Глава 16. Выбор

Граница старого города теперь была просто границей. Никакого фиолетового свечения, никакой давящей тишины, никакого сладковатого запаха, от которого кружилась голова. Обычный асфальт, обычные заброшенные дома, обычное утро, которое пахло бензином, сыростью и чем-то горьким, похожим на прощание. Надин узнала этот запах. Декс стоял у своего нового байка — чёрного, блестящего, с хромированными деталями, которые слепили глаза на солнце. На нём была та самая кожаная куртка, те же джинсы, те же берцы. Из-под ворота виднелась татуировка на шее — закрытый глаз, символ, который больше ничего не значил. Без фиолетовых цветов, без старого города, без проклятия он стал просто рисунком на коже парня, который слишком рано научился быть одиноким. Он не курил. Просто стоял, прислонившись к байку, и смотрел на приближающихся Надин и Руди. Руди шёл слева, держа её за руку — не пряча, не стесняясь, впервые при всех. Пальцы переплетены, ладони тёплые, шаг в шаг. Надин чувствовала его спокойную уверенность — не показную, не агрессивную, а ту, которая рождается, когда перестаёшь бояться потерять. Когда наконец получаешь то, чего ждал всю жизнь. Она сжимала его руку в ответ. Подошли. Остановились в трёх метрах от Декса — дистанция, которую никто не решался сократить. — Хок, — кивнул Руди первым. Без злости. Без вызова. Просто констатация факта — человек, который был, и человек, который уходит. — Брукс, — так же ровно ответил Декс. Его взгляд скользнул по их сцепленным рукам — на секунду задержался, чуть дольше, чем нужно. Но он ничего не сказал. Просто перевёл глаза на Надин. — Ты уезжаешь? — спросила она. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало — не от любви, не от сожаления, а от странного чувства завершённости. Как в финале книги, когда переворачиваешь последнюю страницу и не знаешь, плакать или улыбаться. — Отчисляют, — усмехнулся Декс — криво, по-своему, но в этой усмешке не было прежней горечи. Только усталое принятие. — Сказали, что я «не вписываюсь в образовательную среду». Красивая формулировка для «ты нам не нужен, проваливай». — И ты уезжаешь из города? — уточнил Руди. — А что мне здесь делать? — Декс развёл руками. — Отца нет. Цветов нет. Тайн никаких не осталось. Даже… — он запнулся, не договорив, но договорить было не нужно. Даже её нет рядом. — Декс, — Надин шагнула вперёд, и Руди не удержал её. Просто сжал пальцы чуть крепче, чтобы она знала — он здесь, он рядом, он не исчез. — Я не хочу, чтобы ты уезжал с чувством, что… — Что? — Декс поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то живое — не насмешка, а защитная реакция. — Что ты меня бросила? Что выбрала его? Росс, я не слепой. И не идиот. Ты сделала правильный выбор. — Он перевёл взгляд на Руди, и его губы искривились в усмешке — колкой, болезненной, но честной. — Она плакала из-за меня больше, чем стоило. Не заставляй её плакать снова, Брукс. Иначе я вернусь. И тогда уже не посмотрю, что ты выше на пару сантиметров. Руди выдержал его взгляд. В зелёных глазах не было вызова — только уверенность. — Не придётся возвращаться, — сказал он. — С ней всё будет хорошо. — Надеюсь, — Декс кивнул. Не поверил, но решил отпустить. Он посмотрел на Надин долгим взглядом — изучающим, прощальным, как будто хотел запомнить каждую чёрточку. Её чёрные волосы, разметавшиеся по плечам. Бледную кожу, на которой больше не было фиолетового свечения. Карие глаза — заплаканные, уставшие, но живые. Настоящие. — Ты была лучшей из всех, Росс, — сказал он тихо. — Из всех, кто был у меня. Не пиши всякие желтушные новости, ладно? — Я журналистка, — она попыталась улыбнуться, и это получилось — слабо, с грустинкой, но искренне. — Врать — не моя профессия. — Точно, — Декс достал пачку сигарет, вытащил одну, зажал в зубах. Чиркнул зажигалкой — пламя на секунду осветило его лицо, резкое, красивое, чужое. Глубоко затянулся. Выдохнул дым в сторону, на ветер. — Тогда прощай, журналистка. Пиши правду. Даже если она кому-то не нравится. Он сел на байк, завёл двигатель. Мотор взревел — мощно, уверенно, как в первый раз. Как тогда, на школьной парковке, когда он чуть не сбил её автобус и она подумала: «Типичный кризис среднего возраста, причём с семнадцати лет». Сейчас она смотрела на него и не знала, смеяться или плакать. Декс вынул сигарету изо рта, бросил окурок на асфальт — прямо перед ними, как последнее «привет» или как «прощай навсегда». — Береги её, — сказал он Руди. Не попросил — потребовал. — Всю жизнь, — ответил Руди. Декс усмехнулся — на этот раз не колко, а почти мягко. — Удачи, паренёк, — бросил он на прощание, и это прозвучало не как оскорбление, а как странное, извращённое признание равного. Он газанул, и байк рванул с места, взвизгнув шинами. Надин смотрела, как чёрная точка удаляется по дороге, исчезает за поворотом, смешивается с горизонтом — и чувствовала, как что-то внутри неё отпускает. Не любовь — ту, кажется, она никогда к нему не испытывала. А напряжение. Страх. Ожидание, что сейчас что-то пойдёт не так, что он вернётся, что он сделает больно. Но он не вернулся. Руди молчал. Стоял рядом, держал её за руку, ждал. Надин повернулась к нему. Посмотрела на его светлые волосы, на зелёные глаза, в которых не было ни тени сомнения. На его руку — большую, тёплую, с перемотанным пальцем, который до сих пор болел после финальной игры. И вдруг поняла, что он был здесь всегда. Просто она не смотрела туда, куда нужно. — Ты не боишься? — спросила она. — Чего? — Что я сломаю тебе жизнь? Руди усмехнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Надин, ты ломала мне жизнь с пяти лет. Я привык. Она толкнула его в плечо, он притянул её к себе и поцеловал — прямо посреди дороги, на границе старого города, под солнцем, которое наконец пробилось сквозь тучи. И впервые за долгое время Надин не думала о том, кто смотрит. О том, правильно ли это. О том, что будет завтра. Она просто закрыла глаза и растворилась в этом поцелуе — как в единственном правильном ответе. Рядом, на асфальте, догорал окурок Декса. Последний след человека, который когда-то был ей почти близок, а теперь уезжал навстречу новой жизни, новой боли, новым цветам, которых больше не существовало. Надин открыла глаза, отстранилась от Руди, посмотрела на окурок. — Идём? — спросил Руди. — Идём, — кивнула она. Они пошли прочь от границы, держась за руки — не прячась, не стесняясь, не оглядываясь. И Руди впервые за много лет чувствовал, что может дышать полной грудью. Потому что секрет, который он носил в себе с песочницы, наконец был сказан. И услышан. И принят.