошёл ближе, его тень накрыла её, и Гринделла почувствовала холод. — Они считали твою доброту слабостью, а мудрость — трусостью. Но ты можешь изменить это. С моей силой ты сможешь держать их в узде. Ты станешь не просто лидером, ты станешь их богиней. Они будут бояться тебя. А страх — это единственное, что понимают такие, как они. Гринделла молчала. Внутри неё боролись два голоса — один шептал: «А вдруг он прав? Вдруг это действительно выход?», другой кричал: «Не смей. Не становись ею». — Мы так похожи, — продолжал Агрон, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Меня тоже не ценили. Мои старания обесценивали. И я отомстил. Я стёр в порошок каждого, кто смотрел на меня свысока. Он шагнул ближе, протягивая руку — бледную, длиннопалую, как у мертвеца. — Возьми силу. И ты никогда больше не будешь страдать. Кровавый мир снова дрогнул. Агрон решил нанести последний удар, по самому больному месту. По её дружбе. Гринделла увидела залитую солнцем веранду, ту самую, где они так часто пили чай. Там сидели Литерия и Мисти. Тери, смеющаяся над чем-то, гладила пушистого кота дорогого, персидского, с ленивыми, наглыми глазами. Мисти целовала его в макушку. — Гринделла эгоистка, — со смешком произнесла Литерия. — Она делает вид, что всё хорошо, но без нас она бы давно утонула. Если бы она исчезла мы бы даже не заметили. Только вздохнули бы с облегчением. — Согласна, — кивнула Мисти. — Иногда я думаю, что она просто использует нас. Ей нужна не дружба, а подчиненные. Мы для неё как куклы. Ей нужна драма и она устраивает ее, используя всех в своих целях. Внутри Гринделлы что-то болезненно сжалось. Горячая, густая слеза почти сорвалась с её ресниц. Агрон уже торжествующе улыбался, ожидая вспышки ярости, ожидая, что она сломается. Но вдруг Гринделла тихо рассмеялась. Сначала это был едва слышный выдох, потом, смех, чистый, светлый, не имеющий ничего общего с той тьмой, что окружала её. Она подняла голову, и в её глазах, вместо отчаяния, вспыхнул холодный, пронзительный свет истинной магии не той, что даёт амулет, а той, что живёт в сердце. — Красивая попытка, Агрон, — сказала она, и голос её окреп, стал твёрже камня. — Но ты не знаешь тех, кого я люблю. Литерия моя сестра, мы с ней родственные души. Она никогда не предаст меня. А Мисти, у неё ужасная аллергия на кошек. Она бы не просидела с ней и минуты. Она бы чихала, кашляла, слезилась. А здесь, ни чиха, ни вздоха. Видение перед ней начало мерцать и осыпаться, как гнилая, старая ткань, разваливаясь на глазах, превращаясь в пепел. — Ты думаешь, что месть сделала тебя великим? — Гринделла сделала шаг навстречу тени, и в её глазах горел огонь — такой яркий, Агрон на мгновение отступил. — Она сделала тебя рабом. Рабом своей боли, своей ненависти, своего одиночества. Я никогда не стану тобой. Моя сила не в страхе. А в том, что даже в самые тёмные времена у меня есть те, кто останется со мной. И ты не сможешь это отнять. С оглушительным звоном, похожим на треск ломающегося стекла, багровый мир рассыпался на тысячи осколков. Гринделла глубоко вздохнула, обнаружив себя снова на поляне. Сердце всё ещё бешено колотилось, но разум был чист. Как никогда. --- Диззи, лишившись источника силы, выглядела жалкой. Она лежала на земле и пыталась вскочить, её пальцы судорожно скребли по выжженной траве, ногти ломались, оставляя кровавые следы. В глазах металось безумие. — Верни... это моё! — прохрипела она. — Верни, слышишь?! Оно моё! Только я достойна! Но прежде чем она успела сделать рывок, воздух за её спиной сгустился. Из тени выступила Хизер. Её магия крови, холодная и беспощадная, сковала движения Диззи. Тело предательницы замерло, парализованное невидимыми нитями, контролирующими каждую каплю в её жилах. Хизер смотрела на неё без тени жалости. Для неё Диззи была лишь угрозой, которую нужно устранить. Гринделла подняла руку с амулетом. Камень пульсировал, бился в её ладони, как пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. — Всё кончено, — сказала Гринделла, глядя на Диззи. — Ты проиграла. Она сжала пальцы, собираясь раздавить амулет. Но не успела. Артефакт осознал: Гринделла слишком сильна духом, чтобы подчиниться. А Диззи, слишком слаба, чтобы быть достойным сосудом. Она проиграла дуэль. Она позволила отобрать свою силу. Она стала бесполезной. И Агрон решил выполнить последнее убийство. Внезапно, без всякой команды со стороны Гринделлы, амулет сам вырвал энергию из воздуха из земли, из деревьев, из самой тьмы, окружавшей поляну. Гринделла почувствовала, как её руку неестественно вывернуло обратно, к Диззи. Камень вспыхнул так ярко, что ослепил всех на секунду мир превратился в белое, выжженное пятно. — Нет! — закричала Гринделла, пытаясь разжать пальцы. Но амулет прирос к её ладони, пульсируя, как второе сердце, как опухоль, которую невозможно отрезать. Мощный поток огня, вобравший в себя всю ненависть и боль, накопленные за столетия, вырвался из камня. Делла пыталась сопротивляться она дёрнулась, упала на колени, но не смогла остановить. Удар пришёлся прямо в грудь Диззи туда, где когда-то билось доброе, любящее сердце той, кого они знали. Тишину поляны разорвал короткий, захлёбывающийся крик такой, от которого стынет кровь. Магия Хизер развеялась, и безжизненное тело Диззи, охваченное угасающими искрами, рухнуло вперёд прямо к ногам Гринделлы. Она лежала в пыли, её широко открытые глаза, ещё секунду назад полные ненависти, теперь отражали лишь серое, безразличное небо. Волосы разметались по земле, руки были неестественно вытянуты. Амулет в руке Гринделлы вспыхнул в последний раз агонией, отчаянной, жалкой и рассыпался в пепел. Сухой, серый, мёртвый. Пепел просыпался сквозь её пальцы, оседая на теле Диззи, смешиваясь с кровью и землёй. Оливер оказался рядом мгновенно. Он не произнёс ни слова — понимал, что любые утешения сейчас будут звучать фальшиво, как дешёвая актёрская игра на детском празднике. Он просто обхватил Гринделлу за плечи, удерживая её, когда её ноги начали подкашиваться от магического и эмоционального истощения. Она упала бы, если бы не он. Эвелин, чьи движения были чёткими и быстрыми, уже разрезала путы ведьм. Магические верёвки упали на землю и зашипели, растворяясь в воздухе, оставляя после себя только запах серы. Беверли очнулась от колдовского сна, её глаза распахнулись, и она закричала, не понимая, где находится, не помня, что случилось. Сайхара, шатаясь, направилась к подруге, чтобы обнять её. Литерия тяжело опустилась на траву, прижимая руки к горлу, растирая затёкшие мышцы. Мисти, едва восстановив дыхание, помогала встать Литерии, поддерживая её под локоть. Но радости спасения не было. Над поляной висел тяжёлый запах гари и горький привкус невосполнимой потери, который оседал на языке, как пепел. Гринделла чувствовала прикосновение Оливера, слышала обрывки фраз Литерии и всхлипы Мисти, но всё это доносилось до неё словно из-под толщи воды, искажённое, далёкое, нереальное. Мир вокруг превратился в размытое полотно из серых и чёрных пятен, где не было ни красок, ни надежды, только боль. Она смотрела на тело у своих ног и не могла поверить, что эта безжизненная оболочка — та, кто когда-то смеялась с ней до утра, кто приносила ей ромашки и говорила: «Я почувствовала, что тебе одиноко». Не могла. Не хотела. Гринделла медленно опустила веки, желая спрятаться от ужасающей реальности, которая лежала у её ног, дышала гарью и кровью. И в этой темноте, за закрытыми глазами, вспыхнул свет. Она увидела Диззи. Не ту, что смотрела на неё с ненавистью, сжимая амулет. Не ту, что кричала о мести, обещая сжечь всех, кто её обидел. А ту — из их общего прошлого. Лето. Высокая трава за её домом, зелёная, сочная, пахнущая мёдом и солнцем. Ослепительное полуденное солнце, такое яркое, что больно смотреть, оно рассыпалось на тысячи золотых искр в каплях росы. Диззи стоит, обернувшись, в своём любимом светлом платье. Она смеётся, искренне, звонко, запрокинув голову, и ветер играет с её волосами. В руках у неё букет полевых ромашек белых, как первый снег, с жёлтыми сердечками, и она протягивает его Гринделле. «Держи. Ты же любишь ромашки». Этот образ был настолько реальным, что Гринделла на миг почувствовала запах тех цветов — горьковатый, травянистый, живой. И тепло летнего ветра на своей щеке. — Прощай, — едва слышно прошептали её губы. Никто не услышал. Только ветер, который вдруг подул сильнее, словно сама природа вздохнула вместе с ней, провожая уходящую душу. По бледной, испачканной в саже щеке Гринделлы скатилась последняя, горячая слеза. Она упала в пепел, оставив на нём крошечный, влажный, тёмный след, единственное свидетельство того, что она ещё жива, ещё чувствует, ещё не превратилась в камень. Когда Гринделла снова открыла глаза, взгляд её был сухим и твёрдым. Слёз больше не было. Как не было и той девочки, которая когда-то верила, что доброта может спасти всех, что любовь победит, что правда обязательно восторжествует. Девочка, которая верила в безусловное милосердие, сгорела вместе с этой поляной. Осталась только ведьма. Та, что смотрела на тело своей подруги без слёз, потому что выплакала их все. Та, что знала теперь цену правды — и цену лжи. Та, которой предстояло идти дальше — с этим пеплом на руках, с этой болью в сердце, с этим грузом на плечах. Гринделла молча смотрела на небо — серое, низкое, тяжёлое — и думала только об одном: «Я выжила. Но стала ли я от этого сильнее? Или просто научилась лучше прятать свою боль?» Ответа не было. И, наверное, не будет уже никогда. Но она знала одно: жизнь продолжается, и ее история еще не закончена.